Bleu Noir

      Больно. Как же больно. Маринетт казалось, что она умирает.       Ей кололи обезболивающее, но, на взгляд Маринетт, его было слишком мало. Ее как будто раздирали изнутри. — Он задохнется… задохнется… — бормотала Маринетт, боясь, что с ее малышом может что-то случиться. Кажется, врачи всерьез обсуждали вариант с кесаревым, но время уже было упущено, так что был риск навредить ребенку.       Маринетт не помнила всего. Помнила только звон в ушах от напряжения; ее то знобило, то бросало в жар, и было больно… так больно! Почему дети должны рождаться так мучительно? Хотя любовь сама по себе штука мучительная. Ее любовь, по крайней мере. Помнится, Алья даже во время схваток находила в себе силы шутить, и улыбалась она уже спустя два часа, когда ее перевезли в палату вместе с Джозу.       А Маринетт кричала не своим голосом. Кажется, она его давно сорвала. Она сжала специальные перекладины так сильно, что, кажется, они сейчас сломаются — даром, что металлические. Слезы застилали глаза, она ничего не видела, ей даже казалось, что она ослепла, что мир треснул, пошел рябью, и все ощущения остались где-то внутри. Они ее убивали.       Маринетт проклинала Нуара, проклинала свою любовь к нему. Так не должно было быть. Ребенок должен был родиться только в сентябре, а не в середине августа. Если бы Нуар не заявился к ней, если бы не повел себя, как последняя скотина…       Нет… не время думать, плевать на него! Он выбрал ее — свою жену, свою удобную стабильность. И пусть. Может у него там уже своих детей двое-трое. А Маринетт обойдется без него. Они обойдутся. — Чуть-чуть осталось, потерпи, — сказала медсестра, вытирающая с ее лица пот.       Маринетт вообще плохо слышала, но первый крик своего ребенка услышала отчетливо. А потом пришла благословенная темнота.       Сколько она пробыла в ней? Маринетт не знала. Первое, о чем она спросила после пробуждения: «Где ее ребенок?» — и ей принесли завернутый по всем правилам сверток с малышом. За медсестрой в дверях застыл, переминаясь с ноги на ногу, Нат, и когда ему разрешили недолго посидеть с женой, он бросился к ее постели, целуя Маринетт руки и благодаря за дочь.       Как выяснилось, у нее была большая кровопотеря. Ее еле откачали, пару дней она провела в реанимации, и только сейчас ее состояние стабилизировалось.       Маринетт не было дело до причитаний Ната — ей сейчас ни до кого не было дела. Она держала на руках своего котенка, свою маленькую принцессу. Светлый пушок на голове, заметные только ей одной черты давали понять, что породой она явно удалась в отца. Малышка приоткрыла глаза, когда Маринетт с нежностью погладила ее маленькую щечку, и уставилась на мать большущими серо-зелеными глазами.       Маринетт сделалось нехорошо, когда она поняла, что скрыть свою измену не получится. Пока Натаниэль был на взводе, он не обращал внимания на такие детали, но как только нервное напряжение отпустит, он обязательно обратит внимание, что ребенок на него не похож.       Маринетт соврала, что по отцовской линии у нее были похожие родственники. Что малышка — вылитая прабабка. Надо попросить мать поискать фотографии — может, и эта ложь приживется? Помнится, какая-то ее прабабка действительно была блондинкой. Натаниэль радовался, он был действительно счастлив стать отцом. А Маринетт не могла смотреть на него — невыносимо стыдно было обманывать такого хорошего человека, который делал ей только добро.       Она должна заставить себя полюбить его. Хватит этих игр, хватит этой лжи. Она устала. Ей как никогда нужно чувствовать заботу и поддержку, и если Нуар не собирался этого ей дать — что ж, значит на этом их пути расходятся.

***

      Маринетт удалось навестить только через пару дней, когда врачи нашли состояние матери и ребенка положительным. Адриан, Нино и Алья приехали в больницу с подарками и всей шумной гурьбой ввалились к ней в палату.       Маринетт как раз кормила ребенка, и когда Адриан увидел это, он почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Реальность обрушилась на него всей своей тяжестью, и он совершенно не представлял, что теперь делать. Он едва успел схватиться за косяк, чтобы не упасть, но никто не обратил на него внимания. Маринетт проворчала, что они могли постучаться, но была счастлива. Ее глаза сияли, и взгляд то и дело падал на ребенка, которого она держала у себя на руках и смотрела на него так, будто держит ангела в ореоле сияющего света и боится лишний раз дохнуть на него. — Ну же, — нетерпеливо произнесла Алья, — покажи мне мою крестницу. — Она еще не твоя крестница, — рассмеялась Маринетт, но послушно отняла ребенка от груди, быстро запахнула пижаму и развернула малышку лицом к гостям. Но на руки никому не отдала.       Девочка… у него есть дочь… — Эй, бро, — позвал его Нино, — чего ты там прирос к двери, иди сюда. Она пока еще не кусается.       Адриан послушно подошел к компании и остановился как раз напротив, чтобы ему хорошо было видно… дочь.       Она… она прекрасна. Не то, чтобы Адриан раньше видел много детей — приходилось работать иногда на площадке — но как правило все они могли внятно изъясняться и самостоятельно передвигаться. Джозу не в счет. Он видел его младенцем раза два-три, да и то — его слишком быстро уносили спать. — Она… она такая хорошенькая, — не скрывая восхищения, на выдохе произнес Адриан. На мгновение наступила тишина, после которой Алья заливисто расхохоталась, постукивая ладонью по матрасу рядом с ногами Маринетт. — Ну ты даешь, Адриан! — сказала она, сквозь смех. — Простого «поздравляю» тебе показалось мало?       Но в этот момент малышка запищала, явно выражая негодование шумом, и Маринетт тут же прижала ее к себе, качая на руках. — Ну, Татин, милая, не плачь… это мои друзья, они не хотели тебя пугать.       Внешний мир будто перестал для нее существовать. Будто весь мир для нее — ребенок на ее руках. — Татин? — донесся до погруженного в свои мысли Адриана голос Альи. — Помнится, ты хотела дочку Эммой назвать… — Мне показалось, что это имя ей подходит больше, — просто ответила Маринетт и многозначительно взглянула на Алью. Ляиф лишь вздохнула, мол, ну что с тобой поделать. А Адриан невольно задался вопросом: как много Маринетт доверила Алье? Видимо, не так много, раз новость о том, что Кот Нуар стал отцом, еще не висела во весь экран в Ледиблоге. Хотя… Алья не настолько жестока, чтобы так компрометировать его и Ледибаг. Адриан надеялся на это. — О, привет, — раздался еще один голос от самых дверей. — Не ожидал вас тут всех увидеть. — Привет, Нат, — живо отозвалась Алья, поднимаясь ему навстречу. — Поздравляю! — Спасибо, — радостно отозвался Нат, и Адриан невольно сжал кулаки, видя сияющую физиономию Куртцберга. Он… думал, что это его ребенок? Значит, у него был повод так считать. Адриан совершенно по-другому взглянул на Маринетт, и обида, жгучая ревность затопили все его существо. Но Маринетт не обратила на него внимания. Все, что ее заботило — это малышка Татин. Кажется, Маринетт даже не заметила, что Натаниэль подошел к ней, положил руку ей на плечо и теперь водил по нему большим пальцем. Явно хотел взять за руку, но не решился беспокоить.       Адриана затопила такая злость, что он захотел оттолкнуть Куртцберга от своей возлюбленной, в ультимативной форме заявить, чтобы тот никогда и близко не приближался к его ребенку и — уж тем более — даже пальцем к нему не прикасался. Но… Агрест понимал, что не имел права ни требовать чего-то, ни обижаться на Маринетт за измену. Сам был не лучше. Зато Маринетт выглядела так, будто действительно была счастлива. Она была совершенно спокойна, и глаза ее лучились самой нежной любовью: с такой любовью только мать могла смотреть на своего ребенка.

***

      Адриан вернулся к ней ночью. В обличии Кота проскользнул через приоткрытое окно и застыл над кроваткой, в которой спала Татин. Он смотрел на свою маленькую дочь, старался запомнить, впитывал в себя ее черты, хотя, к своему стыду, не видел разницы между ней и другими младенцами. В то же время ему казалось, что она чем-то похожа на Маринетт, или он просто внушил это себе. — Можешь подержать ее, — услышал он усталый голос от кровати и тут же повернулся на звук.       Маринетт лежала на боку, внимательно наблюдая за ним, и выглядела она усталой. Адриан протянул было к Татин руки, как в полутьме блеснули острые когти, и он испугался, что поцарапает нежную кожу дочери. Он тут же спрятал руки за спину и двинулся к кровати, на которой лежала Маринетт. — Как ты? — тихо спросил он, касаясь ее волос и легонько проводя по ним ладонью. — Нормально, — ответила Маринетт, прикрывая глаза и, поймав его за руку, потянула к себе. Адриан безропотно улегся рядом, крепко обнимая свою возлюбленную со спины. От нее странно пахло, непривычно, но ему, пожалуй, нравился этот новый запах. Он зарывался носом ей в волосы, переплетал их пальцы, стараясь не задеть ее когтями. — Спасибо тебе, — говорил он, потому что чувствовал, что должен это сделать. — За нашего котенка. — Ее зовут Татин, — сказала Маринетт, и они ненадолго замолчали. — Что значит это имя? — спросил Адриан, хотя уже успел погуглить. Татин имело значение «отец», и Адриану казалось странным называть так девочку. Сам бы Адриан выбрал другое имя. Та же Эмма казалась ему куда благозвучней. Маринетт ответила то же самое, что он вычитал в интернете. — Почему ты так назвала ее? Эмма звучит куда лучше. — Она… — Маринетт ненадолго замолчала и прижалась к нему сильнее. Адриан не видел ее лица, но готов был поклясться, что она зажмурилась. — Это наш итог. Я… не знаю, как объяснить тебе то, что чувствую. — Маринетт вздохнула. — Я уже поняла, что ты не бросишь свою жену, с которой у тебя, наверное, есть дети, я смирилась с тем, что ты не откроешься мне. Поэтому — Татин. То, что всегда будет моим и в то же время — часть тебя. Лучшая часть, и я люблю ее больше всего на свете.       Адриан выпрямился, садясь на кровати. Было больно слышать это, больно осознавать, что сейчас она прощалась с ним. Он многое уже испортил, и Маринетт не хотела, чтобы он и дальше портил ее жизнь. Адриан понимал. Понимал, но не мог принять. Когда он сидел в ожидании на крыше больницы, без возможности быть рядом, помочь хоть как-то, он чувствовал себя просто ужасно. А когда увидел свою дочь, когда увидел Маринетт, смотрящую на Татин так, будто ничего ценнее не было в ее жизни, Адриан понял, что любит эту женщину, любит так сильно, что не сможет отпустить. — У меня нет других детей, кроме Татин, — тихо сказал Адриан, поднимаясь с кровати. Он обошел койку, снова остановился рядом с детской кроваткой, где спала Татин. Красивая. Она была такой очаровательной, что хотелось смотреть на нее и смотреть, но он не мог. Ни к чему кому-то знать о его визите. Да и… — Я сниму маску, если ты хочешь этого, — наконец решился он, и внутри все заледенело от страха, когда он понял, что это последнее, что он сделает, будучи ее мужем. Она не примет его, разочаруется. Хотя… когда-то она любила его. Нет, это только все усложнит. — Правда? — Маринетт привстала на локте, на ее лице отчетливо читалось радостное неверие, что все это действительно происходит. — Но не сейчас. Тебе… тебе нельзя сейчас волноваться. Как только тебя выпишут — приходи в нашу квартиру. Если можешь, возьми Татин с собой, мне… мне действительно хотелось бы подержать ее.       Маринетт ненадолго задумалась, а потом просто кивнула, соглашаясь, что так будет лучше.       Адриан подошел к ней, со всей нежностью целуя в лоб, и только после этого покинул больницу. Сердце стучало в груди как бешеное.       Если она откажется от него — он просто этого не переживет.