Bleu Noir

      Ей было жарко.       Маринетт сбилась со счета, сколько раз он прижимал ее к кирпичным стенам на крышах, сколько раз его губы блуждали по ее шее, а пальцы подрагивали в нетерпении, пробегаясь вверх и вниз по ее бокам; сколько раз она сама притягивала его к себе в чувственном порыве, запускала пальцы в его светлые, слишком отросшие волосы.       На краю сознания промелькнула мысль, что у кого-то она видела такую прическу, у кого-то, от кого не ожидаешь подобных смелых шагов, но сейчас Маринетт было некогда думать о таких мелочах. Она была целиком и полностью сосредоточена на нем и своих ощущениях.       Как они добрались до постели? И сразу ли? Нет, скорее всего нет. Маринетт отчетливо запомнила, как они пришли в их квартиру, какое волнение ее охватило, когда она поняла, что они снова здесь вдвоем, они снова вместе, ничто не смогло их разлучить. Они выстрадали эту любовь, испытали ее на прочность временем, так что Маринетт больше не сомневалась, чего она хочет. И желания ее потихоньку начинали сбываться.       Когда они ввалились в квартиру, цепляясь друг за друга так, что в груди не хватало воздуха, была глубокая ночь. На улице перед домом перегорел фонарь, так что свет не долетал до их маленького мирка. Нуар первым снял трансформацию, затем то же сделала и Маринетт.       Не ощущать под своими пальцами края маски было странно. Иногда они действительно снимали их, но плотно задергивали тяжелые, специально заказанные шторы, отрезали любой источник света. А хотелось видеть эмоции любимого, хотелось впитывать в себя его удовольствие, видеть его глаза, губы, видеть свои руки, касающиеся его обнаженной кожи.       И сейчас был похожий момент, только Маринетт могла видеть блеск его глаз, но не могла рассмотреть его черты. Впрочем, ей было достаточно и этого. Она слишком соскучилась по нему, чтобы тратить время на такую бесполезную вещь, как пытаться преодолеть собственную физиологию и научиться видеть в темноте. Может быть, когда-нибудь Маринетт решится, попросит Плагга дать ей хотя бы на две минуты способность видеть в темноте. Но это будет явно не сейчас.       Она цеплялась за плечи Нуара так сильно, что могла ощутить, как перекатываются мышцы на его плечах, она выгибалась ему на встречу, жмурясь от удовольствия, стонала, ничуть не стыдясь проявления чувств. Нуар тоже шумно дышал, Маринетт ощущала его дыхание на своей шее. Ощущала его губы, руки… ей хотелось раствориться в собственных ощущениях, всегда пребывать в этой неге, чтобы он всегда был рядом.       Она уснула в его объятиях, крепко прижавшись к нему, совершенно обессиленная, но абсолютно довольная жизнью. Завтра наверняка все тело будет ломить и между ног будет саднить, но Маринетт ничуть это не беспокоило. Не беспокоило ее и то, как она заявится завтра домой, что скажет своему законному супругу. Соврет, что в нее опять вселился акума? Почему бы и нет?       А может, хватит этих игр? Может, это тот самый момент, когда пора предпринимать решительные шаги и быть уверенной в правильности своих действий?       Утром Маринетт готовила завтрак, напевая под нос популярную песенку. И улыбнулась, как пятнадцатилетняя дурочка, когда почувствовала руки, оплетающие ее за пояс, и голову, опускающуюся ей на плечо. — Доброе утро, — поприветствовал ее Нуар и поцеловал в ухо. Маринетт тихо хихикнула. — Доброе, — ответила она и повернула голову, чтобы поцеловать Кота куда-то в подбородок.       Они завтракали, слушая по телевизору горячее обсуждение их вчерашней выходки. Ведущие в утренней программе обсуждали, правда ли их герои женаты, или просто решили разыграть всех?       Но не это сейчас беспокоило Маринетт. Она не знала, как стоит начать этот разговор: нужный, самый важный разговор в ее жизни, поэтому просто положилась на авось. — Нуар, — начала она, на секунду потупив взгляд. — Я люблю тебя. Ты же знаешь?       Его глаза сияли. Он протянул руку, сжимая ее пальцы. — Конечно, моя дорогая Леди. Я тоже люблю тебя. — Тогда… давай снимем маски? Давай будем жить, как обычная, нормальная семья?       В кухне воцарилось молчание, если не считать работающего телевизора. Маринетт казалось, что наступившая пауза больно давит на сознание. Но еще больнее было видеть ее возлюбленного настолько несчастным. С мгновение он смотрел на нее потрясенно, и Маринетт подумала: конечно, он столько лет пытался узнать ее личность, действительно сложно поверить, что вот, наконец, она сама откроется ему; но потом она вынуждена отказаться от этих мыслей. Кот выглядит потрясенным в самом плохом смысле. В его глазах читались растерянность, паника и… вина.       У Маринетт сперло дыхание, когда Кот вдруг сполз со стула на пол к ее ногам. Стоя перед ней на коленях, он прижимал ее руки к губам, низко склоняя голову, и умолял простить его.       Маринетт впервые видела, как он дрожал, и ей казалось, что она ощущала на коже его слезы.       Она медленно вытащила свои руки из хватки его пальцев и едва слышно проговорила: — За что ты извиняешься? — Я… — он вдруг замолчал, ссутулился, так и не решившись поднять на нее взгляда. — Я женат в обычной жизни.       Он почти не дышал, произнося это, и Маринетт отчетливо видела, как тяжело ему давалось это признание. — Что ж, — вздохнула Маринетт, — мы ведь расставались…       Конечно, прошло достаточно времени с их обоюдного решения прекратить их подобие брака, не было никаких попыток возобновить это ни с ее стороны, ни с его. Неудивительно, что Нуар решил наладить свою жизнь, не все же ему сидеть и ждать ее. Маринетт не обижалась. Было немного досадно, но это минутное. На самом деле она прекрасно его понимала. — Нет, — перебил ее Нуар. — Я уже был обручен, когда женился на тебе.       Маринетт показалось, что ее насквозь проткнули отравленной стрелой. Не пошевелить ни рукой, ни ногой, и дышать получалось через раз. Ей даже показалось, что и сердце биться прекратило. Но когда она закрыла глаза, в памяти вдруг всплыли все эти годы, все слова, что они говорили друг другу, все прикосновения, полные любви и трепета, их битвы, когда один был готов отдать жизнь за другого. Если это не настоящее, то тогда Маринетт не представляла, для чего Нуару понадобились эти странные игры…       Вспомнилось, с каким отчаянием он просил ее выйти за него, как блестели болью и мольбой его глаза в ту ночь. Тогда Маринетт видела в нем свой смысл жизни, он стал ее миром, построил для нее рай, в котором она была счастлива, потому что не могла быть счастливой в реальности, где на нее давили стены, обязательства и долги.       Может быть, еще год назад она бы и оттолкнула его, накричала и пригрозила больше никогда к ней не приближаться. Но сейчас она не представляла своей жизни без него. Не хотела отпускать.       Если это еще не самое дно, то Маринетт просто не представляла, как можно упасть еще ниже.       Видимо, она действительно падшая женщина.

***

      Вот теперь он готов был умереть, потому что в тот момент, когда он открывался ей, он физически ощущал, как погибает его душа. Она уйдет, он потерял ее навсегда.       Господи, да за что ему это все?       Он сегодня же вернет талисман Плаггу, а потом сбросится с Монпарнаса, чтобы уж наверняка расшибиться, чтобы только кровавую кашу соскребали с асфальта. Только этого он и заслуживает.       Но потом он почувствовал ласковое прикосновение к своим волосам и неверяще вскинул голову. Его Леди потянулась к нему, и он, как грешник, подполз к богине, которая позволила ему раскаяться; он положил голову ей на колени, обвил руками ее ноги, а она гладила его по голове, ласково перебирая волосы. — Ты любишь ее? — спросила она. У Адриана только и хватило сил, чтобы замотать головой, не поднимая ту с ее колен.       Он услышал, как Леди вздохнула и наклонилась, прижимаясь щекой к его макушке. — Мой бедный Котик… — прошептала она, поглаживая его шею, а потом обняла, будто бы он не признавался ей ни в чем таком, за что другие бы женщины как минимум устроили скандал. Она правда святая? — А ведь мы оба с тобой грешники.       Только тогда Адриан привстал с ее колен и непонимающе посмотрел на Ледибаг. Та улыбнулась немного виновато, растерянно. — Я тоже замужем. Мы поженились через полгода после нашей с тобой свадьбы. И… — она вздохнула, закрывая лицо ладонью, — … мне было трудно тогда. Весь мир ополчился, я не знала, за что хвататься вначале. Я была одна и совершенно не представляла, у кого можно попросить помощи. И когда я дошла до самой крайней точки, когда думала пойти на самые крайние меры, в моей жизни появился старый друг, любивший меня еще с коллежа, — Ледибаг водила ладонью по лицу. Красная маска явно мешала. Потом она взглянула на него с таким несчастным выражением лица, что Адриан почувствовал себя последним подлецом, что не увидел страданий любимой тогда, когда был нужен ей больше всего. — У нас ничего не было. Ты мой единственный мужчина.       Это признание поразило Адриана до глубины души. Он вскочил с пола, не зная, куда деть себя от нахлынувших чувств, но Леди поймала его за руку, заставляя опуститься обратно на стул, и он послушался. — Я хочу узнать тебя — это правда, — сказала Леди. — Но я понимаю, что тебе сейчас тяжело открыться мне. В конце концов, ты ждал достаточно долго, поэтому теперь я подожду тебя.       Адриан не знал, чем заслужил ее, не знал и того, за что боги прокляли его Леди Котом, приносящим несчастья. Уж ей, по крайней мере, он принес их столько, что теперь ему до самого Судного Дня гореть в аду.       Адриан готов гореть там вечность, лишь бы только она, пока он еще не попал туда, сжимала его руки и смотрела на него с такой любовью, что казалось, ничто в этом мире не могло пошатнуть ее веры в него.

***

— Итак, — хрустнув пальцами, начала допрос Алья. Они сидели в кафе, обсуждая недавнюю сенсацию.       Алья выражала бурный восторг по поводу того, что ее любимые герои наконец официально объявили о своем браке. Алья тут же подтвердила это в своем блоге, рассказав, что была свидетельницей, и даже рассказала в какой именно церкви произнесли свои клятвы герои. Так что прихожан там прибавилось раз в десять.       Но сейчас, когда тема героев Парижа была пережевана до составляющих атомов, Алья переключилась на проблемы насущные. — Кто твой любовник?       Маринетт с грохотом опустила чашку на блюдце и с негодованием посмотрела на подругу. Впервые ее обуяло такое раздражение. В самом деле, зачем Алья лезет не в свое дело? Ей своих забот мало что ли? У Маринетт часто стали случаться такие вот внезапные неконтролируемые вспышки. Натаниэль списывал это то на женские заморочки, то на магнитные бури. Маринетт не сильно заботили причины, намного тяжелее были последствия, когда в ушах от напряжения звенело.       Вот и сейчас она схватилась за голову, сжав ту по бокам. Со стороны, наверное, могло показаться, что она прячет взгляд, стыдясь этой темы, потому что Алья никак не прокомментировала ее странного выражения. — Он не любовник, — отозвалась Маринетт, снова хватаясь за чашку и делая торопливый глоток. — Ну, как скажешь, но если из-за него ты столько лет динамишь такого парня, как Нат, что еще можно подумать? — Я знаю, что я отвратительна, — буркнула Маринетт, сунув нос в чашку. Напитка там оставалось на донышке, и стоило бы заказать еще одну чашку, но странное чувство омерзения, вдруг накатившее на нее, буквально сдавило грудь, и сделалось дурно. — Ты в порядке? — вдруг обеспокоенно спросила Алья. — Ты как-то побледнела. — Да… да… я… отойду в туалет?       Маринетт поднялась из-за стола, не услышав ответа, сделала шаг, но вдруг ноги у нее подкосились. Алья едва успела спасти подругу от падения. — Вызовите скорую! — закричала она, но Маринетт быстро смогла совладать с собой и замахала руками. — Нет, не надо. Просто ногу неудачно поставила. — Точно? — с беспокойством спросила Алья, и Маринетт быстро закивала. — Тебе надо к врачу, — обеспокоенно пропищала Тикки, когда Маринетт избавилась от заботы Альи и дошла до какой-то лавки в сквере неподалеку, плюхнувшись на промерзлые доски. — К врачу? — задумчиво повторила предложение Маринетт, о чем-то задумавшись. Наверное, она побледнела еще больше, потому что отчетливо почувствовала, как пальцы вдруг онемели. Она дрожащими руками вытащила из кармана телефон, залезла в календарь, принявшись что-то высчитывать. — О нет, — простонала она, уткнувшись лицом в собственные колени. — Только не это, пожалуйста…

***

      Тикки летала рядом, озадаченно поглядывая на хозяйку. Это не первый раз в жизни маленькой квами, когда подопечная попадает в такую ситуацию, но тогда и время было другое, люди к такому относились проще, как-то даже по-философски.       Маринетт сидела на бортике ванны, теребя пояс от халатика, и пустым взглядом смотрела куда-то перед собой. — Это ради него, — полузадушенно сказала Маринетт, и Тикки увидела, как она дрожит. — Зачем делать это, если ты не хочешь? — спросила квами, действительно не понимая, зачем Маринетт создает себе столько сложностей. Но Маринетт не ответила. Она поднялась на ноги, включила в раковине напор холодной воды и долго умывалась. Тикки заметила, что Маринетт старается не поднимать взгляд и не смотреть на свое отражение. — Ты можешь сегодня побыть где-нибудь? — спросила Маринетт, повернувшись к Тикки. Взгляд подопечной напугал малышку квами, но Маринетт ни к чему знать о ее волнении. Тикки кивнула и вылетела через приоткрытое окно, собираясь переждать на крыше.       Ночь сегодня достаточно прохладная, Маринетт ощутила, как тянет по кафельному полу сквозняком. Она поджала пальцы на ногах, и, наконец, посмотрела в глаза своему отражению. — Ты сможешь, — скзала она. — Ты должна.       Когда она села на постель Натаниэля под его удивленный взгляд, она подумала, что человек действительно может сделать все, если того требуют обстоятельства. — Не говори ничего, — попросила Маринетт почти жалобно, и сама подалась вперед, накрывая губы супруга своими.       Целовать его — совсем не так, как Нуара. Чувствовать тяжесть его тела на себе было неприятно, его возбужденное пыхтение и стоны у самого уха — тоже. Она держала Ната за плечи, обнимала за шею, прижимая его голову к себе, чувствуя его мокрые поцелуи на своей коже, лишь бы только не видеть лица. И она старалась дышать тоже погромче, старалась убедить мужа, что решение наконец отдаться ему было взвешенным и искренним желанием. Ни к чему ему было знать истинные мотивы, побудившие ее поступить так.       Маринетт было горько, душа рвалась на части и хотелось разрыдаться, закричать, проклиная весь белый свет за все те страдания, что выпадают на ее долю.       Когда акт насилия над собой был завершен, Маринетт снова стояла в ванной, опираясь рукой о мокрую стенку душевой и позволяя струям воды свободно стекать по спине и заливать глаза. До этого она яростно растирала кожу мочалкой, пытаясь смыть чужие прикосновения, пытаясь отмыться от этого позора, избавиться от душащего чувства отвращения, хотя прекрасно знала, что вытащить собственную душу, чтобы сполоснуть с порошком, невозможно. Она держала руку на животе, медленно поглаживая пока еще плоский живот, и все бессвязно шевелила губами, сгорая от чувства вины. Но так было нужно, это было единственным выходом. — Так было нужно, малыш, — шептала она, неизвестно кого больше убеждая в этом. — Прости меня… прости…