Невыносимая тяжесть небытия

      Грязно-жёлтый свет уличного фонаря просачивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, пронзая сумрак спальни прицельным косым лучом, ложащимся на смятое покрывало. Норовящий забраться под веки поток назойливых фотонов вынуждает обнажить воспалённые недосыпом глазные яблоки, покрытые красноватой паутиной лопнувших капилляров. Медленно моргнув несколько раз, я пытаюсь вытряхнуть из пересохшей роговицы невидимый песок, но взамен получаю только усиливающуюся резь. Приняв сидячее положение, я обвожу усталым взглядом пустые белые стены и привычно тянусь к брошенной на полу сигаретной пачке.       — Почему я здесь? — не особенно рассчитывая на ответ, безразлично обращаюсь я к предположительно существующему абстрактному надзирателю, выдыхая перед собой струю белесого дыма.       Единственным звуком, нарушающим нездоровую тишину, по-прежнему остаётся едва различимый треск прогорающей бумаги. Фридрих Ницше говорил, что тот, кто знает, зачем жить, преодолеет почти любое «как». Прежде я знал, зачем живу, но теперь это знание не укладывается в смысловую парадигму окружающего меня мира. Люди, потерявшие смысл существования, как правило, решают его прервать. Тем не менее, я всё ещё здесь. Вопреки точному выстрелу из табельного пистолета, приставленного накануне к виску. Это уже десятая попытка самоубийства, закончившаяся воскрешением. Никаких медицинских последствий, кроме лёгкой головной боли — скорее хронической, чем побочной. Я пробовал менять тактику, прибегая к лекарственному передозу, отравлению угарным газом, верёвочной петле и вскрытым артериям, но желаемой стратегической цели так и не достиг. Я всегда считал суицид реализацией фундаментального биологического права человека на смерть. Понимание того, что ты в любой момент можешь всё прекратить — своеобразный чит, здорово облегчающий жизнь. Без него я ощущаю себя героем видеоигры с большим запасом «сохранений». Большим, но не бесконечным. Я догадываюсь, почему у меня не получается себя убить — этот город хочет убить меня сам.       Год назад приглашение на должность местного шерифа показалось мне хорошей альтернативой стремительному скатыванию на дно алкоголической пропасти, официально называемому пенсией. Приглашение изрядно меня удивило, поскольку на такие должности принято назначать аборигенов. Мэр аргументировал свой выбор служебными рекомендациями и вскоре я начал думать, что ссылка сюда была чьим-то горячим приветом из дружно ненавидящих меня руководящих рядов. Я был хорошим детективом и агентом под прикрытием, однако по ряду технических причин с индексом раскрываемости на новом месте дело сразу не задалось. Техас и Луизиана — безнадёжно неблагополучные штаты с точки зрения криминальной статистики, но Аризона, точнее, тысяча её гектаров, топографически обозначенных наименованием Криптаун, переплюнули их показатели вместе взятые. Масштабы регулярно происходящей здесь паранормальной херни отправили мой природный скептицизм в глубокую экзистенциальную кому. Вероятно, агент Дэйл Купер в «Твин Пиксе» испытывал похожие чувства, с поправкой на то, что среди моих висяков Лора Палмер представлена в сорока двух экземплярах, а от концентрации мистического сюра, витающего в здешнем воздухе, Дэвид Линч бы беспрерывно кончал, даже не приходя в сознание.       Расследование убийств серьёзно осложняет избирательная амнезия, быстро прогрессирующая у потенциальных свидетелей. Её метастазы распространяются исключительно на личность трупа. Через сутки после обнаружения тела, горожане, за вычетом самых близких, перестают о нём говорить и с директивой лицемерной вежливости, содержащейся в поговорке о покойниках это молчание не имеет ничего общего — человека попросту забывают. Как будто кто-то стирает его контуры гигантским ластиком из фотоальбома коллективного разума. Понятия не имею, почему эта особенность не затрагивает мою память, но уверен, что я такой не один. Ответ на закономерно возникающий вопрос «почему я не уношу отсюда ноги?» не связан с благородством души и желанием всех спасти или профессиональным интересом к происходящему. Всё гораздо банальнее: я чисто физически не могу покинуть пределы города. Потому что за пределами Криптауна нет ничего, кроме непроницаемой темноты, изолирующей его от внешнего мира.       Раздавив в стеклянной пепельнице сигаретный бычок, я подхожу к противоположной стене, срывая полароидный снимок, материализовавшийся на ней за время моего краткого визита в ментальный астрал. Я хорошо помню запечатлённый на нём момент — той ночью Софии приснился кошмар и она спала в нашей с Клэр постели, крепко прижимая к себе длинноухого серого зайца. Но я не помню, чтобы тогда нас кто-то фотографировал. Я убираю снимок в железную коробку, где уже скопилось около сотни таких же. Иногда я раскладываю их на полу, как детали пазла, складывающегося в моё прошлое. Прошлое, которое обостряет хроническое желание покончить с собой. Защёлкивая навесной замок, я думаю о том, что у меня всё-таки есть сакраментальное «зачем». Я хочу выбраться из этого проклятого места. А значит, рано или поздно я сумею подобрать к нему подходящее «как».