Чёртова Миссис М

      К вечеру на Делмарву опустился невероятный закат, словно заливший всю белизну нового дома Гейл розовыми всполохами. Она потратила весь день на то, чтобы освоиться в нём, Седрик с рабочими и Теннеси перевезли почти все вещи, по крайней мере, на первое время. А пока Гейл таскала в спальню коробочки размером с ладонь (большее не позволяли поднять), она даже понемногу отвлеклась от своего обычного состояния — полного отсутствия каких-либо эмоций внутри, помимо закаменевшей скорби.       Вечером даже удалось накрыть скромный ужин — ещё не вся кухонная утварь подоспела, но Гейл так мало ела, что для неё и это был пир. Теннеси помог освободить мебель от пленок, он постелил хозяевам постель и понемногу стал прибирать ремонтную пыль — старик от переезда явно был в восторге, даже прибавилось сил.       Поднявшись в свою новую спальню, Гейл после водных процедур чувствовала себя ещё более измотанной. Она забралась в постель и села там, ожидая, пока придет Седрик.       Он зашёл, принеся с собой уже ставший привычным легкий сигаретный флёр, бросил на кровать какую-то одежду, объявил, что умоется и тоже ляжет.       — Вот еще что, — остановился он, взглянув на Гейл, прилежно сидящую, сложив руки на коленях. — Здесь есть ещё одна спальня, и если хочешь, я останусь там.       — Нет, — вырвалось у неё даже чуть более резко, чем она хотела.       — Ладно, — покивал Седрик, он скинул легкий пиджак туда же, на кровать, стянул ботинки, наступив на задник, и пошёл в примыкающую ванную.       Прошла, казалось, вечность, прежде чем она все-таки додумала, что именно значило это «нет».       Хотела признавать или нет, но Гейл больше не мыслила себя отдельно от него, и в эту минуту почти изумленно задумалась, как же так. Казалось, только вчера она ненавидела этого человека рядом, и вот, стоило ей на мгновение вынырнуть из океана горя, в котором она тонула, и взглянуть на него ещё раз, как она поняла, что он — единственное, что держит её на плаву. Вроде бы она не испытывала к нему страсти — по крайней мере, такой, какую она знала — слишком уж сильно она была разбита, не испытывала нежности, потому что нежность подразумевала некое покровительство, а Гейл уж точно была полностью под покровительством мужа сама.       Она вцепилась в него зубами, больше всего на свете боясь отпустить, как думала, просто потому, что осталась одна. Потому, что Седрик очень сильно её любил, и она теперь верила в его любовь, а потому доверяла свое спасение. Не от тех, кто пытался её убить, конечно — Гейл была достаточно умна, чтобы понять, что Седрик не в силах спасти её, он себя-то спасти был не в силах — но спасение от того, что душило её изнутри.       Как будто некая сила старательно тянула её в пропасть, а он стоял на краю и держал её за руку. И Гейл знала, что кто угодно мог бы сдаться и отпустить, но только не он. Как будто во всем этом хаосе, в котором она оказалась, оставался короткий луч света, который она пыталась ухватить, который смог бы согреть всё, что внутри неё заледенело и умерло. Но главное, сидя там в постели, Гейл с ужасом осознавала, что все, что она испытывает, ей откуда-то смутно знакомо. Как дежавю, накатывала волна за волной отвратительного понимания, что все эти слова уже приходили ей на ум, только сказанные чужими устами.       Откинувшись на подушки, Гейл в последний раз постаралась отбросить то, что навязчиво давило на подкорку уже не один день, а теперь решило раздавить совсем. Она повернулась на свет, в оконном проеме дрогнула ветка дерева, с которого сорвалась мелкая ночная пташка. И тогда взгляд Гейл упал на подушку прямо около её виска, где в ворохе поблекших рыжих прядей она выхватила глазами одну, тонкую, но совершенно седую.       Без слов повернувшись и уставившись в потолок, Гейл зажала рот ладонью, чтобы не раскричаться от рвущихся наружу рыданий, виски захолодили слезы. Хлопнула дверь, она услышала шаги и поднялась в постели, ощущая себя так, словно кто-то ударил её изо всех сил по лбу, и она не в состоянии была больше собраться. Все, что она сдерживала глубоко в подсознании, хлынуло наружу, и теперь она знала все ответы.       Седрик остановился напротив кровати, одетый в одни шорты и футболку для сна, он бросил одежду на прикроватный столик, зачесал ладонью мокрые волосы и удрученно взглянул на жену.       — Гейл, мне кажется, я физически не вынесу больше ни одного нового созерцания твоих слез, — серьезно сказал он.       — Об этом ты говорил мне, — проскрипела она.       — Что? — нахмурился непонимающе он и сел на кровать около неё.       — Ты говорил мне об этом, — повторила она, схватив его руку.       Седрик непонимающе смотрел на неё, но руки не убрал. Гейл замерла, чувствуя, как кровь стучит в висках, до оглушительного свиста тишина прошибла её сознание, а когда она вновь обернулась на Седрика, уже с трудом разглядывала его сквозь пелену слёз.       — Вот от чего ты просил тебя спасти, — сказала она, подобравшись и взглянув глаза в глаза. — От этой тьмы.       Он понял. Один его взгляд выдал, что Седрик, разумеется, понимал, о чем она, только сказать ему было явно нечего. Но теперь настал её черед говорить.       Всё стало ясно ей, как день, всё, чего она не понимала раньше, встало на места. Каждое слово, что Седрик говорил ей, что пытался объяснить так сбивчиво и стыдливо — всё раскрылось, как на ладони. Она снова расплакалась, как и множество раз до этого, но впервые не о себе. Боль за Седрика застлала глаза, ударив стыдом так сильно, что Гейл почти физически ощутила, как её перебирает по косточкам.       — Прости меня, Седрик, — прорыдала она, чувствуя, как он вновь поднимает её на руки. — Прости меня… Все это мне по заслугам…       Самовлюбленная, жестокая, непробиваемая сука, вот она кто. Пускай не любила Седрика — да пускай бы даже его не знала. Столько раз совершенно сознательно делала больно человеку, который — теперь она на поверку знала — был соткан из боли, и делала это, зная, что является последней ниточкой, связывающей его с жизнью.       — Гейл, — выдохнул Седрик, а в глазах, она заметила, повисла невесомая пелена. — Я давно тебя за все простил, дорогая… ну что ты, не плачь. Ты не виновата ни в чем.       — Это то, что ты чувствовал, — проронила она, глядя вникуда, прижимая руку к груди.       В ужасе осознавая всё то, что такими простыми словами ей столько раз говорили. «Он остался один» — не один, как она думала, а один вот так, как и она — в целом свете. «Ему нужно немного тепла» — не тепла, которое она представляла себе, воротя нос от его близости, а тепла, которое единственное могло спасти жизнь, как ей теперь.       — Вот она какая, эта тьма… — шепотом едва слышно проговорила она, вскинув на него полный слез взгляд. — Седрик, я должна была тебя спасти.       Все было до смешного просто — Гейл не представляла, что было бы с ней, не спаси он её. Не преодолей он гордость и не отплати ей иной монетой — она бы уже умерла от этого горя и одиночества.       — Нет, не должна была, — ответил он, обняв её и посадив к себе на колени. — Я это не сразу понял, Гейл. Но дело в том, что ты не должна была меня спасать. И я не имел права требовать этого от тебя.       Он наклонился к ней, коснувшись губами лба, а Гейл уцепилась за его шею и притянула ближе, поцеловав в висок и пряча лицо, искаженное слезами. Глупо хотелось воздать ему за все теперь, хоть это было и невозможно — вот сколько боли она вложила в человека, который ею был переполнен.       — Как ты это пережил? — задохнулась она шепотом, держась за него, как за спасательный круг.       — Я женился на тебе, — усмехнулся он, не выпуская её из объятий.       Гейл снова вспомнила последние слова матери, которые услышала — конечно, она была права. Гейл и тогда пришла в голову мысль, что мать, быть может, верно решила её судьбу — но теперь она поняла это наверняка. Бесповоротно последние слова Бриджитты врезались ей в память, и сразу в сознание, укрепившись там, укоренившись, как непреложная истина. Гейл закашлялась от слез, а после снова подобралась к Седрику поближе.       — Прости меня, — повторила она вновь. — Седрик, прости меня за все… Обещаю… я буду самой лучшей женой, обещаю, — прорыдала она, взяв его лицо в ладони.       Он все время смотрел на неё так, будто один факт её существования приносил ему невыносимую боль, Гейл понимала уголками сознания, что он её жалеет, но как-то настолько надрывно, что становилось не по себе.       — Ты и так самая лучшая жена, — ответил он.       Гейл копошилась у него на груди, словно стараясь поближе к нему прижаться, Седрик наклонился еще раз, на сей раз почти без стеснения, и впервые поцеловал её сам. Гейл словно обдало безболезненным огнем, захлестнуло волной горячей нежности, сбившей с ног; прикрыв глаза, она сцепила пальцы у мужа за плечами, отвечая на поцелуй с тем же жаром.       Удивительно, но боль, которую она переживала за него, словно выталкивала из неё ту, другую, которая питалась её жалостью к себе. Словно дышать становилось легче, когда она повторяла и повторяла ему слова, которые задолжала очень давно. Гейл не верила, что он в силах её простить, но каждая новая мольба о прощении словно очищала её зачерствелое сердце. Она клялась стать той, о ком он мечтал, в душе не веря, что способна, потому что он заслуживал гораздо лучшего, чем она.       Но Седрик всё принимал. Он прижимал её к себе, Гейл ощущала горячее биение его сердца, и словно сразу ему отдавалась с потрохами, рыдая и раскрывая душу до самого предела. Ни с кем и никогда она не была так честна в своем раскаянии, ни перед кем не бывала доселе такой беззащитной и слабой.       Мучительно покидала её пережитая боль, и не только боль от потери матери — словно открылась зараженная рана, высвобождая все обиды и горе, что Гейл ощущала с самой своей помолвки — а может, и раньше. Она больше не думала, что Седрик присвоил её. Теперь казалось, он впустил её к себе, чтобы вырасти коконом вокруг её неспособного к любви сердца и наполнить его теплом.       Гейл кожей ощущала это тепло, словно рождающееся между ними, не только ощутимое, телесное, но ещё больше тепло, льющееся внутри, казалось, на всё её изувеченное тело, как чудодейственный эликсир, способный залечить все её раны.

***

      Столько раз Седрик, будучи смертельно пьяным, цедил себе под нос ругательства, клянясь, что она пожалеет, ещё пожалеет — и вот, она пожалела, а от его мстительной ярости не осталось и следа. Даже в голову не пришло позлорадствовать, хотелось только укрыть ото всего на свете в своих объятиях и заставить забыть обо всем, что могло глодать её сердце.       Думал расхохочется, гордо вскинув подбородок, и бросит ей под ноги свое прощение, а на деле, стиснул зубы, чтобы не дать воли благодарным слезам, оказывается, простив уже давно.       От нахлынувших так неожиданно чувств все тело налилось жаром, Седрик ненавидел себя за то, что в душе так хотел прервать этот момент душевного очищения низменной телесной близостью, но все равно не смог себя пересилить. Услышав от Гейл столь желанные слова, увидев несмелый взгляд, полный огня, ощутив наконец тепло её губ, поддающихся на поцелуи, на мгновение позволил инстинктам возобладать над разумом.       Она покорно легла затылком на подушки, в таком состоянии Гейл, разумеется, поддалась бы на что угодно, и где-то в глубине сознания Седрика душила мысль о том, что она позволяет это лишь из благодарности. Однако все мысли выбивало из головы с каждым новым ударом сердца, каждая новая клетка тела Гейл, до которой он был допущен, заставляла сжиматься внутренности, словно от удара в грудь.       Отрезвило лишь осознание её хрупкости. В ту секунду, когда от желания потемнело в глазах, а ладонями, которых он не чувствовал, Седрик схватил её за пояс, приподнимая, чтобы добраться до застежки белья, Гейл приглушенно охнула, изменившись в лице. Он тут же вспомнил о переломанных ребрах, едва заживших, замер, словно совершил преступление, осторожно уложив жену обратно на постель.       — Прости, — проронил он в попытке отдышаться, Гейл вновь потянулась к нему, привлекая лечь рядом.       Он позволил себе оставить ещё пару поцелуев на её лице, пока Гейл с виноватым видом заглядывала ему в глаза.       — Я в порядке, — всхлипнула она, напомнив о недавних слезах.       Седрик только покивал, укладываясь рядом, восстанавливая дыхание. Снова, как некогда в больнице, он взял её ладонь, глядя глаза в глаза, поцеловал её и произнес:       — Ты скоро поправишься.       Большего сказать вслух не решился, а по взгляду Гейл не было ясно, о чем она думает. За окном посветлело от вышедшей луны, она будто окатила обоих холодом и остудила пыл и стыд, позволив передохнуть.       Гейл поклялась стать самой лучшей женой, а Седрик так и не придумал, что ещё она могла бы делать, чтобы быть лучшей женой, чем она есть. Она была рядом, и от этого он вдруг становился сильнее стократ. Лежал около нее на подушке, пока Гейл перебирала его мокрые волосы, и чувствовал, что может преодолеть все, что бы ни свалилось. До самого рассвета Гейл не могла уснуть, её как будто что-то толкало изнутри, и она подскакивала раз за разом, будя мужа, проваливающегося в сон. Она глядела в окно, где рассеивались предрассветные сумерки, лёжа на груди у Седрика и выдавая ему всю чушь, что приходила в голову. Он очень терпеливо всё выслушивал, хотя вообще-то был не прочь немного поспать, но откровения от Гейл были до того редки и долгожданны, что он наслаждался.       — Это последнее, что она мне сказала, — шепотом повторила Гейл. — Что она правильно сделала. Это какой-то знак…       — Наверняка, дорогая, — сказал Седрик, гладя волосы у неё на макушке. — Твоя мама не пожелала бы для тебя плохого, ты же знаешь.       Мгновением проскользнула у него в голове мысль о том, что он, быть может, знал Бриджитту не так уж хорошо, как думал. Она была той ещё манипуляторшей, и хоть в самом деле наверняка не желала дочери зла, однако, распоряжалась судьбой Гейл довольно властно.       — Она всё делала ради меня, — проронила, лёжа подбородком на сложенных ладонях, Гейл. — Она всегда так говорила.       Конечно, она так говорила. Седрик и раньше сопоставлял одно с другим, но теперь понимание пришло к нему совершенно ясно.       — Она так проявляла свою любовь к тебе, — сказал он. — Тем, что делала для тебя. Она считала, что сделает тебя счастливой. По-другому такие, как она, не умеют выражать свои чувства.       Гейл хотела казаться независимой, свободной и сильной, но на деле она была просто маленькой девочкой, буквально задавленной агрессивной опекой матери. Потому-то она и не проявляла любви — ни к Седрику, ни к кому в его присутствии.       Она просто не умела этого делать. Сам Седрик вырос в семье, где его любили с самого детства, где всегда показывали свою любовь всеми возможными путями, и это научило его самого любить — а Гейл некому было этому научить. Вся любовь, которую она видела в семье — это стремление быть полезной, а сама Гейл не могла принести никому выгоды.       — Может, и так, — отозвалась она. — Я знаю, что она меня любила, но…       — Редко об этом слышала, — догадался Седрик. — Я понимаю.       Она не стала продолжать, только задумалась над чем-то, а после поднялась, упершись ладонью ему в грудь и посмотрев сверху вниз.       — Знаешь, она рассказала, что ты мне делал подарки.       — Подарки? — переспросил Седрик, отвлёкшись от своих мыслей.       — Да, когда я была моложе, — покивала Гейл. — Дарил украшения… и всё такое. Мать их продавала, чтобы заплатить за дом, а мне даже не давала взглянуть. Подумать только, если бы она не сказала тогда, я бы и не узнала.       Приподнявшись, Седрик вгляделся ей в лицо, словно сквозь пелену воспоминаний.       — А я думал, тебе они не нравятся, вот и не носишь, — проронил он. Гейл смерила его каким-то очень уж печальным взглядом.       — Я так хотела бы посмотреть на то, что ты подарил мне впервые, — грустно сказала Гейл, снова улегшись и машинально тронув яшму, висевшую на шее. Повисла короткая пауза, а после Седрик снова поворошил её макушку и выдал:       — Это был браслет… тот первый подарок, — пояснил он. — Из красного турмалина, с колечком на палец.       Услышав это, Гейл подняла глаза на него, невольно рассмеялась и тут же всплакнула. Седрик привлек её поближе к себе.       — Куплю тебе тысячу таких браслетов, любых, какие захочешь, — вздохнул он.       — Это другое, — покачала головой она. — Это же вроде как первое… твое признание.       — И признаний ещё услышишь тысячу, — пообещал Седрик, укрыв её плечо легким одеялом.       Гейл прикрыла глаза, проваливаясь в сон, который только теперь, почему-то именно после его обещаний, наконец одержал над ней победу.

***

      Седрик почти всегда вставал раньше Гейл, она восстанавливала режим после больницы, где поднимали в восьмом часу утра, а потому отсыпалась за них обоих. Новый дом как будто придал им немного сил, Седрик даже иногда плавал перед завтраком в ледяной воде, после которой приходилось прыгать по дому, завернувшись в полотенце и одеяло сверху. Жить на берегу океана было здорово, он словно служил бесконечным источником сил и для Седрика, и для Гейл, которая на побережье пошла на поправку явно с большим энтузиазмом.       В конце недели после переезда сняли последний гипс и швы с головы, теперь Гейл показано было расхаживаться, что она и делала, правда пока не покидая двора особняка.       А Седрик лишь ощущал, как от сближения с ней растет внутри него сила, которой так недоставало с самой смерти родных. Как будто все теперь было ему нипочем, ничего не страшно. Единственный страх, от которого давно пора было избавиться, теплился где-то на дне, но Седрик со дня на день собирался наступить на горло и ему. Пора было жить новой жизнью, раз уж он её себе объявил.       В первую же неделю обитания на Делмарве Мёллеров навестили Том и Джерард. Они были единственными гостями по той простой причине, что больше никому Седрик ещё не сообщил точного адреса. Даже Вернеру с некой толикой стыда пока не решился назвать свою новую локацию, но Том успокаивал его, что это простая предосторожность.       — Мы ведь определились с тем, что Корсар приглядывает за твоей семьёй давненько, — лениво говорил он, раскуривая сигару на террасе дома.       Вокруг него уже лежали на полу розовые всполохи света, Джерри рядом пил Шардоне, любуясь закатом, а его брат пожелал остаться трезвым.       — Да, это было бы логично… — хмыкнул Седрик, стоящий у стены, скрестив ноги. — Ведь он столько лет держал на крючке отца, теперь прицепился ко мне… Было бы разумно стараться подобраться поближе. Но Вернер? Не слишком ли близко?       — Твой отец любил поверенного как брата, — вспомнил Джерард, мешая вино в бокале. — Были у него причины так себя вести с ним на людях, если бы Салиш его использовал?       — Вообще-то, думаю, нет, — вздохнул Седрик. — Но я многого мог не знать…       Том задумчиво стряхнул пепел и снова занял рот сигарой.       — Салиш ведь сам тебе про контрабанду рассказал, — заметил он. — Считай, подтолкнул к решению… Да и кто еще мог подложить взрывчатку в машину?       Седрик передернул плечами, цокнув.       — Я с этой машиной и сам ничерта не понял, — признался он. — Копы что-то мне объясняли, но я был в такие сопли, что плохо помню… Вроде как бомбу на колесо крепили, чтобы спровоцировать аварию, а задело бензобак, и поэтому рванул ещё и он. То есть, на самом деле я вообще не знаю, чего добивался Корсар с этой взрывчаткой — я-то думал, он хотел убить Гейл.       — Или тебя? — подсказал Джерри.       — Я ему нужен, а вот Гейл — нет, только мне не верится, что он настолько глуп, чтобы уничтожать свой главный рычаг давления на меня, — вскинул бровь Седрик.       На террасе повисла короткая пауза, Том вытащил сигару изо рта, разогнал дым от лица и прищурено выдал:       — Салиш думает, он злился на то, что ты медлишь? А мне вот что-то так не кажется. Ты уверен, что верно понял его цели?       — Нет, — выдохнул Седрик. — Мне нужно еще мнение со стороны, а Вернера я пока не хочу посвящать во все свои мысли…       Он помолчал с пару секунд, когда Том раздраженно откинулся на стуле и смерил его ошарашенным взглядом.       — Только не говори, что ты хочешь привести сюда этого ублюдка Эберштейна! Вот уж кому, а ему точно доверять нельзя!       — Феликс не желает мне зла, я в этом уверен, а голова у него работает иногда даже слишком неплохо, — протянул Седрик. — Придется тебе смириться, Том, он нам нужен.

***

      Гейл удивительно быстро втянулась в жизнь на Делмарве, уже через пару недель ей казалось, что она живет в этом маленьком белокаменном замке уже невесть сколько. Шустро выучила планировку, освоила комнаты и сад, даже съездила вместе с Седриком в магазин, где прикупила кучу мелочей в дом, чтобы его украсить. Теннеси с гордостью привёз откуда-то саженцы смоковницы и занял Гейл на целый день. Она преисполнилась мечтой вырастить в саду некое подобие сада Ацидантеры, и только тогда задумалась над тем, что уже почти привычно расписывает дальнейшую жизнь с Седриком на годы, а не высчитывает дни, как раньше.       С тех самых пор, что между ними произошел тот доверительный разговор, Гейл находилась в некоем подобии предчувствия чего-то. Казалось, они всё выяснили, и её отношение к этому браку, и его отношение к ней, но Гейл то и дело ловила себя на мысли, что всё ещё воздала недостаточно. Дело было не в том, что она ощущала себя ещё что-либо должной Седрику — нет, за всю боль, что она ему причинила, она уже расплатилась сполна — ей теперь как будто хотелось дать ему ещё больше. И она порой замечала за собой мысли, которые пока старательно запихивала куда подальше от простой непривычки, но вовсе не потому, что стала бы противиться им теперь сознательно.       Муж никуда не отпускал её из дома без сопровождения, несмотря на клятвы о том, что все теперь будет хорошо, и никто её не тронет — и потому почти весь досуг она проводила с Седриком. В один из самых жарких июльских дней он повёз её на прогулку, по дороге возбужденно рассказывая о поездке на Нантакет с семьёй, которую они совершили около года назад. Это был последний экстремальный отдых Седрика перед аварией на планере, а из рассказов мужа Гейл уже поняла, что экстрим он любил почти так же, как любил её. Разумеется, до всего случившегося.       — Тебе тоже понравилось бы, — кивал он, выруливая с шоссе, а Гейл наблюдала за тем, как изящно он держит руль, напрягая мышцы на руке.       Седрик не водил, пока не подлечил колено, и это зрелище тоже стало для Гейл неким символом нового него. Уверенного, смелого, красивого него.       — Там такие волны, ледяные! Сбивают с ног, аж дыхание перебивает! Но это нечто, — расписывал Седрик.       — Сомнительное удовольствие, — усмехнулась Гейл. — Куда это мы приехали?       — Сейчас покажу, — сказал Седрик и вышел из машины, чтобы затем незамедлительно открыть дверцу и подать руку жене.       Гейл оделась даже со стилем, от чего уже отвыкла за время болезни, но поймала себя на мысли, что после злополучного взрыва будто подсознательно не могла больше надевать на себя черные вещи — каждый день она теперь была в чем-то светлом, будто напитавшись от нового дома.       — Это аэродром? — осознала она изумленно, выходя на открытое пространство и обозревая новую локацию.       — Ты была права, — сказал Седрик, взяв её под локоть. — Я слишком много сдаюсь. Теперь я, например, сдался и решил бросить планер, который вообще-то очень любил.       — Э, нет, — кашлянула Гейл. — Планер ты бросил правильно, это просто какой-то хитросделанный способ покончить с собой!       Седрик рассмеялся, а после подал ей ладонь и повел по обширному засаженному газоном полю. Впереди Гейл увидела сияющее в солнечных лучах белоснежное нечто, распластавшееся на земле.       — Седрик, ты разлюбил меня и теперь за все мои грехи решил убить?! — ахнула она, застыв посреди пути. — Я в эту штуку не сяду!       — Да брось ты, — поморщился он. — Если уж даже я готов преодолеть свой страх, тебе и подавно бояться нечего. Вперед, тебе понравится.       Он подвел её к планеру, и Гейл увидела, что тот и вправду был прицеплен на тоненькую веревочку (шириной с канат) к стоящему неподалеку самолету. Смех да и только! Седрик протянул ей руку, садясь на свое сидение, Гейл сглотнула несколько раз и уселась рядом с ним, над ней опустился купол из сомнительного качества стекла. Перед Седриком была панель с кучей круглых табло, пара ручек и ни одного, мать его, руля!       — Готовы? — спросил голос по рации, Седрик быстро ответил «да», хотя на готового не походил.       — Я не готова! — возопила Гейл, но самолет медленно двинулся вперед, а спустя пару секунд канат натянулся, потащив за собой планер.       Взмывая вверх, Гейл сначала жмурилась, потом нерешительно стала оглядываться по сторонам. Полет не был таким уж страшным, она просто неслась, будто на обычном самолете, и Гейл начала уже было усаживаться поудобнее, чтобы разглядеть, что под ней, но тут голос по рации сообщил, что готов отсоединить лебедку.       — Готов, — ответил Седрик в рацию, а Гейл даже не успела ничего спросить, когда он нажал какую-то кнопку на панели, и канат впереди резко отлетел от борта планера.       — Боже, — проронила Гейл.       Планер медленно, но набирая обороты, стал падать, его подхватывало потоками воздуха, Седрик потянул какую-то ручку на себя, и судно стало заваливаться на одно крыло. Гейл завизжала на всю кабину, из рации донесся смех, Седрик рядом с ней тоже заулыбался, непонятно чему.       — Мы сейчас разобьемся! — заверещала она, глядя, как горизонт меняет землю и небо местами.       — Не в этот раз, — покачал головой Седрик, крепко вцепившись в ручки и прикрыв глаза. — Как тебе такая турбулентность, Гейл?       — Боже мой, боже мой, боже мой, — лепетала она, вцепившись одной рукой в подлокотник, а другой — в локоть Седрика.       Повернувшись на него в один из тех моментов, когда планер снова встал на крыло, она крикнула:       — Седрик, мне страшно!       А он повернулся на неё, виновато улыбнувшись, и тихо, чтобы не расслышали по рации, ответил:       — Мне тоже, — и стал выравнивать планер, глядя на землю.       Гейл вжалась в сидение, одновременно силясь не верещать от ужаса и одним глазком разглядывая пейзажи под собой — невероятно красивые холмистые ландшафты, кромку воды у берега, мелкие домишки и лесной массив, зеленеющий на горизонте. Она стискивала плечо Седрика всё крепче каждый раз, как планер снова заваливался, а он только смеялся, и Гейл лишь ощущала, как напрягаются мышцы на его руке, когда он выводил судно из очередной воздушной ямы.       — Красиво? — спросил он, отпустив на мгновение ручку, и планер просто ухнул вниз, словно подстреленный.       — О боже, да! — проорала Гейл, которую подбросило к потолку. — Господи, как можно любить этот ужасный транспорт?!       — Не знаю, как можно его не любить, — улыбнулся Седрик, на глазах которого выступили слёзы.       — Ты очень смелый человек, Седрик! — крикнула Гейл, снова зажмурившись. — Наверное, ты даже псих!       — Правда? — усмехнулся он, а после наклонился и цепко поцеловал её в шею, заставив подпрыгнуть от неожиданности.       Ручка, которую он бросил, сама поехала вбок, и планер, словно повторив за хозяином, навалился на крыло, выбив из груди Гейл ещё один истошный вопль. Она от безысходности схватилась за шею мужа, буквально повиснув на ней, вцепилась в его плечи, Седрик вскинул голову, и в тот момент, когда коснулся губами её губ, не глядя вывернул ручку, заставив планер выровняться. Гейл только и смогла, что ошарашенно выдохнуть, уткнувшись носом Седрику в плечо.       Рация сообщила, что пора на посадку, он мягко стал опускать птицу к земле, и уже через полминуты Гейл с облегчением почувствовала, как шасси задребезжало по неровной почве.       Дыхание медленно восстанавливалось, Седрик откинулся на спинку своего сидения, расхохотавшись и закрыв лицо руками.       — Господи, думал, никогда больше не смогу этого сделать, — простонал он сквозь смех и слёзы. — Вот же идиот… Гейл удивленно повернулась на него.       — Зачем сел в эту штуку, если боялся, что не готов? — изумилась она.       — А как иначе, Гейл? — грустно спросил он с улыбкой. — Я всё время чего-то боюсь, садиться в планер, браться за работу отца… боюсь, что не смогу тебя защитить. Но я всё равно буду это делать, страх — не самое важное.       Промолчав на это с мгновение, Гейл, неизвестно зачем, тихонько ответила:       — А я боюсь, что больше никогда не почувствую себя счастливой.       — Я тоже этого боюсь, — сказал Седрик. — Но всё равно буду делать всё, чтобы ты была счастлива.       — Почему ты всё ещё хочешь делать это для меня? — не выдержала Гейл, прищурено глядя на него, а в глазах вопреки всему собрались слёзы. Седрик посмотрел на неё так, будто она сказала ужасную глупость, а после рассмеялся, хоть во взгляде его и плескалась ещё не сошедшая тоска.       — Так люди обычно любят друг друга, — просто ответил он. — Хотят сделать счастливыми. Не знала?       — Но я сделала тебя несчастным, — вырвалось наконец у Гейл то последнее, о чем она никак не могла себе не лгать.       — Вовсе нет, — качнул головой Седрик. — Несчастным меня сделала эта штука, — усмехнулся он, погладив по панели управления. — А ты всё исправила, Гейл.       — Но я не хотела, — почти прошептала она, не понимая, как же так. Он развеял её сомнения.       — А теперь ты хочешь? — спросил Седрик.       — Хочу.       Просто раздалось как будто откуда-то из воздуха, потому что с губ Гейл уже через мгновение уже не могло донестись ни звука. Она неуклюже перебирала ногами по кабине, перебираясь ближе, на колени к мужу, отвечая на поцелуи, которых было теперь все время мало. Ещё не до конца оттаяли внутренности, закоченевшие от страха на виражах, а уже поверх всего этого холода лился согревающий свет.