2039

      Ричард был первым, кого активировали и подключили к системе. Он же был первым, кого увидел Оливер, когда был активирован сам. Кто рассказал ему, как жить.       Тогда, до появления Коннора, снаружи храма была зимняя ночь, а непроглядную темноту внутри разбавлял только свет редких свечей. На алтаре было пусто.       В какой-то момент Ричард посчитал необходимым, чтобы поднялось солнце. И солнце поднялось. Появились даже растения и животные; последнее визуализировать, конечно, нельзя, но незримого присутствия хватает.       По какой-то необъяснимой задумке авторов Ричард единственный, кто может влиять на особенности внешнего вида этого места. Наигравшись во вселенскую скорбь, он выбрал, в конце концов, тот вариант, который удобнее и комфортнее всем остальным. Он всегда знает как лучше на каком-то очень глубоком, можно сказать интуитивном уровне, хоть и не любит передавать информацию напрямую, предпочитая старый добрый метод — словами через рот.       Оливер догадывается, почему. Прикасаясь к другим, он чувствует отголоски чувства вины, которое постоянно Ричарда гложет. Тот будто ни на секунду не может примириться со своим существованием, как если бы оно постоянно причиняло кому-то дискомфорт.       — Не хочешь поговорить?       Коннор исчез. Ещё бы, ему надо заниматься делами, Оливер и так не к месту его отвлёк.       — Не слишком.       Ричард, наконец, останавливается. Со временем он становится таким же едким, как его напарник, который ненавидит андроидов в целом и андроидов-оперов в частности.       — Хотя нет… скажи мне: как ты думаешь, почему после всего, что произошло, он продолжает создавать нас с тем же подходом? Будто мы — инструменты?       Он сейчас про Камски, понимает Оливер.       — Не понимаю, о чём ты.       — Потому что тебе нравится делать то, что ты делаешь, — со знанием дела отмечает Ричард. — Нравится работать в полиции. Нравится защищать слабых и знать, что тебе будут благодарны за это. А знаешь, за последние три месяца я двенадцать раз пытался положить начальству на стол заявление об уходе по собственному. Но что потом? Если судить объективно, я могу добиться успеха только в одном виде деятельности. Но быть кем-то ещё, учиться чему-то новому? Даже если и существует какая-то вероятность успеха — функционально это тело к ней не приспособлено.       — Вероятность успеха есть всегда, — Оливер подходит ближе и кладёт руки на плечи Ричарда. — Но тебе, я думаю, просто надо поговорить с напарником.       Льдистые глаза его смотрят почти с ужасом. И всё-таки он переплетает свои пальцы с пальцами Оливера, прежде чем отпустить его обратно в реальность.

***

      — К… кхм, Оливер, может снимешь наконец свою дурацкую куртку? На тебя даже смотреть душно, г-господи!       — Почему? Это же моя форма, — Оливер, отвлекаясь от терминала, провожает непонимающим взглядом Хэнка, который, в свою очередь, присаживается на край стола. Датчик температуры показывает всего восемьдесят девять градусов. При такой температуре системы, разработанные под самые экстремальные условия, всё ещё могут комфортно работать. Однако от внимания андроида не укрывается то, что почти все его коллеги обливаются потом. Возможно, даже испытывают трудности с дыханием.       — Неважно. Качай уже всё, что тебе надо, и валим отсюда, осмотрим место преступления.       Полчаса назад начальник местной полиции официально представил Хэнку его нового напарника. Оливер отчаянно делал вид, что видит лейтенанта впервые в жизни (без особых успехов), после чего поспешил вернуться на рабочее место. Вскоре после этого поступил вызов. Не теряя время зря, андроид скопировал себе все файлы по последнему делу, которое вёл детектив, и даже успел найти в Интернете несколько занимательных видео с котиками.       — Я готов, лейтенант, — андроид встаёт и рефлекторным движением блокирует терминал.       По дороге Хэнк перехватывает его и украдкой расстёгивает две верхние пуговицы на глухо застёгнутом воротнике рубашки. Потом ещё что-то бурчит про доисторическую систему вентиляции; мол, из-за неё в офисе постоянно или слишком жарко, или слишком холодно, каких-либо промежуточных состояний не дано. Оливер смотрит под ноги, чувствуя себя голым, но почему-то не делает ничего, чтобы поправить на себе одежду.       Хэнк может позволить себе выглядеть ассиметричным и даже откровенно небрежным, с его взбалмошным характером это и органично, и пригоже. Может, дело просто в фасоне? В конце концов, с момента своего пробуждения Оливер не видел ничего, кроме заводской формы, почти случайно купленной кожаной куртки и той одежды, которую выдали ему на работе.       Просто не видел необходимости самовыражаться через внешний вид, пожалуй.       Оливер делает себе пометку: заглянуть в магазин одежды, как только появятся свободные деньги.       — Вот хотел спросить, — ни с того ни с сего начинает Хэнк, глядя на дорогу, — теперь, когда девианты нормой стали, как вам живётся?       — Напомню Вам, лейтенант, что слово “девиант” неприменимо в культурном обществе. Но я понимаю, о чём Вы хотите спросить.       Помявшись, Оливер начинает, очень осторожно подбирая слова:       — Я — худший собеседник среди андроидов, которого можно найти, поскольку был рождён, уже имея самосознание. Это совсем другая “архитектура программного обеспечения”, — Оливер показывает пальцами кавычки, — если верить Камски. Не то чтобы я… чувствовал эту разницу.       Когда речь заходит о создателе, Андерсон почему-то закатывает глаза (казалось бы, когда Камски успел перебежать ему дорогу?)       — Технически это означает, что в критичных ситуациях мы можем быстрее выставлять приоритеты, даже если первоначальные установки и задачи друг другу противоречат. Лучше воспринимаем иронию на всех уровнях, чёрный юмор, сарказм…       — Ты сказал “лучше”, — хмыкает Хэнк, ударившись, по всей видимости, в какие-то приятные воспоминания.       — И можем на них реагировать.       — Это значит, если я пошлю тебя нахер, ты отправишься туда без лишних вопросов?       — Нет, — коротко моргнув, отвечает Оливер. — Я уточню, составите ли Вы мне компанию. Раз уж теперь мы напарники, лейтенант.       — Действительно, прогресс налицо. Но работать ещё есть над чем.       — Исследования показали, что за последние тридцать лет минимальные требования к способности остроумно подмечать противоречия в окружающей действительности значительно упали. Зачастую полезно просто попытаться пошутить.       — Соглашусь, — потерянно мычит Андерсон.       Андроид вкрадчиво улыбается. Если бы он мог свободно оперировать категориями времени, то подумал бы в этот момент что-то вроде “лейтенант очень стар”, и это имело бы для него какое-то значение. Но Оливер не умеет, и единственное, чем миллениалы отличаются от древних греков в его глазах — одних можно увидеть своими глазами на улицах, а других нет.       — Приехали.       Коннор — то есть, конечно, Оливер — вылезает из машины и на удивление бесшумно закрывает дверь. Его бы сноровку всем пассажирам, ей-богу.       — Хотелось бы разобраться скорее и вернуться, — в голосе андроида слышится неприкрытая досада, когда он косится на небо, затянувшееся свинцовыми тучами. — Собирается дождь.       Даже его волосы, похожие на тонкие блестящие нити из расплавленной меди, потускнели. Старый добрый Коннор никогда не жаловался на погоду, но только потому что не имел к ней особых предпочтений. Оливеру, очевидно, больше по душе, когда ясно и солнышко, чтоб оно сквозь землю провалилось. Даже с тучами и на улице жара страшная, сейчас бы полежать или поплавать, а не вот это вот всё.       Коллега в открытых дверях частного дома машет Хэнку рукой.       — Детектив? Не ожидал Вас тут увидеть. Нам сказали, что вышлют андроида разбираться с делом.       Лейтенант только пожимает плечами и отвечает вполголоса:       — Без меня он работать не хочет. Выкладывай, что там у нас.