Bleu Noir

      Джозу Ляиф родился на две недели раньше срока. Схватки застали Алью, когда Маринетт гостила у нее, помогая собираться подруге в больницу. Сложно сказать, кто испугался больше: Алья, когда поняла, почему ей сделалось так дурно, или Маринетт, которая в панике заметалась по комнате, не зная, что делать. В отличие от Маринетт Алья успокоилась достаточно быстро и лишь посмеивалась над подругой, наблюдая за ее мельтешением, но напоминала, что сама она, конечно, терпеливая, однако Джозу ждать, пока Маринетт возьмет себя в руки, не будет.       Так что Маринетт снова пришлось включить режим Ледибаг и заставить себя действовать менее хаотично. Скорая приехала через десять минут, и уже из машины Маринетт позвонила Нино. Тот был на работе, и когда она сообщила будущему отцу новость, услышала, как на том конце аппарата что-то громко бухнулось, и даже расслышала приглушенные чертыханья.       В больницу Нино примчался через полчаса - боялся, что не успеет. Поэтому очень удивился, когда застал жену ходящей по палате под руку с Маринетт. — Ты что думал, это пять минут занимает? — поинтересовалась Алья у мужа, не скрывая веселья в голосе. Правда, потом охнула, схватившись за живот, и Маринетт отчетливо увидела, как тот шевелился.       Ее передернуло от этого зрелища, захотелось выбежать прочь из палаты, из больницы, спрятаться под одеялом и постараться выкинуть увиденное из головы.       Алья еще часа два слонялась по палате, а потом за ней пришли врачи и увезли в родильный блок.       Маринетт и Нино остались ждать в коридоре. Сидели молча, думая каждый о своем. Правда, Маринетт стискивала руки Нино своими, а тот точно так же сжимал ее пальцы. Эта молчаливая поддержка хоть немного скрашивала нервозное ожидание.       Зато, когда родился Джозу, счастливы были все, и все неприятное и нервное, связанное с его рождением, забылось само собой. — Будешь крестной, — заявила Алья через две недели. Она не спросила, просто поставила перед фактом, но Маринетт не обиделась. В конце концов, с самого начала было понятно, кто будет крестить ребенка.       О том, что роль крестного отца достанется Адриану, Маринетт вспомнила в день торжественной службы.       Теперь она стояла перед алтарем, по иронии судьбы, в том же самом костеле, где женились они с Котом. На вопрос, почему супруги Ляиф выбрали именно это место, Алья сначала пожала плечами, а потом заговорщическим шепотом призналась, что именно здесь ее герои связали себя брачными клятвами. В глазах Альи это был знак, что именно здесь должен быть крещен ее ребенок - она всерьез верила, что это принесет Джозу счастье.       Маринетт хотела бы возразить, но вовремя одернула саму себя. Ни к чему Алье знать действительность, даже если она преподнесет ее просто как свои размышления. Сейчас Маринетт вообще не понимала, зачем им с Котом надо было жениться: спать они могли бы и без клятв и колец. Но нет, захотелось ей усложнить себе жизнь, будто и без того проблем мало.       Не подходит она на роль крестной. Слишком много у нее грехов, в которых она так и не смогла исповедаться, как предписывали церковные каноны перед обрядом. Но с другой стороны, где Алья за сутки найдет другую крестную? А ей как объяснить причины своего отказа?       Стоя у алтаря, она просила у Бога прощения за то, что она такая грешница; просила его и у малыша Джозу, что в крестные ему досталась такая, как она.       Она бросила взгляд на Адриана. Нино позже шутил, что стояли они примерно с одинаковыми выражениями лиц - будто умерли где-то по дороге в церковь, а на службу явились их призраки.       Адриан был бледен, смотрел куда-то сквозь, и, когда Маринетт осторожно тронула его за руку, привлекая внимание, ощутимо вздрогнул и повернул к ней голову так быстро, в таком изумлении, что Маринетт даже испугалась.       Но шокированное выражение медленно исчезло с его лица, и он посмотрел на нее совершенно спокойно, с легкой полуулыбкой на губах. — Ух! К этому нужно привыкнуть, — пошутил он, имея в виду ответственность перед малышом. Маринетт кивнула и улыбнулась в ответ. — Да. Это… волнительно.       На этом диалог их закончился. Адриан вынужден уйти, его ждет работа, а Маринетт ждал дома супруг, с которым они договорились выбрать мебель для гостевой комнаты в их новом доме.       Маринетт вздохнула, не чувствуя в себе сил идти туда. Она еще немного стояла перед алтарем, вглядываясь в пеструю мозаику витража, откуда на нее лился мягкий свет, играя на ее коже оттенками красного и синего. Она снова обратилась к Богу в своих мыслях, надеясь, что в месте, где ее точно должны услышать, он все же обратит на нее внимание.       Маринетт просила терпения для себя, а еще - чтобы Кот, ее любимый муж, был счастлив. Ведь видеть его грусть для Маринетт - худшая пытка на свете.

***

      Дверь в их квартире почти не использовалась. Внутрь они попадали через окно. Рядом с ним стояла узкая тумба с масками и ширма, закрывающая вид на комнату.       Если забыть об этих маленьких особенностях и то, что она не знала имя собственного мужа, можно было с легкостью поверить в то, что они самая обычная семья.       Маринетт, приходя сюда, часто слышала звуки пианино, которое Нуар все-таки купил. Печальная мелодия лилась, словно вторя стонам ее души. А может, так страдала душа Нуара? Маринетт не раз порывалась спросить, но все время одергивала саму себя. Нельзя. Не нужно. Ни ей, ни ему.       Вот и сейчас ее встретила тихая мелодия. Кажется, Маринетт даже могла узнать ее - вроде главная тема из недавно вышедшего фильма. Туда водил ее Натаниэль на их первую годовщину.       Она была мадам Куртцберг уже целый год, но все никак не могла привыкнуть к новой фамилии. Натаниэль сдержал свое слово: долги были выплачены, Сабина отправлена на лечение в санаторий на Лазурном берегу, а когда вернулась, то с новыми силами взялась за семейный бизнес. Натаниэль нанял двоих работников, и пекарня снова стала приносить доход.       Сама Маринетт занималась пошивом, но больше в частном порядке. Деньги были — и ладно. Натаниэль воспринимал ее заказы, как хобби, но был против, чтобы Маринетт всерьез начала работать.       Они переехали в большой дом в элитном районе, и в этом доме, чем-то напоминающем Маринетт особняк Агрестов, она чувствовала себя неуютно. Они по-прежнему ночевали с Натаниэлем в разных спальнях, но Маринетт пыталась проявить благодарность тем, что готовила, вставала пораньше, чтобы проводить мужа в офис, где шло горячее обсуждение предстоящих съемок фильма по его комиксу. А по вечерам встречала, искренне интересуясь, как прошел день. Но когда ловила на себе внимательный, полный надежды взгляд, отворачивалась и спешила занять чем-нибудь руки, лишь бы не видеть выражение боли на его лице, которую она ему причиняла.       Она не могла заставить себя полюбить его. Ее сердце навсегда было отдано Нуару, и только его прикосновений она желала, только с ним она могла разделить постель. Мысль о том, что она может провести ночь с Натом, вызывала в ней чувство тошноты и глубокого омерзения. Нет, не потому, что Нат был противен ей; наоборот, как человек он был ей приятен, и как друга она его любила. Но, ловя на себе его взгляд, полный любви и обожания, надежды, что Маринетт готова принять его, ей становилось очень мерзко от самой себя из-за того, что, погрязнув во лжи, она не может заставить себя разделить две своих жизни. Отделить личность Маринетт Куртцберг от Ледибаг.       С Нуаром она виделась редко, лишь когда нападали акумы. Но тогда не всегда удавалось уединиться в их доме, а специально прийти в их квартирку получалось, дай бог, раз в неделю-полторы на пару часов.       Но Нуар, кажется, жил здесь все время. Маринетт не помнила случая, когда бы не заставала его в квартире.       Вот и сейчас ее встретила тихая мелодия, вызывающая в ней тоску и чувство уныния от воспоминаний о той, другой жизни.       Она подошла к Коту, положив руки ему на плечи и тихо попросила: — Сыграй что-нибудь другое. — Что ты хочешь, чтобы я сыграл? — спрашивает Нуар, ловя ее за руку и целуя костяшки. Его губы сухие и слегка растрескавшиеся. Наверное, он сидит за инструментом уже долго, играя приходящие на ум мелодии.       Маринетт пожала плечами. Она не знает названий всех песен, но уверена, что хочет что-то заводное, легкое и веселое. Она сказала об этом Нуару и из-за его плеча стала наблюдать, как пальцы летают над клавишами, и слушать, как льется чудесная мелодия: легкая, воздушная, как она и просила.       Маринетт провела подушечками пальцев по его плечам, по предплечьям и снова по плечам, а потом запустила пальцы в его волосы, прочесывая, пропуская между пальцами светлые пряди. На ощупь они не мягкие, немного жесткие и сухие. Наверное, он часто пользуется феном. Почему-то эта мысль вызвала улыбку и теплоту внутри, когда она попыталась представить Кота в домашней обстановке по утрам.       Маринетт с легкостью собрала рукой его волосы в хвост. На руке висела тонкая резинка, и она подвязала волосы Кота на затылке.       Мелодия оборвалась, и Нуар удивленно обернулся к ней. Потянулся рукой к своим волосам, ощупывая творение любимой. А Маринетт любовалась им. С такой прической его лицо немного преобразилось: в глаза сразу бросаются скулы и четко выраженная линия подбородка с небольшой, едва заметной ямочкой. Маринетт удивилась, как изменился он за эти годы. У нее часто мелькает в мыслях образ того наглого паренька, беззаботного и улыбчивого, с ужасным чувством юмора и абсолютным отсутствием такта. Но, кажется, время не пощадило и его. Маринетт ни за что бы не призналась, но иногда ей очень не хватало его кошачьих каламбуров. — Моя Леди, ты сменила мне имидж? — он расплылся в озорной улыбке, и Маринетт заметила, как сияют под маской его глаза. Они оставили свои геройские личины за ширмой, огораживающей окно, но продолжают называть друг друга своими супергеройскими именами. Такая уж у них семья.       Маринетт улыбнулась, прикладывая ладонь к его щеке и поглаживая ее большим пальцем. Даже если они и были знакомы в жизни (Маринетт подозревала, что они могли учиться в одном коллеже), сейчас она вряд ли смогла бы хотя бы предположить, кто скрывается за маской Нуара. С выпуска прошло уже столько лет! Она сама с трудом узнавала себя на школьных фото, а юноши, превращаясь в мужчин, и вовсе менялись до неузнаваемости. — Тебе идет, — просто сказала Маринетт, оперевшись коленом о банкетку, на которой сидел ее супруг. И сразу почувствовала его пальцы, пробегающиеся вверх по ее ноге и замирающие на бедре. — О, моя дорогая, ты просто могла сказать мне, и я бы давно начал отращивать волосы, — улыбнулся Нуар такой знакомой улыбкой с лукавым блеском в глазах.       Маринетт тихо засмеялась, запуская вторую руку в его волосы и откидывая не попавшие в хвост волосы со лба. — Ты идеален в любом виде, — с улыбкой ответила она, наклоняясь и целуя его в лоб. Но почему-то Кот замер, будто услышал нечто оскорбительное. Он немного отстранился, беря ее за руки, прижимая ее расслабленные пальцы к лицу, и спрятал от нее взгляд. — Что такое, Котенок? — спросила Маринетт.       Прозвище уже давно ему не подходило — ведь из котенка он превратился во взрослого кота, но в этом прозвище было что-то теплое и щемящее душу. Это их прошлое, то прошлое, где они оба были беззаботными детьми, не понимающими, что мир устроен немного не так, как им кажется. Все нынешние проблемы куда сложнее и запутаннее тех, что были раньше. Она бы с радостью вернула то время, чтобы еще раз пробежаться с любимым Котом по крышам на перегонки; тихо выбиралась бы ночью из дома, чтобы не разбудить родителей на очередной патруль. Только теперь бы не кривилась, когда Нуар попытался бы флиртовать с ней. Она бы просто крепко обняла его и заверила, что любит его и всю жизнь в ее сердце будет только он.       Да, она бы все отдала, чтобы вернуться в прошлое и сказать той маленькой глупой девочке ответить на любовь напарника, пока не стало слишком поздно.

***

      Адриан не был идеален. Уж кому как не ему знать, насколько в действительности он мерзок. Сейчас он боялся поднять взгляд, посмотреть в глаза любимой, ему казалось, что она может прочесть в его взгляде всю тяжесть его греха; увидеть топь, в которую превратилась его душа.       Он так устал! При первой возможности сбегал сюда, в свой дом, в их с Ледибаг квартирку, где на стенах висели картины, по углам стояли цветы, а запах свежей выпечки впитался в стены, в мебель, в него самого. Даже когда Ледибаг не было здесь, Адриан чувствовал себя в этом месте совершенно счастливым. Здесь отдыхал душой, стараясь не думать, что рано или поздно придется вернуться, снова встретиться лицом к лицу с реальностью, которая была ему отвратительней всего на свете.       Сегодня он сбежал сюда после очередного скандала. Он сам, собственно, и начал его, когда партнерша по съемкам намекнула, что Хлоя обжималась на недавней вечеринке с приглашенным на нее актером. Адриан сказал супруге, чтобы в следующий раз та думала, где и как себя вести.       В ответ Хлоя вспылила: — О, смотрю, ты зато в этом очень опытен. Думаешь, я не в курсе, что ты купил квартиру своей любовнице и постоянно туда бегаешь?       Адриану показалось, что перед глазами на мгновение потемнело. Страх, паника наполнили его до краев, когда он подумал, что Хлоя знала о том, что он Кот Нуар. Что тогда было делать? Но она никак не могла отследить их с Ледибаг дом. Ледибаг сама занималась оформлением квартиры. Он попросил, и она, как обычно, просто молча приняла это, не став его ни о чем расспрашивать. Возможно, Хлоя просто озвучила свою догадку?       Поэтому, когда возможность видеть мир в красках вернулась к нему, он обнаружил, что прижимает Хлою к стене, с силой сдавив ее плечи. И та смотрит на него с потрясением, не ожидая от него настолько сильных эмоций. А вот Адриана обуял гнев: сколько можно лезть в его жизнь? Сколько еще она будет портить все, что для него важно? — Не смей! — прошипел он ей в лицо. Будь у него сейчас когти, наверняка бы они оставили кровавые следы на теле Хлои. Но когтей у него не было. Тем не менее он чувствовал, что Хлое больно, когда он так сжимал пальцы. — Что, — пропела Хлоя своим ехидным голосом, будто не замечала, с какой силой супруг сдавил ей плечи. Наверное, понимала, что ему намного больнее от ее слов, и безошибочно била, — надеешься, что я дам тебе развод? Нет! Не дам, уж точно не по твоей просьбе!       Она попыталась сбросить руки Адриана со своих плеч, но он держал крепко, и, когда почувствовал сопротивление, встряхнул жену, даже не обратив внимание на тихое "ой", когда та случайно приложилась затылком к стене.       Они замерли друг напротив друга, как голодные львы, готовые кинуться на свою добычу, вот только запал Адриана прошел слишком резко. Сейчас он чувствовал, что переступил черту. Больше он не позволит Хлое вывести его. По крайней мере, не сегодня. Он развернулся и уже собрался уйти, как в спину послышался тяжелый вздох: — Я ведь люблю тебя, Адриан.       Она никогда не говорила таким тоном. Никогда Хлоя не вкладывала в свои слова и частичку себя. А сейчас слова прозвучали от души, и Адриан физически ощутил ее боль от его холодности, по позвоночнику пробежали колкие мурашки, а в горле застрял горький комок. Адриан вылетел вон из дома, желая оказаться от Хлои как можно дальше.       И теперь он обнимал Ледибаг за ноги, притянул к себе, утыкаясь носом ей в живот. Она гладила его и, кажется, впервые спросила о личном. … — Котик, — тихо позвала она, проводя ладонями по его волосам. — Что такое?       Она знала, что не должна спрашивать, но слишком несчастный вид был у Нуара, чтобы так просто проигнорировать это.       Нуар поднял голову, посмотрел на нее снизу вверх, и Маринетт заметила легкую полуулыбку. — Я просто устал, — признался он, но в его глазах Маринетт видит боль, бесконечную тоску. — Я тоже, — сказала Маринетт. Она взяла его лицо в ладони, заставила запрокинуть голову немного назад, чтобы ей лучше было видно его. И Нуар послушно смотрел на нее, а Маринетт чудилось, что она может захлебнуться в его чувствах. Ей хватало своих, а переживания Нуара так и вовсе душили. — Я так хочу, чтобы ты был счастлив, — тихо сказала она и, не чувствуя в себе сил стоять на ногах, опустилась на пол, кладя голову супругу на колени. Теперь настала его очередь дарить ей ласку, и Нуар осторожно коснулся ее, но будто боясь, что любое его прикосновение может превратить ее в пыль, разрушить ее.       Маринетт невыносимо больно от этого. Она схватила его руки, начала покрывать быстрыми поцелуями запястья и говорила, много говорила о том, что тяготит ее. В тот момент ее не волновало уже ничего, ведь для нее одной этого было слишком много, невыносимо, ее просто прорвало. А о том, что будет дальше, ей не хотелось думать. Видимо, она просто достигла своего предела; возможно, пора решать, что делать дальше со своей жизнью, потому что она тоже устала от этой лжи, устала обижать человека, который заслуживал любви намного больше, чем она. Не могла она больше мучить Нуара. Что это за семья такая, когда они видятся от случая к случаю и даже не знают лиц и имен друг друга? Они уже полтора года женаты, что будет дальше? К чему эти отношения? — Почему… почему мы не можем жить, как все? Почему не можем быть обычной семьей? Ходить по магазинам, спорить о том, в какой цвет покрасить кухню; я не могу представить тебя своей семье, познакомить с друзьями… почему? Я так люблю тебя, но я так устала…       Его тяготил этот разговор. Маринетт чувствовала, как дрожат его руки, когда он с трудом выдернул их из ее хватки, но тут же похватил ее с пола и усадил себе на колени. — Я хочу этого больше всего на свете, — сказал он, и взгляд его горел. Маринетт показалось, что за этой черной маской его человеческие глаза завораживают ее даже больше, чем когда склера полностью зеленая. Она замерла в его руках, когда пальцы сжались на ее боках. Кот тяжело дышал, задыхаясь от собственных эмоций. — Но… прости меня, я так виноват перед тобой. За то, что мы вынуждены жить вот так. Я должен был подумать о том, что так будет, о том, что мы не сможем быть счастливыми, скрываясь от всего мира и друг от друга…       Маринетт понимала, что не стоило начинать этот разговор. Тема слишком болезненна для них обоих. Продолжать не стоит. Они могли договориться до того, от чего потом оба были бы в ужасе. И в голову не пришло ничего лучше, чем поцеловать его.       В ту ночь она не пришла домой, а утром, когда заявилась на такси, встретила тяжелый взгляд Натаниэля. — Где ты была? — спросил он, и Маринетт уловила в его голосе сдерживаемую обиду. — В меня вселилась акума, — ответила она, не придумав ничего умнее, — прости, пожалуйста. Ты волновался?       Она и опомниться не успела, как ее заключили в объятия. От Натаниэля пахло красками, пахло апельсиновым гелем для душа, пахло солнцем, и Маринетт почувствовала, как неуютно ей было, когда к ней прикасался Натаниэль. С таким подтекстом к ней мог прикасаться только один мужчина. И хотя Маринетт приняла душ, ей все равно казалось, что его запах осел на ней, впитался ей под кожу.       И ей бы очень не хотелось, чтобы Нат мог почувствовать то, что делало ее счастливой. Потому что от этого счастья все равно придется отказаться.