all the kids are depressed

« i want to know where do we go when nothing's wrong »

Мартовская суббота топлёным молоком лениво стекает по подоконникам; радиостанции Детройта молчат, лишь «Утро» Эдварда Грига слабо растворяется в прохладном воздухе сахаром фоновой заставки. Предрассветные сумерки густыми мазками гуаши цвета незабудок ложатся на льняные волосы мальчика, сонно обнимающего подушку на узкой кровати в своей спальне; сквозняк из открытого окна легко касается плакатов каких-то необъяснимо непонятных арт-хаусных фильмов на неровно выкрашенных бежевых стенах, в утреннем свете кажущихся графитово-серыми. Шерстяной жёлтый свитер сквозь сон колет бледную кожу, одна тонкая мальчишеская нога спускается на мокрый от рассветной влаги паркет. Так начинаются выходные. Девушка в горчичного цвета куртке цепкими пальчиками ловко хватается за металлический карниз дремлющего миниатюрного коттеджа в спальном районе Детройта. Она умело подтягивается на ручках, аккуратно перелезая с крепких веток раскинувшегося на заднем дворе дома тиса на залитый бледным светом подоконник. Тяжёлый армейский ботинок случайно толкает керамический горшок с суккулентом на паркет, и тот с неприятным стуком разбивается, словно чьё-то юношеское сердце. — Вот же блять, — девушка выругивается себе под нос и озябшим слабым телом падает на пол возле осколков, перемешанных с землёй, пачкающей русые волосы, заплетённые в косу. — Понаставил тут повсюду гейской атрибутики, придурок. Минуту назад безмятежно дремавший мальчик испуганно вздрагивает и поднимает сонную светлую голову с прохладной подушки. Норт, сидящая на влажном паркете выглядит жалко и даже немного смешно, но для неожиданно проснувшегося Саймона она представляет собой телесное воплощение подросткового ночного кошмара. — Что?.. Что за херня? — мальчик чувствует слабую головную боль и неприятное никотиновое послевкусие на языке. Второе заставляет поморщиться и безвольно сползти с кровати, чтобы быть ближе к всё ещё сидящей на полу Норт. — Ты что, через окно вошла? — А как ещё? — Ну, вообще-то, именно для таких случаев люди придумали двери, — бормочет Саймон, поднося к переносице чуть дрожащие пальцы. — Я не хотела будить твоих родителей, — фыркает девушка, раздражённо отряхивая волосы и одежду от осколков керамики. — У меня есть срочные новости для тебя. Норт выглядит свежо и немного влюблённо; кажется, будто бы пятница для неё никогда и не существовала. Чистая белая футболка под тканью уродливой горчичной куртки и необычайно ровно нарисованные брови заставляют Саймона скривиться от приступа тошноты и спросить полушёпотом: — Как я оказался дома? — Откуда я знаю? — пожимает плечами Норт, на коленях подползая к другу ближе и устраиваясь рядом с ним, оставляя за собой на паркете дорожку разводов земли, когда-то служившей почвой для одиноко лежащего на полу суккулента. — Вчера я ушла пораньше, чтобы проводить Кару до дома. Ты что, был настолько пьян, что не помнишь, как тут оказался? Саймон стыдливо мотает головой, и его сознание уверенно паразитирует мысль о том, что Норт ничего о прошлом вечере не знает. — Выглядишь неважно, — честно признаётся девушка, убирая спадающие на васильковые глаза мальчика льняные пряди. — Голова болит? — Да, немного, — парень морщится болезненно и нервно играет с рукавом жёлтого свитера. Хочется заплакать и рассказать всё подруге; что-то неприятное внутри (похожее на лютики, пускающие ростки в венах) останавливает Саймона от глупых слов, желающих слететь с горького языка. — Что за новости? — Я и Кара встречаемся, — Норт произносит слова торжественно; её глаза горят пламенем лагерного костра, над которым плавят маршмэллоу и разогревают горячий шоколад. — Что? — мальчик сбит с толку; теперь уже ему кажется, что он о вчерашнем вечере ничего не знает. — Как это вообще вышло? — Ну, я просто подумала, что это прикольно, — девушка смятение друга будто бы игнорирует. — Она классная — я классная. Почему бы нет? — Прикольно? — Саймон чуть возмущённо руки в воздух вскидывает, и от движения резкого в голову электрический ток бьёт. — Прикольно? — чуть тише добавляет он, ещё больше оседая на мокрый паркет. — Ты начала встречаться с почти незнакомой девушкой, потому что это, по-твоему, прикольно? — Да, — Норт неожиданно становится серьёзной. — Предлагаю тебе порадоваться за меня. Я для этого лезла на второй этаж по чёртовому тису. — Но, — парень запинается. — Это же просто глупо. Никто так не делает. — Все так делают, Саймон. — Ты хоть любишь её? — Блять, Саймон, — девушка раздражённо запускает тонкие пальцы в русые волосы, чуть сжимая их у корней, будто бы пытаясь собраться с мыслями. — Любовь — всего лишь слово. Перестань произносить его так, будто бы оно что-то значит. Каждый понимает любовь по-своему, так что твой вопрос просто не имеет значения. Я бы не стала убивать ради Кары, но я смогла бы уйти с грандиозной вечеринки ради неё или съесть сгоревшее печенье, которое она приготовила. Это любовь? Наверное, нет. Но мне, как бы, большего и не надо. Я просто хочу целовать красивую девушку, и мне необязательно любить её для этого. Она мне просто нравится. Вот и всё. Лёгкие полосатые занавески невесомо качаются возле оконной рамы, словно чьи-то трепетные ресницы, тяжёлые от хрустальных слёз. В комнате пахнет порошком для стирки белья и дождём. — Я нихуя не понимаю, — в васильковых глазах родниковая вода плещется и, кажется, вот-вот ручьями горными потечёт по бледным щекам, словно по скалам. — Потому что ты придурок, — девушка нервно подтягивает к себе ножки и колени обнимает. — Реагируешь на всё, как истеричка. Мальчик устало закрывает лицо ладонями и тихо всхлипывает; вчера бы он убил себя ради Маркуса, если бы потребовалось — но сейчас убить себя хочется ради себя самого. — Саймон, — голос Норт настороженный, будто бы поведение друга пугает её. — Ты чего?.. Саймон, — девушка, что делать, совсем не знает; пытается убрать чужие тонкие пальцы с бледного лица. — Блять... Ты чего?.. Я что-то не то сказала? Прости, пожалуйста, Саймон. Я... Почему ты?.. Саймон? Парень тянется подругу обнять, уткнуться ей в шею и почувствовать слабый аромат весны, запутавшийся в её волосах вместе с облаками на пасмурном небе. Девушка неуверенно кладёт ручки на мальчишескую спину; Саймон выглядит, как укуренная девочка в туалете клуба с дешёвым алкоголем и до пошлого ярким неоновым освещением: непонятно, плачет или смеётся. Норт успокаивающе гладит друга по плечам и волосам, после сна спутанным; он весь поломанный, как фарфоровая кукла. — Саймон, — девушка аккуратно с пола поднимается, тянет мальчика за собой и усаживает на краешке кровати. — Так... Посмотри на меня. Саймон заплаканный и уставший; из-за тёмных разводов усталости под нижними веками его глаза кажутся ещё более прозрачными. Норт смотрит на него и думает, что в начальную школу вернулась, когда Саймон иногда беспричинно плакал и утыкался ей в плечо, как слепой котёнок. Тогда маленькая девочка с русыми косичками, торчащими из-под заботливо надетой матерью шапочки, старалась развеселить мальчика, рассказывая ему глупые шутки, но сейчас такое вряд ли бы сработало с этим несуразным светловолосым парнем, потерянным в пространстве собственной спальни. — Какого чёрта ты плачешь? — голос Норт дрожит немного; она настойчиво плечи друга сжимает, будто бы тот в обморок на мокрый паркет падать собирается. — Ты чего? — Я просто... — у Саймона нижняя губа предательски дрожит. — Любовь правда ничего не значит? — Блять, Саймон, — девушка внутреннюю сторону щеки неосознанно прикусывает нервно. — Не слушай меня вообще. Я всего лишь глупая девочка-подросток, моё мнение совсем не авторитетно. Любовь, конечно же, значит очень многое. Просто для всех разное. И, я думаю, чувства, которые мы испытываем, нельзя одним словом описать, будь то «любовь» или «забота». Поэтому я и говорю о том, что все эти бабочки-капустницы в желудке или скорпионы в черепной коробке — метафора, которая не всем подходит. Ну, короче... Не слушай меня, окей? Это херня просто. Серьёзно. Только не говори мне, что плачешь из-за того, что я сказала, что любовь ничего не значит. Я, конечно, знала, что ты тряпка, но не настолько же. — Нет, я... — парень стирает влажные следы на скулах тыльной стороной ладони. — Просто эмоции нахлынули... — Ну, ты и придурок, — вишнёвых губ Норт невольно касается улыбка. — Ты просто стереотипная главная героиня сериалов про школьников, выглядящих, как модели Vogue за тридцать. Эмоции на него нахлынули... — чуть помолчав, она добавляет серьёзнее. — Хочешь об этом поговорить?  — Нет... — Саймон вздыхает горько. — Прости, я просто сам не понимаю, что со мной происходит. — Похмелье, — ласково подсказывает девушка. — Наверное, мне просто стоит ещё немного поспать... Как я оказался дома?.. — ещё раз спрашивает парень, будто бы сам себя, и обводит комнату беспокойным взглядом. — Пиздец... И, да, я очень рад за тебя с Карой. Честно. — Спасибо. Отдыхай, Сай, тебе это нужно, — Норт улыбается и встаёт с краешка кровати, стараясь как можно более бесшумно преодолеть расстояние до окна (армейские ботинки звучат, как разбивающиеся об асфальт бетонные блоки). — Я правда хотела, чтобы ты первым об этом узнал. Ну, про нас с Карой. Ну, почти первым... В общем, неважно. Извини за... За растение. Ты сам тут всё уберёшь? — Саймон кивает, и девушка, взбираясь на подоконник, неловко останавливается и бормочет. — И, если ты... Если опять эмоции нахлынут, ты, это... Звони мне. Я всегда могу послушать и... Ну, ты знаешь. — Знаю, — мальчик перебирает ворсинки на рукаве свитера. — Спасибо, Норт. И девушка скрывается за открытым окном, растворяясь в утреннем мартовском воздухе, пахнущем недосказанностью и дождём.

***

Элайджа ненавидит поздние завтраки: вафли с карамельным сиропом и миндалём, перманентно застывший в утреннем воздухе запах дорогого невкусного кофе и корицы, овсяную кашу в стеклянных хиппи-банках и модных подростков в бежевой одежде с разноцветными рюкзаками Kånken и дешёвыми сигаретами в карманах. Мартовская суббота оставляет деревянные столики в (совсем не) уютном кафе полупустыми; парень с небрежно убранными в пучок смоляными волосами сонно сидит у окна кофейни, машинально помешивая имбирный чай то и дело выскользающей из рук ложечкой. Он пригласил свою идеальную девушку на поздний завтрак (и он его ненавидит). Хлоя заходит в кафе поспешно, торопится, но всё равно выглядит безупречно: светлые волосы убраны в аккуратный хвост, безукоризненное чёрное пальто накинуто на узкие плечи и длинные кукольные ресницы, подобно чернильным крыльям бабочки, трепетно щекочут кожу милого личика. Элайджа невольно думает о том, почему из бесконечного множества метафорических вкусов он выбрал ваниль. Девушка напротив парня садится, и он заботливо пододвигает к ней тарелочку с французскими тостами по деревянной столешнице. — Что-то случилось? — Хлоя снимает пальто; рукава розового свитера почти касаются фаланг тонких женских пальчиков. — Ты так неожиданно позвонил, и я подумала... — Нет, всё в порядке, — Камски меланхолично подпирает подбородок кулачком, и чуть наклоняет голову вбок, внимательно рассматривая девушку, которая не притрагиваясь к завтраку, как-то растерянно играет с серебряной цепочкой на шее. — Просто хотел увидеть тебя. Её скул нежно касается малиновый румянец; она знает Элайджу слишком хорошо, чтобы ему верить, но невинное актёрство позволяет ей с толку его сбить хотя бы на минуту: — Ты милый. — Знаю, — он одним уголком губ улыбается; остывший имбирный чай и французские тосты одиноко стоят на чистом кленовом столе. Элайджа в глаза девушке напротив смотрит; они не читаемы, но он знает, что Хлоя и без слов, с языка слетающих, всё понимает. — Нам нужно расстаться. Она молчит; под длинными рукавами розового свитера царапины, заклеенные пластырями с котятами, саднят и болят так, будто бы на них неразбавленную кислоту плеснули. Кажется, персонал кофейни в воздухе с приторным запахом кофе и корицы растворился; Хлоя смотрит на Элайджу пустым взглядом (в мыслях путаются все ссоры последние, когда он с ней, как с куклой подопытной обходился), и она выдавливает из себя слабую улыбку: — Я ненавижу поздние завтраки. — Я тоже, — он аккуратно хватает её пальцы своими, чуть сжимая. — Дерьмовое место для расставания, да? — Да. — Прости. — Всё в порядке, — Хлоя выдёргивает ручку из его холодной ладони; от её кожи пахнет сладкими духами. — Ты сделал всё, чтобы все вещи, связанные с тобой, были дерьмовыми. — Надеюсь, ты меня ненавидишь. — Нет, — девушка как-то печально качает головой. — Это невозможно. Как бы ты ни старался, ты слишком... Слишком Элайджа Камски, чтобы тебя ненавидеть. — Я не хочу, чтобы ты страдала по этому поводу, — парень прикусывает губу. — Ненавидь меня, пожалуйста. — Перестань говорить мне, что делать, пожалуйста, — как-то устало передразнивает его девушка. — Я люблю тебя. А ты расстаёшься со мной после вечеринки ранним утром субботы за ужасным поздним завтраком. У меня болит голова, и ты пытаешься сказать мне что-то, и я... — она бросает быстрый взгляд на фарфоровую чашку, стоящую возле парня. — Можно я вылью на тебя чай, и мы расстанемся друзьями? Элайджа думает немного; холодный имбирный напиток не вызывает никаких чувств, как и девушка напротив (кроме сладкого восхищения её красотой, конечно). Парень медленно кивает. — Просто... — она аккуратно хватается за фарфоровую ручку. — Так это будет хотя бы честно. И Камски чувствует терпкий вкус имбиря на своих губах; холодная жидкость неприятно стекает по рубашке и волосам, заставляя мурашки по коже бежать. Парню приходится моргать быстро-быстро, чтобы смыть имбирные слёзы, и посмотреть на Хлою, которая чай так профессионально на него выплеснула. Это похоже на сцену из какого-то третьесортного фильма от Netflix про уж очень своенравную школьницу и её более своенравного парня. Глупо-глупо и смешно до покалывания в уголках губ, но, почему-то, так обязательно. Хлоя выглядит счастливо сравнительно, и уже на узкие плечики пальто накидывает: — Прости, — она аккуратно поднимается с места и оставляет лёгкий поцелуй на мальчишеских губах. — Ты ужасный парень, Элайджа. Хлоя печально стеклянными глазами на него в последний раз смотрит и, развернувшись на каблучках дорогих туфель, к выходу из кафе двигается, так к французским тостами и не притронувшись. Камски весь мокрый и имбирный, как печенье, на которое случайно чай за обеденным столом вылили. Подростковые отношения такие глупые всегда, но почему-то мальчик себя даже немного расстроенным чувствует; бариста из-за стойки у стены смотрит на Элайджу непонимающе, и парню остаётся лишь устало встать из-за стола и ещё раз в том, что глупая-глупая светловолосая идеальная девочка совсем не глупая убедиться. Ведь Хлоя ненавидит поздние завтраки.

***

Маркус ничего не чувствует: ни своих конечностей, ни влюблённости, ни желания жить; хочется курить и переехать в лавандовую Ниццу, где все проблемы нежный ветер сдувает, словно лепестки чайных роз. Кажется, парень всю ночь с открытыми глазами пролежал, «Звёздную ночь» на потолке рассматривая, пока не наступил пасмурный мартовский рассвет. Мальчик вчерашний вечер помнит: слабый запах весны, разговор об облаках, напоминающих сахарную вату, и странные-странные поцелуи; в то же время пятница такой далёкой кажется, будто бы это был всего лишь сладкий-сладкий сон, который на языке сахарной пудрой тает, растворяется в венозной крови и разносится по всему телу, в одном месте не концентрируясь и не позволяя всё обдумать; мысли расщеплены на молекулы, и Маркус мечтает сплести из них венок. Парень аккуратно к прикроватной тумбочке тянется, разрывая застывший воздух, в котором веснушчатое тело, словно мазок масла, застыло в прекрасной композиции. Коннор почти у всех, кто его знает, на быстром наборе стоит, и Маркус уверенно сотовый к уху подносит: если вопросы роятся в голове, как пчёлы, есть лишь один способ получить на них ответы. Длинные гудки вибрацией по вискам бьют, заставляют от головной боли морщится. С первого этажа дома Манфредов ароматом свежезаваренных кофейных зёрен и абрикосового джема тянет; Карл читает французские романы за завтраком, а Лео любит тосты с авокадо. Маркус надеется, что вчера вечером ничего не сотворил глупого, чтобы не стыдно глазами с родственниками встречаться было. — Доброе утро, Маркус, — голос Коннора на другой стороне провода бодрый просто отвратительно. Парень хмурит брови, всё ещё «Звёздную ночь» рассматривая; мальчик с непослушной шоколадной кудряшкой на лбу слишком здоровый для раннего утра субботы, слишком не сонный, милый и готовый помочь. Иногда Маркусу кажется, что Коннор — просто робот. Парень болезненно трёт переносицу медовыми пальцами и спрашивает чуть охрипшим то ли от сигарет, то ли от лёгкой весенней простуды голосом: — Как я добрался до дома? Молчание заполнено звуками: стук фарфоровых чашек о деревянную столешницу на первом этаже, еле слышное пение малиновки в саду и лай Сумо; Коннор, кажется, напротив окна стоит и Детройт пасмурный рассматривает: — Элайджа подвёз тебя вчера. Не сон. На коже — переводная картинка родинок светловолосого мальчика; на языке — лепестки васильков, смешанные со слюной. Маркус кашляет. — Ты там в порядке? — интересуется Коннор. — Да, да, всё окей, — Манфред устало поднимается с кровати, стараясь как можно меньше телодвижений совершать. — А как... Саймон у себя? — Да, — мальчик замолкает; слышно, как Хэнк с Сумо играет, и собака радостно поскуливает где-то в другом районе Детройта. — Кстати, об этом... Мне стоит сделать вид, будто бы я ничего не видел? Элайджа сказал, что не хочет во всё это ввязываться... — Мне самому нужно с этим разобраться, так что... Пока не думай себе ничего там, окей? В смысле, мне, наверное, стоит поговорить с Саймоном, а потом мы что-нибудь решим. — Ага... То есть, вы теперь?.. — Нет, нет... Пока ещё нет, — Маркус устало проводит ладонью по лицу. — Чёрт, как же я заебался. — Это называется похмелье, — Коннор, словно специально, на другой стороне провода громко высыпает кукурузные хлопья в керамическую тарелку, создавая эффект дрели или укладывания грунтовой дороги. — Тебе стоит принять таблетку. — Хорошо, — Маркус медленно бредёт к окну, приоткрывая форточку и чувствуя, как прохладный утренний ветер приятно обдувает веснушчатое лицо. — Слушай... А у вас с Элайджей... Вы?.. — Хорошего дня, Маркус, — Коннор кладёт трубку быстрее, чем парень сказать что-либо успевает, и это заставляет Манфреда улыбнуться. Утро растекается по Детройту акварелью цвета незабудок. Но Маркус хочет всё забыть.

***

Гэвин мечтает утопиться: в кофе, в дешёвом алкоголе или в одном из водоёмов мартовского города. Просто перестать дышать, чувствовать удушающую боль в лёгких и идти ко дну. Но ему приходится каждой клеточкой своего бледного тела ощущать кислород, говорить во сне (и он всё равно на дне, куда уж ниже). Пустая комната кажется такой тёмной, и даже играющая в наушниках глупая поп-песенка не скрашивает густую серость. Парень сидит на холодном кафельном полу и безразлично смотрит на оставленный отцом на письменном столе завтрак (овсяная каша с одним одиноким кусочком яблока в ней); шторы плотно закрыты. Гэвин в тюрьме, которую сам же построил. Дверной звонок — крик выпи в тишине туманного озёра; мистер Рид тяжёлыми шагами медленно бредёт по коридору, чтобы лениво посмотреть в глазок. В их дом почти никто, кроме налоговой инспекции или детишек-скаутов, не заходит; и первых, и вторых жители коттеджа добросердечно посылают на все четыре стороны. — Гэвин! Это к тебе! Парню приходится подняться с пола, чтобы выскользнуть из своей серой спальни. Он всем сердцем надеется, что на пороге дома не директор Фаулер стоит со своей внеплановой проверкой с кодовым названием «Влезание в чужую жизнь». Мистер Рид в коридоре хватает сына за локоть и непонимающе бровь приподнимает; в его взгляде читается немой вопрос. — Кто там? — полушёпотом парень спрашивает, глядя на прикрытую дверь, за которой кто-то, судя по тени на кафеле, ходит нервно по крыльцу из стороны в сторону. — Блондинка какая-то, — пожимает плечами мужчина, а потом добавляет чуть тише. — Я не знал, что у тебя есть девушка. Гэвин глаза закатывает и дёргает дверь за ручку; на пороге Хлоя стоит в своём безукоризненно чёрном пальто, и её голубые глаза выглядят грустно-грустно. — Привет, — она слабо улыбается; из-под рукавов пальто выглядывает длинный розовый свитер, в котором девушка ещё больше на куклу Барби похожа. — Что случилось? — Гэвин спрашивает устало, выходит даже немного грубо, и парень машинально поправляет свою тёмную чёлку. — Ты... Ты не хочешь пройтись или?.. Ты уже завтракал? — Да, я уже. Почему ты пришла? — Нужно поговорить, — у девушки в глазах стоят слёзы, или парню всего лишь кажется. — Я... Просто не знаю, к кому идти, а ты... Ты... — Заходи, — Гэвин пошире дверь открывает, и Хлоя неуверенно в дом проходит. — Моя комната прямо по коридору. Идём. Девушка быстро скидывает пальто с узких плечиков; мистер Рид в дверях на кухню стоит и рассматривает Хлою взглядом оценивающим. Гэвин поспешно раздвигает шторы в спальне, и помещение бледно-серый свет заливает. Девушка садится на краешек кровати, и, пока парень захлопывает тяжёлую дверь, с интересом рассматривает кафельный пол, по которому чёрная одежда, тетради и прочий хлам разбросаны. Гэвин опирается на письменный стол, бросает быстрый взгляд на тарелку овсянки, и снова смотрит на девушку: — Хочешь есть? — Хлоя кивает, и парень протягивает ей завтрак. Она выглядит устало и счастливо, смотрит на Рида благодарно. — Что случилось? — Я... — девушка немного брезгливо подцепляет одноразовой ложкой кусочек яблока. — В общем, мы с Элайджей расстались. — Круто. И что? — Ну... — Хлоя опускает глаза. — Просто хотела, чтобы ты знал, потому что... — Потому что ты собираешься причинять себе боль из-за этого? — Нет... — Хлоя, тебе нужно поговорить с родителями, — Гэвин устало со стола на пол холодный сползает. — Или к врачу сходить. Почему я вообще должен быть вовлечён во всё это? — Мне нужна помощь... — Ты разве не можешь получить её от кого-то другого? Девушка неряшливым движением стирает влагу с век и случайно смазывает тушь или подводку (мальчику сложно разобрать); она выглядит разбито, но собрано, и всё ещё чертовски идеально. — Нет. Просто... Я думала, ты... — Хорошо, — Гэвин сонно протирает лицо ладонью. — Я понял. Ты вся такая из себя брошенка, а ещё у тебя есть реальные проблемы. Поэтому ты решила свалить их на меня, потому что я случайно невовремя оказался в том коридоре, когда ты была просто... Вся в крови. И теперь твой парень больше не твой парень, а я... Я просто никто, но ты всё равно пришла ко мне за помощью. Это глупо. — Я могу уйти... — Сиди, — парень резко поднимается с холодного кафеля, и, чуть не спотыкаясь о стопку книг, садится на краешек кровати рядом с Хлоей; девушка всё ещё без особого энтузиазма ест серую холодную овсянку. — Я не понимаю, как я могу помочь тебе, кроме как... Сказать, что ты просто... Красивая и умная. И тебя все любят. И, может, ты устала доказывать всем то, что ты достаточно хороша. И, наверное, тебе просто стоит забить на всю херню, которая происходит в школе, и всё то, что заставляет тебя быть... Тем, кем ты не хочешь быть. Ты не должна делать себе больно. Это нечестно. — Я... — Не перебивай и ешь овсянку. Может, этот придурок Камски говорил тебе об этом недостаточное количество раз, но ты прекрасная. Ты не обязана быть идеальной. Ты... Просто будь спокойна. Люби себя... Звучит, как клише, и я знаю, это сложно и почти невозможно, но ты же... Ты же Хлоя! Мои слова не отменяют похода к доктору, потому что, чёрт возьми, никто не режет себя просто так. Честно, мне похуй. Похуй, что вообще с тобой будет и... Я просто не хочу, чтобы тем, кто тебя любит, было больно. Потому что тогда, ты будешь, как... — Гэвин запинается. — Как моя мать. И вообще, почему я должен тебе объяснять всё это? Ты же типа умная, и всё такое. Ты сама всё прекрасно понимаешь, так ведь? Если не говорить о проблемах, они не решатся сами собой. Спасибо, конечно, что думаешь, что я смогу помочь... Но тут нужен врач, а не какой-то тупой мальчик из школы. — Ты не тупой... — Доешь кашу и иди домой, — парень перебивает её. — Поговори с родителями. Или это сделаю я. Хлоя смотрит на него печальными глазами, полными чего-то горького и поэтичного; светлые волосы спускаются по плечам. Кажется, будто бы девушку через фоторедактор в комнату поместили — она красивая и грустная. Такие всем нравятся. — У тебя же тоже есть проблемы, Гэвин. — Хуйня, — парень качает головой как-то быстро и несуразно, будто бы пытается мысли неприятные отогнать. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Со мной всё нормально. — Но это видно, Гэвин. Что тебе нужна помощь... — девушка неловко поправляет локоны, у висков завитые; боится говорить с мальчиком, но в то же время и всем делиться с ним хочет. — Ты же сам сказал: если не говорить о проблемах, они не решатся... — Хлоя, — парень обрывает её грубо. — Иди домой. Девушка встаёт как-то грустно и отдаёт мальчику тарелку, почти пустую, и это выглядит так неправильно по концепции; Хлоя поджимает губы и бормочет: — Я начала говорить о своих проблемах, Гэвин. Может, и тебе стоит сделать то же самое.