Bleu Noir

      Просыпаться было больно. Больно даже просто поднять веки. Слух не сразу уловил пищание мониторов, зато боль от чего-то, что вонзилось ему в руку почувствовалась сразу.       Когда он все-таки нашел в себе силы открыть глаза, первым, что он увидел, была она. Глубокая ночь, а Маринетт в образе Ледибаг сидит рядом с ним на стуле и, кажется, дремлет. — Ты жив? — Рядом появился Плагг, и по голосу квами Адриан не сразу понял, рад ли он этому или наоборот, донельзя огорчен. — Эй, Маринетт! Он очнулся! — подлетел котенок к его жене и без стеснения дернул за выбившуюся из неаккуратного хвоста прядь волос.       Маринетт тут же распахнула глаза, растерянно моргнула пару раз, глядя на Плагга. Когда же смысл слов квами дошел до нее, вскочила со стула и бросилась к Адриану. Дрожащим голосом она произнесла его имя и стиснула его руку своими. — Привет, — растянул Адриан сухие губы в улыбке, стараясь не обращать внимания на то, как запершило в горле. — Что случилось?       Он мало что помнил. Воспоминания появлялись как-то нехотя. Страх, паника, рывок, и боль — нестерпимая, горячая — возникла вспышкой, распространилась по всему телу и заполнила все нутро. Потом исчезла вместе с волнением… Сейчас же боль вернулась; все тело казалось ватой, какой-то бесформенной массой. Только присутствие его Леди заставляло хотя бы попытаться выглядеть бодрым, скрывая, как на самом деле ему больно.       Маринетт зажмурилась, резко втянув воздух сквозь зубы, и опустилась на пол у его койки, все еще держа его руку в своих. Адриан готов был поклясться, что услышал судорожный всхлип. — Ты умер, — ответил вместо нее Плагг, паря в воздухе так, чтобы Адриану было хорошо его видно. — Но она, — кивок на Маринетт, — и Тикки спасли тебя силой Исцеления. Ты везунчик. — Это правда? — Голос его был хриплый-хриплый, и дышать почему-то было немного больно. Но Маринетт по-прежнему молчала. Она прижалась губами к его руке, и Адриан ощутил, что его рука намного холоднее, чем ее сухие растрескавшиеся губы. Слезы, которые он тоже почувствовал, казалось, могли даже обжечь. Адриан осторожно высвободил руку и коснулся ее волос. — Не плачь, моя Леди. Не из-за Черного Кота. А то это разбимяует мне сердце.       Маринетт вскинула голову и неверяще уставилась на него. Поймав его улыбку, не смогла её не вернуть.

***

      Адриан был без сознания больше недели. Маринетт ощутила всю свою беспомощность, наблюдая с соседней крыши, как Хлоя устраивает скандал за скандалом и требует сделать все, чтобы ее муж как можно быстрее встал на ноги. Даже перевезла его в дорогую клинику, хотя врачи не рекомендовали перемещать Адриана — по крайней мере до тех пор, пока состояние перестанет быть критическим. Но когда Хлоя кого-то слушала? Она вдруг воспылала любовью к супругу, ревела у его постели. Наняла вертолет для транспортировки, забронировала лучшую вип-палату и почти не отлучалась от мужа.       Маринетт смогла прийти к нему только на шестые сутки. Взяла за руку и попросила прощения за то, что ничем не смогла помочь ему. — Ты не виновата, — утешала Тикки еще тогда, когда Маринетт захлебывалась слезами и ее руки еще были красными от его крови. — Ты спасла ему жизнь. Если бы не ты, он бы погиб.       Маринетт помнила — о, она запомнит это на всю жизнь — как ей удалось перенести его на плоскую крышу подальше от места стычки; как она, сняв трансформацию, собственной рубашкой зажимала ему кровоточащую рану и молила Тикки помочь. — Я могу устранить вред, нанесенный другим квами, но не людьми, — виновато разводила лапками Тикки. Ей действительно хотелось помочь, но она не могла. — Что угодно, Тикки, — молила Маринетт. — Я сделаю все что угодно. Только спаси его.       Тикки замолчала ненадолго, с болью смотря на тяжело дышащего Адриана. Он был в костюме Кота и только благодаря Плаггу все еще был жив. — Если ты объединишь ваши талисманы, это сможет спасти его. Но ценой может стать жизнь Татин. Или твоя собственная. Ты готова пойти на это?       Да. Готова. Но если бы речь шла только о ее жизни. Потерять Татин она не могла. Без нее она не знала, как жить, и скорее всего, если в этом мире не будет дочери, ее котенка, она просто удавится. Не нужна ей будет тогда никакая любовь. Никто не сможет восполнить такую утрату, исцелить сердце. Нет! Татин пожертвовать она не могла. — Тикки! Я умоляю тебя…       Маринетт уже не пыталась придумать, что можно сделать. Она, как и все люди в таких случаях, просто надеялась на чудо. Сейчас чудом могла стать ее квами, и только в ней Маринетт видела надежду.       Тикки вздохнула. — Я не знаю, что может произойти. Мне придется тянуть силы из тебя, чтобы исправить вред, причиненный людьми. Но что будет с тобой… — Плевать, — решительно перебила ее Маринетт. — Мне плевать, что будет со мной, но его я не потеряю. Трансформация!       Белая вспышка, рой красных божьих коровок, исходящий от ее ладоней — вот и все, что она запомнила. Врезалось ей в память, часто снясь потом в кошмарах. И Плагг, который цеплялся за ее волосы, тихо скуля, когда она поднимала Адриана на руки. Она смогла поправить непоправимое. Выиграла для него время, полчаса. Плагг тогда сказал, что если ему не помочь, он проживет еще полчаса. Казалось бы, достаточно, но Маринетт эти полчаса показались всего лишь тридцатью секундами, когда она отнесла Адриана в первую попавшуюся больницу. Ей предлагали успокоительное, но Маринетт-Ледибаг только мотала головой и молчала.       Кольцо Кота Нуара она вдела на цепочку с кольцом Адриана. Маринетт сняла их с него. Опасалась, что украшения расскажут слишком много тому, кто по глупости решит влезть не в свое дело.       Потом примчалась Хлоя. Она пыталась у нее что-то вызнать, Маринетт даже что-то отвечала. Как во сне, обнимала плачущую на ее плече мадам Буржуа-Агрест, когда та бросилась ей на шею и благодарила Ледибаг за спасение любви всей ее жизни.       И Маринетт обнимала соперницу. По иронии судьбы у них была теперь одна боль на двоих. Слезы их обеих были настоящими. А еще биение сердца Хлои, кажется, заставляло биться и сердце Маринетт — сама она не была уверена, что в ее груди есть еще, чему биться. Ей казалось, что ее сердце разбилось на миллион кусочков, и все они разом вонзились ей в легкие, сдавливая грудь невыносимой болью, мешая дышать. Маринетт ушла из больницы, как только врач сообщил, что операция прошла успешно и кризис миновал.       Но куда было идти? Явно не домой, напугав ребенка, мужа. Маринетт не хотелось объясняться. Она не могла вымолвить и слова — как ей оправдываться за то, что придет в одном лифчике, вся в крови, бледная и на грани истерики? Но и одной оставаться не хотелось, поэтому она ввалилась в окно к Алье, изрядно напугав супругов Ляиф, упала прямо там на пол у стены и наконец разревелась в голос.       Нино не понимал ничего, но решил довериться супруге. Та попросила его сходить в магазин и купить что-нибудь, а Маринетт потащила в ванную. Наполнила горячей водой, заставила «гостью» перевоплотиться в себя, помогла раздеться и с силой усадила в ванну. Начала растирать ее кожу губкой, ни о чем не спрашивая. — Если он умрет… если с ним что-то случится… Алья… Я не переживу этого, я не смогу… не смогу!       Алья все поняла, когда увидела две цепочки на шее подруги и два кольца на одной из них. Два очень знакомых кольца.       Алья обняла ее, гладила по волосам, а Маринетт вцепилась в ее рубашку и ревела. — Я пойду. Я должна быть с ним, — бесцветно сообщила Маринетт о своем уходе. Напрасно Алья пыталась удержать подругу дома, убедить, что ее присутствие ничем не поможет — наоборот, люди поймут, почему Ледибаг переживает за кого-то так сильно.       Маринетт была вынуждена согласиться. Но все равно ушла — нужно было вернуться домой, нужно было быть с Татин.       Дочка будто чувствовала, что что-то произошло: была беспокойна, плакала, у нее поднялась температура. Вызванный врач успокоила, сказав, что у нее режутся зубы и для детей нормальна такая реакция.       Натаниэль суетился рядом. Не в силах видеть такое бледное лицо любимой жены, он не мог уступить своей обиде, он просто хотел ей помочь.       Два дня Маринетт провела рядом с Татин, делая повседневные дела на автомате. Будто была не здесь, где-то далеко.       На третьи сутки она не выдержала и отправилась в больницу и очень испугалась, не найдя там Адриана. Пришлось даже спускаться вниз и узнавать на регистратуре, как дела у пациента, которого она принесла на днях. Там-то ей и сообщили, что Адриана перевезли в другую больницу.       Труднее всего было делать обыкновенный заинтересованно-беспокойный вид. Улыбаться, будто судьба человека, который был ее всем, просто беспокоила ее не больше, чем судьба подобранного на улице из жалости котенка.       Маринетт ненавидела себя. За то, что, когда была нужна любимому больше всего, она оказалась такой слабой.       И лишь спустя неделю она обратила внимание, что ее костюм Божьей Коровки начал постепенно чернеть.