Я тебя сберегу

      Мэл закрывает входную дверь, чувствуя себя абсолютно измотанным. После вчерашнего концерта во Львове он, как всегда, долго не мог уснуть — эмоции и энергия переполняли. Поспал всего каких-то два часа, когда его разбудил будильник, а затем для верности и Артем, чтобы они не опоздали на утренний поезд. Затем еще пять часов в дороге, где нормально поспать все равно не удалось…       Мэл чувствует себя разбитым и опустошенным, глаза просто слипаются. Бросает рюкзак в прихожей, сбрасывает обувь и сразу же идет в спальню с единственным желанием завалиться на кровать и проспать до самого вечера — выспаться за все бессонные ночи и насыщенные работой дни. Едва переступив порог, сразу ощущает его присутствие. Никита здесь, как и в тот вечер, когда Бочаров убедился в его существовании, как и пару вечеров до этого…       — Привет, — бросает Костя, проходя к окну и открывая его, впуская прохладный воздух. Уставший мозг даже не замечает, насколько это странно — приходить домой и здороваться с призраком.       Удивленный Никита молча провожает Бочарова взглядом и наблюдает за тем, как тот стаскивает с себя толстовку и, так и не раздеваясь полностью, забирается в постель. Алексеев сбрасывает с себя оцепенение и нажимает две клавиши подряд. «До», «ре» — получается что-то вроде «привет».       Костя улыбается уголком губ — конечно, он понял.       — Где ты был вчера утром? Я думал, что тот наш разговор мне просто приснился... — протягивает он, глядя на пустое кресло у синтезатора сквозь полуприкрытые веки. Странно, еще день назад его пугало неожиданное появление призрака в квартире, а сейчас он чувствует себя расслабленным, словно так всегда и было.        Никита неуверенно проводит пальцами по клавишам, лишь слегка нажимая на них, вызывая легкую мелодию — сплетение случайных нот.       Мэл вспоминает, как сам тогда вечером бросил: «Не знаю, как мне теперь спать, зная, что за мной наблюдают». Он просто выразил свои смешанные чувства, не задумываясь над тем, как эта фраза может быть принята Алексеевым.       — Прости, если обидел тебя, — произносит парень, открывая глаза и садясь на кровати.        Никита удивленно смотрит на него — Мэловин всегда выглядел таким беспристрастным, словно его не волновали ничьи чувства, уж тем более малознакомого призрака... Алексеев чувствует, как его существо затапливает чувство нежности и благодарности к нему.        — Тебе некуда идти? — внезапно интересуется Мэл.       Низкая «до» разносится по комнате. Никита больше не имеет никакого желания возвращаться в свою старую квартиру, в которой его бабка наводит порядки, словно она хоть когда-то была частью его жизни и имеет какое-то право распоряжаться его вещами! Его последнее пристанище — Костя, и в его квартире он чувствует себя дома больше, чем когда-либо чувствовал в своей собственной.        — Оставайся, — тихо произносит Костя, закрывая глаза — сил сражаться со сном больше нет.        Перед тем, как провалиться в темноту подсознания, он ловит себя на мысли о том, что рад присутствию Никиты. И если бы его здесь вдруг не оказалось, он, скорее, был бы разочарован… Весь вчерашний день Костя то и дело мыслями возвращался к Алексееву и тому безумно странному разговору через синтезатор, пытаясь понять, что же все-таки привело его призрак именно к нему, что такое важное он должен был ему сказать, что из-за этого… завис между мирами, как бы пафосно это не звучало даже в голове. Любопытство было смешано с грустью — ведь что бы Никита не сказал, по сути, это ничего не изменит… Это не вернет его назад. Наоборот, как только он закончит свои незавершенные дела здесь, он уйдет навсегда… Для всех он и так уже ушел навсегда.       Для всех, кроме Мэловина… Почему-то…              — Слушай, в тот день, когда… ты спас меня от машины, там в кафе я внезапно вспомнил, что мне снилось той ночью… — задумчиво протягивает Мэл, как и тогда крепче сжимая ладонями чашку с горячим кофе. Он сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, наблюдая, как солнце клонится к горизонту, заливая комнату мягким золотисто-оранжевым светом. От воспоминаний о том дне яркий свет на мгновение меркнет, меняясь серостью и сыростью дождя. — Тот парень из сна — это ты?       Алексеев удивленно распахивает глаза — так вот что тогда вспоминал Костя! Вот почему у него было такое растерянное и вместе с тем испуганное лицо. Он видел сны о нем? Но как? Он ведь никогда не был с ним знаком…       — Что ты видел?! — восклицает Никита, забывшись. Как задать этот вопрос клавишами? Нажимает «ре диез» — «я не понимаю».       — Черт, действительно, откуда тебе знать, что мне снилось, — укоряет себя за глупость вопроса Мэл, задаваясь вопросом, кого вообще он представляет в образе Никиты, разговаривая с пустотой. Делает еще один глоток кофе, когда в голову приходит ясная и до смешного простая мысль — он ведь может просто спросить. — Вьющиеся каштановые волосы и темно-карие глаза, верно?       Алексеев вздрагивает — Костя и вправду видел его в своих снах? Но как такое возможно? Растерянно нажимает на «до», быстро прокручивая в памяти тот день и ночь перед ним. Где он тогда был? Что делал? Никита не помнит. Последнее, что остается ярким в его воспоминаниях — это как он сидит на полу возле стенки в этой самой комнате, тени постепенно исчезают, уступая рассвету, а Мэловин мирно спит после безумной ночи. А потом — пустота, будто Алексеев сам уснул или отключился. Могло ли быть такое, что его душа или его… призрак пошел прогуляться в Костины сны? Сумасшедшая идея! И все же… как иначе объяснить его сновидения?       — Хорошо, — улыбается Костя, попивая кофе, — теперь я хоть буду знать, как ты выглядишь… выглядел…       Бочарову становится неловко — как говорить о Никите: в настоящем или прошедшем времени? Что, если и то, и другое его ранит? Мэл не может понять, почему это так важно, почему он считает это важным, просто чувствует. Какую-то странную связь между собой и Алексеевым.       Никита улыбается. Черт, ему до безумия сильно хочется, чтобы Костя мог видеть его. Его каштановые вьющиеся волосы и темно-карие глаза. Чтобы мог убедиться, что видел именно его в своих снах. Хочется сидеть рядом с ним на полу, касаясь плечами, пить кофе и наблюдать за солнцем, ныряющим в облака на горизонте. До помешательства сильно хочется его касаться…       — Но как это возможно? — на лице Мэла снова появляется озабоченное выражение, словно он не может сопоставить пазл в своей голове. — То, что мне снилось, слишком напоминает то, о чем рассказала Настя… Но я ведь тебя не знал… даже не видел никогда…       — Ты видел меня, — тихо произносит Никита, грустно усмехаясь. — Просто ты никогда не обращал внимание.       — Жаль, что наше общение происходит только в одну сторону, — вздыхает Костя, делая еще несколько глотков кофе, который уже начинает остывать.       Внезапная идея стрелой пронзает мозг. Если он каким-то образом сумел проникнуть в его сны, возможно, он может что-то Мэловину и показать. Алексеев не понимает, откуда ему это известно, но убеждение в правильности этой мысли растет с каждой секундой. Чувствуя дрожь в пальцах от взволнованности, он нажимает на «фа-диез».       — Возможно? — удивляется Бочаров, а затем хмуриться. — Хочешь сказать, есть другой способ?       Никита кивает головой, выпуская на волю привычную ноту «до».       Костя не понимает, как, но чувствует возбужденность призрака — словно воздух начинает электризоваться, и в нем повисает ожидание чего-то. Эти чувства, словно волна, ударяют его в грудь, заставляя чувствовать то же самое. Любопытство выходит на первый план.       — Ты можешь написать?       Высокая «си». Нет, Алексеев уже пробовал взять в руки ручку, но ничего из этого не выходило. Каким-то странным образом он мог прикасаться только к клавишам синтезатора и… рукам Кости.       Мэл снова хмуриться, перебирая другие варианты.       — Показать?       Никита перебирает пальцами, поочередно нажимая на «фа», «соль», «ля», «си», будто по слогам разбирает слово.       — По-про-бу-ю, — одними губами шепчет Костя, глядя, как невидимая для него рука Алексеева нажимает на клавиши. Он не знает, как ему удается так точно трактовать его ответы, но уверен в их правильности.       Бочаров по-прежнему не видит Никиту, но ощущает, как что-то меняется. Словно дуновение ветра…. Мэл понимает, что тот встает и подходит к нему, а затем опускается на пол напротив него, чувствует на себе его взгляд и пытается представить перед собой того кареглазого парня из сна. А затем ощущает легкий холод в области правой руки, но не больше. Будто Алексеев лишь спрашивает…       — Ты просишь разрешения прикоснуться ко мне? — сглатывая, интересуется Костя, хотя, кажется, и так уже знает ответ. Ему даже не нужна сейчас нота «до». Он нервно усмехается уголком губ, отчего эта усмешка получается несколько кривоватой. — Раньше тебе не нужно было разрешение.       Никита чувствует, как лицо заливает краска. Для Мэловина обмен энергией через прикосновения и объятия был очень важен, он даже упоминал об этом как-то в одном из интервью. Наверняка ему не очень нравится, когда кто-то делает это без его разрешения, а Алексеев несколько раз пренебрег этим…       Костя снова усмехается, на этот раз в его глазах Никита ловит лукавые искорки.       — Я прямо вижу, как ты смущаешься, — но тут же кивает с серьезным выражение лица, — да, ты можешь ко мне прикоснуться.       Пальцы дико дрожат от волнения и страха, но Алексеев медленно опускает свою руку на руку Мэловина. Сразу же ощущает легкий электрический разряд, пробегающий по коже и, судя по тому, как вздрагивает Костя, он наконец ощущает его тоже. В этот момент Никите кажется, что внутри него взрываются фейерверки или даже больше — целые звезды или галактики… Невероятные ощущения держать его за руку, которую он не отдергивает и не убирает в испуге.       Алексеев несколько раз глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться и унять дрожь в пальцах. Закрывает глаза и нехотя вызывает в памяти картинки той злополучной ночи…       Рассеянный свет фонарей, моросящий дождь и холодный ветер, последние троллейбусы и трамваи, одинокие машины... Шаги, отдающие эхом по пустых дворах, тихая музыка, доносящаяся из наушников. Три фигуры, пытающиеся укрыться от тусклого света фонаря в тенях, сдавленный крик о помощи, внезапная тишина в ушах… Его собственный крик и последовавшая перебранка, а затем… резкая ослепляющая боль в животе, страх и холод, расползающиеся по телу. Падение, удар, снова резкая боль в позвоночнике, недостаток воздуха в легких… И мутные темные потоки дождя, смешивающиеся с кровью…       Алексеев вздрагивает и вырывается от воспоминаний, будто выныривает из глубокого дна на поверхность, где наконец может дышать. Чувствует на лице мелкие капельки холодного пота — он словно еще раз испытал собственную смерть. Ловит испуганный взгляд серых глаз Кости и понимает, что только что он видел то же самое. Этот взгляд блуждает по пустоте, пытаясь найти его, Никиту, но не находит.       — Я видел это в том сне… — выдыхает Мэл. Яркая картинка все еще стоит перед глазами, а холодные капли дождя будто все еще падают на кожу. — Мне так жаль…       Ком подступает к горлу — Костя просто не знает, что сказать. Никаких слов не будет достаточно, все они останутся пустыми… Не смогут описать то глубокое щемящее чувство сожаления и грусти, которое он испытывает. Пусть они никогда не были знакомы, оставаться равнодушным к тому, что только что увидел и сам пережил, он просто не может. Неожиданно сам для себя Мэл крепко сжимает невидимую, но вполне осязаемую ладонь. Это единственная поддержка, которую он может оказать Никите сейчас…       Алексеев чувствует, как сердце подпрыгивает в груди, когда Костя стискивает его руку. В этот момент все становится неважным, тело наполняет тепло, растекающееся по венам. Призрачное тело, призрачное тепло и призрачные вены. Но в этот момент все неважно. Рука Мэла сжимает его руку — и больше ничего не надо.       Пока Никита не готов показать больше и признаться ему во всем. Чем дольше он оттягивает этот момент, тем дольше остается здесь с Бочаровым… тем дольше может наслаждаться вот такими моментами. И Алексеев чертовски сильно не хочет отпускать это! Ведь только сейчас он по-настоящему обретает Костю…       — Ты здесь? — интересуется Мэл прямо с порога, входя в квартиру. Сразу же ощущает легкое дуновение и усмехается. Неизменно здесь. — Ты вообще куда-то выходишь из этой квартиры?       Спрашивает между прочим, словно и не ждет ответа вовсе. Знает, что Никита ответит позже, если захочет. За последние несколько дней они не раз общались с помощью прикосновений и картинок в голове. Иногда Мэлу казалось, что все это — просто какой-то затянувшийся, до умопомрачения реалистичный сон. Время от времени его посещали мысли о том, насколько странно и даже безумно то, что с ним происходит — общение с призраком, живущим в его квартире… Но порой он настолько погружался в это общение, что не задавался вопросами о его реальности и возможности вовсе.       Иногда, при работе над озвучкой, записью новой песни, или на репетициях он немного выпадал из процесса, когда в мыслях появлялся Никита. Мэл старался оставлять его за дверью квартиры и сосредотачиваться на работе, не отвлекаясь, но мысли о нем так или иначе время от времени проскакивали.       Чем Алексеев занимался целыми днями? После того, как Бочаров убедился в его существовании, он больше не ходил за ним по пятам, словно хотел дать ему отдохнуть от себя…       Временами Мэл вспоминал их вечерние или ночные «разговоры». Теперь Никита мог не только отвечать на вопросы, которые ему задавали, но и сам показывать что-то из своей жизни. Костя помнит, как на следующий вечер после того, как Алексеев показал ему ночь своей смерти, они сидели на балконе, и он попросил того показать ему самое счастливое воспоминание в своей жизни. До сих пор Бочаров не может пояснить самому себе, чем было обусловлено такое желание. Просто… между ними была какая-то необъяснимая эмпатическая связь. Никита казался раненым потерянным парнем, жизнь которого была окрашена в серые тона и минорные мелодии. Но ведь должно было быть что-то яркое и запоминающееся в его жизни, что-то, что дарило ему счастье… Семья, друзья, хобби, любовь, музыка в конце концов!       И Никита показал ему тот самый прекрасный момент, когда чувствовал себя выше неба. Первое выступление на сцене! Дрожащие коленки и руки, ломающийся голос и безуспешные попытки успокоиться, сменившиеся чувством кайфа и бесконечной благодарности за отдачу, за возможность быть услышанным и понятым, чувством невероятной эйфории и пониманием своей зависимости от этого наркотика… Мэловин улыбался и знал, что Никита улыбался тоже. Это так было похоже на него и его ощущения на сцене. И, черт побери, ему понравилось то, что Алексеев исполнял — завораживающая музыка, красивые смысловые тексты и… прекрасный глубокий голос. Жаль, что он не слышал их раньше… Тогда Мэл опешил, ощутив холодные пальцы на своей щеке, — это был Никитин способ выразить свою благодарность.       Мэловин пытался вести себя, как обычно, будто в его жизни ничего не поменялось и не появилась тайна, с которой он ни с кем не хотел делиться. Даже с Артемом. Тот все-таки заметил, что что-то не так. Но когда поинтересовался, что с ним происходит, Мэл просто пожал плечами и туманно сослался на что-то вроде «творческого кризиса». Ему не хотелось рассказывать о Никите. Во-первых, потому что это звучало бы безумно. Во-вторых, хотелось оставить что-то для себя, что-то личное, о чем никто не должен знать, поставить какую-то границу приватности.       Но он снова и снова задавался вопросом, «А что дальше? Как долго будет продолжаться это странное сожительство?» Костя подозревал, что Алексееву нравится то, что он наконец не одинок, но ведь рано или поздно он вынужден будет уйти в ту неизвестность, из которой не возвращаются…       Однажды, когда Бочаров снова спрашивал себя, почему именно он держал Никиту в этом мире, осторожно поинтересовался у него, что случилось с его семьей. Мэл готов был поклясться, что услышал глубокий вздох Алексеева. Казалось, он не хотел этим делиться, из чего Костя сделал вывод, что это причиняло ему еще большую боль, чем собственная смерть.       Удивительно, сколько всего, о чем он даже не догадывался, таилось в людях, которые его окружали.       «Everybody has their stories»…       — Прости, ты не обязан мне все показывать, — произнес он тогда и хотел уже было встать, но Никита схватил его за руку и потянул назад на пол.       Накрыл своей ладонью его ладонь и поделился воспоминаниями из детства, в котором кареглазый мальчуган постоянно спрашивал у своей мамы, где же папа, на что та всегда со слезами на глазах отвечала, что папа в далекой стране и пока не может приехать к ним… И он тешил себя этой иллюзией, мечтая о долгожданной встрече, представляя разные ее варианты, пока однажды не узнал правду — отец не вернется, потому что бросил его мать еще до его рождения. Все мечты рухнули, а из-под обломков выбралась ненависть и пустота, незаметно пожирающие его.       Затем воспоминания Никиты резко перенесли их на добрый десяток лет вперед, когда он уже учился в университете. Кажется, это был конец их первого курса… Потерянный, опустошенный, распадающийся на части, парень болезненно переживал смерть матери. Потухший взгляд, изрезанные струнами пальцы, полное безразличие ко всему, что происходило вокруг… Алкоголь, сигареты, блуждания ночными улицами города… В этих воспоминаниях Мэловин впервые увидел себя. Странно было наблюдать за собой чужими глазами. Яркий платиновый блонд, бьющая ключом энергия и вера в то, что все получится. Тогда он как раз третий раз собирался пойти на Х-фактор. Никите, казалось, его жизнерадостный вид причинял физическую боль, вызывая в нем что-то сродни злости. В том воспоминании он резко развернулся и пошел в другую сторону, как только увидел в конце коридора Бочарова.       — Я не ненавидел тебя, — тихо произнес Никита, но Костя, как всегда его не услышал.       Мэлу от этих воспоминаний было еще больше не по себе, чем от тех, в которых Никита показал ему свою смерть. На этот раз он пустил его к себе в душу, израненную и одинокую, в которой скопилось столько боли, что Бочаров невольно ужаснулся, как он носил все это в себе. В тот момент ему безумно хотелось обнять Алексеева, попытаться собрать воедино его кусочки. Но он не мог обнимать воздух, поэтому, как и в прошлый раз, сильнее сжал его руку, чувствуя, как у того дрожат пальцы… И все же Никита почувствовал его порыв — и снова волна нежности затопила его. Мэловин казался холодным и беспристрастным только на публике, но стоило только взглянуть глубже…       Тогда Алексеев снова коснулся его щеки — это было его немое «спасибо».       Никита не выходил у Бочарова из головы и в Одессе. Там он думал о нем еще чаще, понимая, что уехал на пару дней, оставив его одного. Порой Мэл спрашивал себя, почему он так переживает за него, почему чувствует за него ответственность, но не мог понять — это чувство просто было. Появилось внезапно и не спешило его покидать.       И тогда же Мэловин подловил себя на том, что даже немного скучает по Никите… За прошедшую неделю он успел привязаться к нему. И в ту ночь после концерта, когда опять долго не мог уснуть, Мэл прокручивал в голове воспоминания, которыми Алексеев поделился с ним, воссоздавая в голове его лицо и звучание его голоса. Словно он вспоминал Интернет-друга, с которым был знаком заочно, а не призрака… Задавался вопросом, чем Никита занимался в этот момент? Чем вообще могли заниматься призраки? Скорее всего, он блуждал по городу, пытаясь запомнить каждую его улочку, впитать его в себя, даже если эти воспоминания потом исчезнут вместе с ним. Жаль, что Алексеева не было на этом концерте… Жаль, что его самого никогда не было на концертах Никиты, и уже никогда не будет… Что, если бы они познакомились немного раньше?       Что все-таки заставило Алексеева остаться? Этот вопрос никак не выходил из головы Бочарова, но он больше не задавал его Никите. Наверное, он не мог даже показать этого… или не хотел. Ведь тогда это означало бы, что ему придется уйти, навсегда покинув этот мир. Что, если Костя был для него якорем, с помощью которого он цеплялся за него? Но почему именно он?...       Никита правда скучал по Косте. Наматывал километры по городу, пока тот был занят на студии или на репетиции, понимая, что теперь, когда он знал о его существовании, было бы слишком ходить за ним повсюду. Он и так вырывал его из реальной жизни. Но каждый день с нетерпением ждал вечера, когда снова сможет быть наедине с Мэловином. Эти вечера делали его счастливым, и он не хотел думать о том, что рано или поздно это закончится… Алексеев чувствовал себя жутким эгоистом, но ничего не мог с собой поделать. Он не был готов признаться ему в своих чувствах, не был готов разрушить ту хрупкую связь, которая установилась между ними. Не был готов уходить.       И вот сейчас, сидя с ним на кухне, глядя на него, такого уставшего, но со счастливым блеском в глазах, Никита не может сдержать улыбку умиления, хотя внутри все обрывается от осознания, что скоро его придется отпустить, что, несмотря ни на что, Мэл все равно никогда не будет его… Хорошо, что сейчас он не видит его слез, подступающих к горлу.       — Господи, как же я люблю тебя, — выдыхает он.       Мэловин озадачено хмурится, ощущая волну сильных чувств, исходящую от Алексеева, вот только чувства какие-то смешанные… Словно счастье сквозь грусть или что-то в этом роде.       — Что происходит? — интересует он, поднимая глаза на место, где сидит парень.       Никита вздыхает и пытается успокоиться. Еще не время. У него есть еще пара обычных вечеров… Привычным движением касается Костиной руки, давая понять, что все нормально. И вдруг к его удивлению Мэл накрывает своей ладонью его.       — Сегодня я хочу попробовать что-то показать тебе …       Сердцебиение Алексеева учащается. Это впервые Костя сам захотел поделиться с ним чем-то. Он закрывает глаза, сосредотачиваясь на воспоминаниях, вызывает картинки перед глазами — и в сознание Никиты тоже врываются воспоминания. Концерт в Одессе… Жаркое и невообразимое безумие. Толпа людей, находящаяся на одной волне, объединенная вот этим парнем на сцене с микрофоном в руках и лукавым огнем в глазах. Невероятный заряд энергии и чувство сладкой эйфории, заполняющее каждую клетку тела…       Мэл делится с ним своим наркотиком, имя которому сцена, дарит Никите возможность еще раз ощутить это невероятное чувство, попасть в плен этой магии… Алексеев едва сдерживает слезы, хотя поначалу казалось, что призраки не способны плакать, не замечая, как сильнее стискивает руку Бочарова.       Костя снова чувствует его холодные пальцы на своей щеке, и если в первый раз это вызвало смятение и даже некий испуг, во второй — смущение, то в этот раз вызывает лишь улыбку. Ему кажется, что он почти слышит это тихое призрачное «спасибо», похожее на шорох ветра.       — Несправедливо, что ты этого больше не почувствуешь, — улыбка меркнет, уступая место гневу, имеющего размытое лицо своего объекта. Черты лица парня заостряются, на скулах играют желваки, а в глазах вспыхивает огонь.       От этих слов больно, но вместо гнева, Алексеева заполняет бесконечная грусть…                     Заместитель декана что-то вещает уже добрых десять минут и, конечно же, ее почти никто не слушает. Стандартные речи, наверняка, использующиеся по кругу каждые лет пять, мало кого заинтересовывают и трогают. Если бы не Даша и отчасти Никита, Мэловин бы сюда и не пришел. Подумаешь, вручение дипломов… В его жизни были и еще будут моменты куда важнее банального скучного мероприятия выпуска. Он не может сказать, что универ ему ничего не дал — он получил много новых знаний, но еще больше — вне его стен. После такого колоссального опыта как Евровидение, после всей той атмосферы, сегодняшний «праздник» не вызывал в Мэле никаких эмоций. И воздушные шарики, которыми украсили актовый зал Глиэра, не добавляли праздничного настроения.       И все же, наблюдая за хотя и скучающими, но радостно возбужденными от того, что скоро наконец получат так давно желанный диплом о высшем образовании, выпускниками, Бочаров чувствует грусть — сейчас здесь среди них мог бы быть и Никита, ожидая, когда назовут и его имя вреди всех тех счастливчиков, которые сумели преодолеть все четыре года бакалаврата… По правде говоря, Никита здесь, вот только знает об этом лишь Костя.       Внезапные слова разрывают сонную атмосферу, вызванную администраторской речью, подобно взрыву.       — Нам всем безумно жаль, что из-за… несчастного случая сегодня с нами здесь нет нашего студента, который тоже мог бы находиться в ваших рядах… — видно, что Светлане Юрьевне трудно говорить об этом, но не сказать она не может. — Давайте почтим память Никиты Алексеева минутой молчания…       Никита настолько сильно сжимает его руку, что Мэлу становится больно. Он может лишь отдаленно представлять, что в этот момент чувствует Алексеев, — наверное, целую бурю эмоций, но наиболее четко Бочаров чувствует отчаяние, исходящее от него, и поэтому успокаивающе кладет свои пальцы на тыльную сторону его ладони, замыкая их руки. Никита немного расслабляется — и его хватка становится слабее. В зале воцаряется гробовая тишина, нарушаемая лишь дыханиями сотни людей. И в эти бесконечно долгие секунды Мэл мечтает, чтобы поскорее возобновилась прерванная монотонная речь, и, он уверен, Никита мечтает об этом еще сильнее.       Рядом сидит Даша, ничего не подозревающая о том, что происходит рядом с ней. Бочаров понимает, что это до безумия странно — сидеть в переполненном зале и держать за руку призрака. Странно и неловко. Он никогда никого не держал за руку вот так, но никогда еще обмен энергией не был настолько силен…       И вот все речи сказаны, все дипломы вручены — наконец-то торжественная часть окончена, и все выпускники потихоньку делятся на компании и разбредаются праздновать, в последний раз собираются всей группой… Вот только Мэловин остается в стороне. Он не успел как следует познакомиться со своими одногруппниками, потом вообще перешел на заочку, а по мере того, как становился популярней, а универ отходил на второй план, и вовсе перестал контактировать с ними. Так что прощаться по сути и не было с кем. Бывшие одногруппники косятся в их с Дашей сторону, но к себе не приглашают.       — Мэловин, — окликает парня незнакомый голос. Они с Дашей одновременно оборачиваются. К ним подходят двое парней, которых Мэл сразу же узнает из воспоминаний Никиты. Один из них не скрывает своего пренебрежительного и даже несколько враждебного отношения, будто если бы не обязательство, он бы никогда не стал утруждать себя разговором с Бочаровым. Мэл смотрит на него в своей обычной беспристрастной манере, лишь слегка приподняв бровь, но сам недоумевает — чем он заслужил такое отношение от людей, с которыми даже не был знаком. — Я Марк, а это Антон. Мы друзья Никиты, — он делает ударение на имени, словно и так не понятно, кого он имеет в виду.       — Я знаю, — выпаливает Бочаров прежде, чем успевает подумать. Алексеев предупреждающе стискивает его ладонь. Его послание ясно, как никогда, — молчи. Марк с Антоном удивленно переглядываются, Даша же в недоумении косится на него. Костя прикусывает язык — черт, он ведь и Никиту не так давно не знал, не то что его друзей. — Видел вас пару раз вместе в универе, — неловко пытается придумать объяснение он, но понимает, что ложь слишком заметна.       Любопытство берет вверх над неприязнью, которую вызывает в нем враждебный вид Марка. Что привело их к нему? Мэл бросает взгляд на Антона, но тот как будто избегает его взгляда и выглядит печальным. Наверное, он куда больше был привязан к Никите…       Марк протягивает Косте черный блокнот в твердой обложке.       — Мы думаем, что это должно быть у тебя.       — Что это? — недоуменно интересуется Бочаров, забирая блокнот у Марка, и чувствует легкую волну волнения со стороны Никиты. Так странно, что они сейчас говорят о нем так, словно его здесь нет, когда на самом деле он стоит рядом и слышит каждое их слово.       — Его дневник.       Наверное, удивление на его лице слишком велико, потому что у Марка его выражение вызывает кривую усмешку.       — Мы думаем, тебе стоит его прочесть, — подает голос Антон, и в его глазах Костя видит лишь глубокую грусть.       Что такого в этом дневнике? И какое отношение к этому имеет он?       Не говоря больше ни слова, они разворачиваются и уходят, оставляя Мэла и Дашу недоуменно смотреть им вслед.       — Что происходит? — Даша наконец задает вопрос, который мучил ее с появления этих двоих.       Бочаров лишь пожимает плечами, стараясь не выглядеть слишком встревоженным и взволнованным. Он смотрит на черную обложку блокнота, но не решается его открыть. Чувство такое, будто он в прямом смысле держит в руках часть Никиты… его сердце, к примеру. И на данный момент это чувство еще странней, чем знать, что его призрак сейчас стоит рядом и наблюдает за ним. Мэл вдыхает и пытается успокоиться, снова принимая беззаботный вид и пытаясь перевести тему.       — Ты что-то предлагала….       — Да, я говорила о том, что звоню сейчас Артему, Насте, Свете, Тане, Луке и мы устраиваем собственную вечеринку. Как насчет караоке-бара? Ты должен мне баттл, помнишь? — усмехается Пташник, в глазах пляшут лукавые огоньки.       Мэловин улыбается — о да, он помнит, как пообещал Даше поход в караоке еще в Лиссабоне, но так пока еще и не выполнил обещание. Оставляя ее обзванивать их друзей, выходит из зала в пустующий коридор. Он знает, что Никита следует за ним.       — Ты хочешь, чтобы я его прочитал? — наверное, в другой ситуации любопытство бы победило, но не в этой. Дневник — слишком личная вещь, которая может раскрыть много вещей, и Мэл не уверен, что Никита хочет этого или, может, не уверен, что готов узнать то, что этот дневник может ему рассказать…       Легкий стук пальцем по руке — «да», их новая форма общения, замена нотным ответам.       — Мне сделать это сейчас? — двойное постукивание — «нет».       — Позже? — Никита снова стучит один раз, а затем делает то, чего никогда прежде не делал — берет Мэловина за плечи и разворачивает, а потом подталкивает в спину в направлению к Даше — своеобразное послание «Иди, празднуй окончание универа, веселись! Обо мне поговорим потом».       Мэл не может сдержать улыбки — так по-дружески это чувствуется, словно Никита знал его уже очень давно и очень хорошо. И хотя ему не хочется оставлять его в расстроенных чувствах, он кивает и направляется к Пташник, которая, кажется, уже успела в телефонном режиме организовать гулянку.       Никита сидит на асфальте за балками у самого края пешеходного моста, свесив ноги. Вокруг горит огнями Киев, вдалеке по Южному мосту проносятся поезда, курсируя между левым и правым берегами. Где-то среди этой ночной жизни затерялся и Костя с друзьями, празднуя свой выпуск. И Алексеев мог бы сейчас делать то же самое. А если бы он решился познакомиться с Бочаровым раньше, то, возможно, они бы праздновали его вместе… Но что толку думать о том, что было бы?..       Жутко хочется курить! Сигарету за сигаретой, и чтобы холодный ночной ветер уносил с собой едкий дым. Пусть бы его разрушал никотин, а не это жуткое ощущение холода и отчаяния, разъедающее изнутри, словно сульфатная кислота, которое было в тысячи раз хуже за никотин. До безумия сильно хочется курить, чтобы успокоить нервы, чтобы перестали трястись руки…       Алексеев понимает, что все эти желания — иллюзия, потому что его призрачное тело на самом деле не испытывает больше потребности ни в чем, это только бунт его мозга.       Темная вода переливается холодным отраженным светом фонарей. Глаза слезятся от налетающих порывов ветра и щемящей тоски по всему, чего он никогда не имел, и что только начал обретать, но вынужден отпустить…              — Ты здесь? — привычно окликает Никиту Мэл, возвращаясь утром домой. Но в ответ ему служит тишина и пустота. Непривычная пустота… Сначала это пугает, но Бочаров остепеняет самого себя — наверное, Никита снова блуждает пустынными ночными улицами. Теперь, когда ему ничего не угрожает, он может дать волю этой своей темной страсти. Наверное, ему необходимо побыть одному…       Мэловин чувствует, что голова все еще слегка кружится от количества выпитого алкоголя. Он рад, что Алексеев сам подтолкнул его к этой вечеринке, рад, что позволил себе на время забыть о том, какие гнетущие чувства вызывало в нем присутствие Никиты в его квартире и жизни последние полторы недели.       Он сжимает в руках блокнот, за сохранностью которого следил даже сквозь опьянение, не позволяя себе забыть его на столике в баре или в салоне такси. Это будто ему доверили чью-то душу, к которой нельзя было относится халатно и безответственно. Мэл кладет блокнот на тумбочку у кровати, обещая, что обязательно прочитает на трезвую голову, когда проснется.       Когда Алексеев возвращается к нему утром, Костя уже мирно спит, блуждая в сновидениях, которые после пробуждения и не вспомнит. Такой юный, умиротворенный и до невозможности описать словами милый. Никита опускается на край кровати и долго любуется им, пытаясь запомнить каждую черту его лица со всеми крошечными подробностями: родинку на лбу, густые брови домиком, пушистые, едва трепыхающие во сне, мягкие ресницы, с легкой горбинкой нос, чуть пухлые губы… Не сдерживаясь, проводит пальцами по его лицу, едва касаясь его горячей кожи. Затем снова, уже чуть уверенней, убирая со лба прядь упавших волос. Несмотря на ноющую боль внутри, которую в нем вызывает один только вид Кости и мысли о нем, Алексеев улыбается, когда тот морщится и хмуриться во сне, а потом, словно против чего-то протестуя, переворачивается на другой бок, открывая мягкий изгиб шеи. Никита судорожно вдыхает и выдыхает — как бы ему хотелось оставить на этой шее хоть один поцелуй…Но он продолжает лишь поглаживать его лицо, пытаясь запомнить его таким, вобрать его образ в себя и навсегда отпечатать в памяти, чтобы не забыть, где бы он не оказался…              Еще не открыв глаза, Мэл чувствует его присутствие. Комната снова не пустая.       — Снова бродил по улицам? — интересуется он, продолжая лежать с закрытыми глазами, пытаясь схватить и связать воедино разбегающиеся в разные стороны обрывки снов и чувств. Чье-то прикосновение, запечатлевшееся на уровне ощущения, но ускользающее из памяти.       В воздухе повисает привычная «до» — и Мэл отчего-то снова чувствует вину. Алексеев снова чувствовал себя одиноким. И хотя логически Бочаров понимает, что не обязан заполнять его одиночество, все же не может оставаться безразличным. Вздыхает и открывает глаза, устремляя взгляд на стул у синтезатора.       — Прости.       — Тебе не за что просить прощение, — успокаивает его Никита, но не знает, как сказать эту фразу нотами.       Костя бросает взгляд на лежащий на тумбочке блокнот, и рука словно на поводу внутреннего любопытства уже тянется за ним, но снова что-то мешает.       — Ты нашел способ рассказать мне, почему ты здесь? Это ведь он, да? Твой дневник?       Ответом ему служит «до». Мэл молча кивает. Разгадка того, что мучило его эти полторы недели лежит на расстоянии вытянутой руки, но сейчас он почему-то не уверен, что хочет все узнать? А что будет после того, как узнает?..       Неужели он привязался к призраку?       — Ты будешь здесь?       Алексеев нажимает «си» — нет, он этого не вынесет. Он готов раскрыть Косте свою душу, но только в виде слов. Даже если он его и не видит, Никите будет не по себе… Или признаваться ему в лицо или на страницах дневника — только что-то одно.       — Но ты вернешься?       Снова «до».       — Конечно, я вернусь. Если ты только захочешь меня видеть… — тихо произносит Алексеев.       Мэл даже не замечает, насколько сильно концентрируется на обыденных вещах вроде душа, приготовления еды и кофе… и все для того, чтобы не думать о том, что там, внутри этого черного блокнота, скрывают его страницы. Странно, он ведь еще совсем недавно сгорал от любопытства, что связывало их с Алексеевым, а теперь всячески пытается отсрочить момент, когда узнает это…       Но вот дневник, хранящий в себе часть Никитиной души, лежит прямо перед ним и отступать некуда. Мэл делает глубокий вдох и наконец открывает первую страницу...