Bleu Noir

      Говорят, что черный кот приносит неудачу. Поверье это такое же сильное, насколько и абсурдное. У Нууру хоть и был среди знакомых один черный кот, но тот не мог принести ему неудач больше, чем делали это люди.       За все время, на протяжении всей человеческой истории и существования квами в этом мире, тот или иной талисман время от времени попадал в плохие руки, но рекордсменом среди таких случаев был он — мотылек. Как и его земные прототипы, он летел на огонь, — о нет, не тот, что так маняще горел в темноте за стенками масляной лампы, он летел на огонь в сердцах людей. Их боль, их отчаяние и страх влекли Нууру, он хотел поделиться с людьми своей силой, помочь им вновь сиять. Но люди, слишком алчные, слишком неблагодарные, и в ответ на добро они не умеют ответить тем же.       Так было и с Габриэлем Агрестом, раздираемый болью от потери жены, мучающийся при взгляде на собственного сына, так похожего на почившую супругу, Габриэль начал сходить с ума. В Адриане он видел свою Эмили, его глазами на него смотрела любимая, говорила с ним, плакала на его плече. — Она не вернется? — спрашивала Эмили голосом Адриана, и наваждение спадало, а душа рвалась на части, когда он вспоминал, что Эмили больше нет, что с ним только Адриан, их сын, который до сих пор не знает, что мать уже никогда не придет. Габриэль не нашел в себе сил сказать сыну, что трагедия унесла их дорогую жизнь. Миг, всего лишь какие-то жалкие минуты решили судьбу целой семьи. — Вернись ко мне, вернись… — шептал Габриэль, а потом сидел в иступленном молчании на недостроенном чердаке. Здесь было большое окно, открывающиеся при нажатии кнопки пульта, а больше — ничего. Его любимая Эмили хотела разбить здесь садик с декоративным фонтанчиком, чтобы даже зимой в их доме был кусочек лета. Эмили любила тепло.       Нууру не смог не прилететь на боль отчаявшегося человека. Он прижался к его мокрой от слез щеке, говорил, что жизнь продолжается, что будет и свет, и радость, и улыбки в их доме. А сейчас больно — да, но боль пройдет, останется только память, иногда она будет бередить душу, иногда Эмили будет вспоминаться ему с горькой улыбкой и тоской в уголках глаз, но кто-то будет рядом, кто-то не даст ему провалиться в пучину страданий.       Нууру дал Габриэлю способность видеть свет за тьмой. Габриэль видел рядом с собой улыбающуюся женщину; крепко стискивая его руку, она уверенно вела его куда-то за собой. Виделась ему и девочка, с широкой улыбкой и очаровательными ямочками на щеках она неслась к нему по коридору и кричала: «Папа! Папочка!».       Вот только измученное, больное сознание видело Эмили, только с ней одной Габриэль связывал свое будущее, которого больше не могло быть. Она спала вечным сном в своем гробу у него в подвале. Он потратил почти целое состояние на это подобие холодильника. Но она всегда будет с ним — молодой и красивой. Разумеется, через много лет он поймет свою ошибку, так или иначе разложение, которое просто замедлилось за счет низкой температуры, никуда не делось. Бездыханный труп гнил, как вяли и цветы, что он приносил к ее вечному ложу.       Через много лет Габриэль Агрест понял, как бессмысленно тратил свою жизнь, когда рядом могла быть женщина — та самая, которую он видел в тех видениях, показанных ему Нууру, и красавица-дочка, которой никогда у него больше не будет. Он сам оттолкнул от себя эту женщину и сам отказался от будущего, что могло бы стать его. — Бражник — это я, — признался он Адриану в свои последние мгновения. И вот тогда ему и захотелось умереть, чтобы не видеть потрясения на взрослом лице сына, который так незаметно вырос, возмужал, а он даже этого и не заметил. — Я любил ее… я так любил ее…       Адриану не требовалось разъяснений. Его тяжелый вздох и прикрытые глаза, сказали Габриэлю больше, чем любые слова на свете. — Я рад, что в твоей жизни есть кто-то особенный, сынок… — Габриэль с трудом дотянулся до руки Адриана, сжал его пальцы своей тонкой, немощной рукой. — Папа, я… — Адриан оборвал сам себя, мотнул головой. Длинные волосы, которые, на удивление, очень ему шли, показались в поле зрения на мгновение, взметнувшись за ним. Адриан всегда подвязывал их в хвост или пучок, и почему-то не хотел, чтобы кто-то их срезал. Габриэль замечал, но никогда не акцентировал на этом внимания.       Габриэль не знал, ничего о своем сыне, и конечно же, он даже и не догадывался, что его сын Кот Нуар, не знал ничего, что тяготило душу Адриана столько лет. Адриан простил его за все, отпустил с миром. Адриан был хорошим и любящим сыном. Плаггу повезло с хозяином. — Я устал, — честно сказал Нууру, когда Адриан спросил, что ему с ним делать.       А он и правда устал от чужой боли, от человеческих страданий и эгоизма. Все, что хотел Нууру — спать, отдохнуть хоть немного сотню-другую лет, а потом проснуться и, как знать? — может мир изменится к лучшему.       Но поспать сотню лет не получилось, всего лишь парочку и то, новый хозяин оказался хуже предыдущего. Прежний хоть не желал зла окружающим, просто утопал в собственной боли и не знал, как из нее выбраться, но убивать никого он не хотел. А вот она…       Она ненавидела никого конкретного, но врагами считала всех. Ни друзей, ни любимых, только иллюзия, которой она себя окружила. Ища счастья, она избирала не те методы и средства для достижения своих целей. И ненавидела — так сильно ненавидела всех, кто был немного удачливей, немного улыбчивей и просто немного проще, чем она.       Ледибаг и Кот Нуар — любимые герои. Их она ненавидела в особенности. Идеальные, все у них было идеальным и жизнь, и любовь, и семья. Разве знали они, как сражаться одной, против всех? Нет, разумеется нет. Они просто пожинали незаслуженные лавры. — Мы подруги, — говорила она. — Лучшие. Самые-самые. — Кто ты? — удивленно спросила ее однажды Ледибаг перед большой толпой. — Я тебя не знаю.       Жгучая ненависть затопила все ее существо в тот момент. Ледибаг стала для нее целью, культом, который необходимо уничтожить. Сначала она думала отнять у нее любовь, но Кот Нуар был недосягаем. Он словно эфемерное существо появлялся и исчезал слишком внезапно, и только иногда простые смертные, вроде нее, удосуживались чести лицезреть героя близко. Они с Ледибаг спускались со своего пьедестала в праздники, на день взятия Бастилии, например, традиционно толкали речь у мэрии, вот только она никогда не могла застать их в такие моменты. Хотя в голове план был уже давно составлен и требовал только самого важного — личного контакта. Но когда время шло, а воплотить свои замыслы в жизнь у нее не получалось, Нуар стал вторым, кого она ненавидела настолько сильно. — Они заплатят, — обещала себе она, всем сердцем веря в то, что придет день и герои падут.       Нууру попал к ней случайно и показался даром свыше. Его талисман выбросили из проезжающей мимо машины, а она просто подобрала интересное украшение. Тогда она еще не знала, как изменится ее жизнь. — Я — Нууру, — представился ей мотылек, с потаенной надеждой смотря в ее большие потемневшие от предвкушения глаза. — Замечательно, — хитро улыбнулась она, — Ты-то мне и был нужен.

***

— Давай заведем еще ребенка?       Грохот разбившейся посуды больно резанул по ушам. Тарелка, которую Маринетт вытирала, просто выскользнула из рук и разбилась на несколько кривых частей. Так же, как и ее мечты о простом человеческом счастье. — Что? — тупо переспросила она, будто не поняв мужа с первого раза.       Адриан не повторил свое предложение. Он сидел за столом, отхлебывая из кружки кофе, и все время, что Маринетт мыла посуду, невидящем взглядом смотрел в телевизор. — Ты не хочешь? — Маринетт распознала в его голосе намек на грусть, детскую обиду. Наверное, мужчины всегда так реагировали, когда на такое предложение не получали незамедлительного и твердого «да». — Хочу, — пробормотала Маринетт и поспешно наклонилась, подбирая с пола разбитые осколки.       Она ушла из дома. Неделю назад, она собрала самое необходимое, загрузила чемоданы в такси и притворила за собой эту дверь в прошлое. Или ей это только казалось? Прошлое всегда будет с ней, всегда будет напоминать о себе, приходя к ней в моменты грусти. Она будет корить себя до конца жизни, что испортила жизнь такому замечательному человеку. Но если бы она тогда знала, что Кот Нуар это и есть Адриан… А что бы тогда было?       Больше не имело смысла оставаться с Натаниэлем. Он знал все. Но почему-то не хотел отпускать. Адриан нанял адвокатов, подрядился сниматься в клипе известной певицы, рассчитывая получить большой гонорар и расплатиться за долг Маринетт. И она ценила это. Видит Мария, как сладко сжималось у нее сердце от мысли, что наконец она не одна против всего мира. Но ей было нечем отплатить Адриану за все, что он делает для нее. Она уже не была полноценной, в каком-то смысле не чувствовала себя женщиной. Что она могла дать ему? Разве честно было держать его подле себя, давать ложные надежды? Но и отпустить его она не могла, как и признаться.       Трусливая. Как она ненавидела себя в это мгновение. — Понимаю, — продолжал говорить Адриан, — сейчас для этого не время. Но подумай, когда ты разведешься с Натом, мы уедем. Начнем все заново на новом месте. Не будет Бражника, будет новая жизнь. — А как же Ледибаг и Кот Нуар? — спросила Маринетт, не решаясь посмотреть на мужа. — А что они? — с секундной заминкой, удивился Адриан. — Отдадим талисманы кому-нибудь другому. Пора уступить это бремя новым героям. Не думаешь, что мы сделали уже достаточно для Парижа?       Может, Маринетт и думала, что с нее хватит этой двойной жизни, по правде сказать, задумывалась об этом она лет с шестнадцати, когда у нее не было времени не то что прогуляться с друзьями, а просто поспать. Тогда ее влюбленность в Адриана прошла, первые влюбленности проходят быстро, хотя в том нежном возрасте кажется, что первая любовь — на всю жизнь. У нее так и случилось, но какой ценой ей достался Адриан… Маринетт украдкой взглянула на него, когда супруг читал пришедшее сообщение с расписанием на сегодня, и не мог заметить ее печального взгляда. По прошествии стольких лет, Маринетт была уверена, что если бы ее любовь закончилась, как и у большинства — ничем, она была бы рада такому исходу. Как знать, может, у нее получилось бы с другим парнем создать настоящую семью и чувства были бы совсем другими… Ах да, был такой парень, за него она умудрилась выскочить замуж, да вот беда в том, что парень этот и оказался ее первой любовью.       Видимо Маринетт проклята богами; видимо, прокляты они оба, что всегда у них будут тайны друг от друга и один будет разбиваться каждый раз ради другого. Как однажды Адриан закрыл ее от шальной пули, так и Маринетт заплатила за его жизнь своим — их общим — счастьем.       Из мыслей ее вывело прикосновение. Руки Адриана оплелись вокруг нее, мягким, но уверенным движением он притянул ее к себе. Длинные волосы щекотали плечо, в то время как теплые губы ласкали ее шею. Мысль, такая важная, почти решимость открыть ему правду, благополучно потерялась в ощущениях. С ним всегда было как в первый раз. Такая любовь, какая была у них, пожалуй, встречается раз в сто лет, а, может, и того реже. Маринетт не знала, что будет в будущем, что ждало их. Сейчас он просто развернулась в его объятиях, закинула руки на его плечи, и сама поцеловала со всей пылкой страстью, что пожирала ее изнутри. Адриан подхватил ее, усаживая на столешницу, сделал шаг, вжимаясь в нее, позволяя ей ощутить бедром свое возбуждение.       В этом было что-то, когда чувства охватывали вот так внезапно, но времени насладиться друг другом было очень мало. Да и Татин была в доме, нельзя было вести себя слишком шумно. Но это ничуть не умаляло желания — их общего — принадлежать друг другу.       Маринетт вздрагивает, когда слова, произнесенные ведущим утренних новостей, начинают обретать в голове смысл. Маринетт отстраняется от Адриана, и тот все еще тянется за ней, но замирает, когда чувствует перемену настроения.       Проследив за пораженным взглядом жены, он оборачивается к телевизору. С экрана на них смотрит незнакомка в ярком костюме Лисы. Хитрый, прищуренный взгляд зеленых глаз смотрит в камеру, будто смотрит именно на них. — Я — Рена Руж, — говорит незнакомка. — Новая героиня Парижа. Я клянусь сделать то, чего не смогли Кот Нуар и Ледибаг. Их время закончилось. Им давно пора выйти на пенсию…       В голосе лисы звучит ехидство, но злое, а во взгляде было что-то жестокое.       Маринетт пораженно смотрит в экране, пытаясь понять… — Это хорошо или плохо? — слышит она голос Адриана, он будто спрашивает это у самого себя, невольно озвучивая и ее мысли. — Не знаю, — тихо отвечает Маринетт, — но она мне не нравится.       Адриан только кивает, разделяя это мнение. А Маринетт невольно задумывается, если появился четвертый талисман, то сколько их должно быть всего и где (или у кого) они находятся сейчас?