Невыносимая тяжесть небытия

      — Не самое лучшее место для переговоров, — закрываю я томик Камю, встречаясь взглядом с постепенно приходящей в себя Скалли. — Но всё же лучше, чем морг.       — Что вы здесь делаете?       — Во-первых, вы попали в аварию буквально под окнами моей спальни, а во-вторых, профессиональный регламент обязывает меня запротоколировать обстоятельства произошедшего.       — Я не вижу в ваших руках ни бумаги, ни ручки, шериф.       — У меня хорошая память. Кроме того, эти протоколы всё равно некому изучать.       На прежнем месте работы мне приходилось вести двойной документоборот благодаря экспериментально выявленной у Харта аллергии на грамотно составленную отчётность. То, что я не трачу бумагу на письменный аналог минета перед вышесидящими чинами вовсе не означает, что я никак не конспектирую поступающую в моё распоряжение скудную информацию. Письменная нагрузка даже увеличилась, поскольку теперь мне не нужно кастрировать свои мысли под удобные для начальства речевые трафареты.       — У вас есть электронный ящик? — интересуется Скалли, как мне кажется, неожиданно для самой себя.       Ослабление пропускного барьера — побочный эффект обезболивающих и седативных лекарственных средств.       — Предпочитаю картотечный.       — Почему?       — Потому, что мне некому писать. А превентивное обладание в данном случае я нахожу бессмысленным.       — Превентивное обладание?       — Это когда жизненное пространство захламлено неиспользуемыми на практике вещами, но способными пригодиться в теории.       — Мне знакома эта проблема, — морщится Скалли, пытаясь приподняться на локтях.       — Советую поумерить двигательную активность. У вас трещина в ребре и подозрение на сотрясение мозга, что можно считать большим везением для непристёгнутого водителя.       — Со мной в машине был мой отец.       Я не нуждаюсь в уточнении, что у него есть свидетельство о смерти, в отличие от водительских прав.       — Он был военным, — зачем-то добавляет Скалли, слабо улыбаясь призраку какого-то воспоминания.       — Как и мой, — отвечаю я, умолчав о том, что сам бы с удовольствием его переехал.       — Если я засну, то снова его увижу?       — Для этого я здесь.       — А вы не заснёте?       — Я адепт хронической бессонницы.       Вернувшись к чтению, я невольно провожу символические параллели между сюжетом романа и окружающей меня действительностью, утекающей сквозь пальцы, как разжижённое время на картине Сальвадора Дали, при попытке найти точку опоры.       «Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие — это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди».       Этот город тоже стал ловушкой для своих жителей, вот только местный карантин имеет все шансы получить статус бессрочного. Для создания вакцины от свирепствующего в Криптауне аналога чумы нужно найти возбудитель, чьи поиски серьёзно затрудняет в разной степени осознанное стремление заражённых им помешать.       — Растин?       Я перевожу вопросительный взгляд на Скалли, ожидая логического продолжения фразы.       — Спасибо.