all the kids are depressed

« i don't know what happened my natural reaction is that we're scared »

К полудню становится тепло: воздух, как шоколадный соус на ванильном мороженом, плавит пространство, и оно оттаивает. На улицах Детройта появляются легко одетые люди. Кое-где по проспектам на открытых террасах кофеен сидят ещё немного сонные парочки. В воздухе пахнет утренней непродолжительной моросью, абрикосовым джемом и облачностью. — Он расплакался, — Норт терпеть кофе не может, но ради первого неполноценного свидания с Карой она немного уныло тянет карамельный фраппучино через пластмассовую трубочку; сахара в напитке непростительно много. — Я залезла к нему через окно по канонам жанра, а он расплакался, как сопливая девчушка. — Значит, на это была причина, — Кара пожимает плечами; она тщетно пытается подцепить яблочный конфитюр с фарфоровой тарелочки неудобным ножом, поданным вместе с тостами в детройтской кофейне,  смутно напоминающей Starbucks. — Может, это из-за Маркуса? — Это точно из-за него, — устало соглашается Норт; утро выдалось довольно-таки стрессовым, и девушка даже на свидании с милой стриженной под мальчика выпускницей продолжает находить крошечные осколки керамического горшка от суккулента в заплетённых в косу волосах. — Эти мальчики такие драматичные. И такие проблемные. На самом деле, это даже немного забавно. С одной стороны, мне интересно наблюдать за чужими душевными страданиями, особенно, если это школьные несерьёзные драмы. Но с другой стороны... Как-то всё это немного грустно. — Я не понимаю, в чём проблема. Если Маркус решил дать этим отношениям шанс, что мешает им начать встречаться? Саймону нравится Маркус — Маркус не против. Вроде, всё в порядке, но никакого развития событий... Они оба слишком нерешительные. — Они оба — придурки, — поправляет Норт. — Единственное, что им нужно, это открыть рот и поговорить по-человечески. Слова — это ключ ко всему. Знаешь, почему бумага побеждает камень? — Ты про «Камень, ножницы, бумага» решила поговорить? — хихикая, интересуется Кара. — Да, — серьёзно кивает головой Норт. — Так, ты знаешь, почему? — Почему? — Потому что бумага символизирует слова и мысли, которые в свою очередь символизируют ум. А камень символизирует силу. То есть ум побеждает силу, так как бумага побеждает камень, понимаешь? — Окей, — Кара подпирает подбородок кулачком. — А что тогда символизируют ножницы? Норт делает длинный глоток фраппе и на её губах остаётся след взбитых сливок: — Лесбиянок, — многозначительно произносит она. — Что? — Лесбиянки могут быть очень опасными. — Я передумала, — Кара смеётся. — Я не хочу с тобой встречаться. — Я шучу, — девушка ловко хватает чужое тонкое запястье и подносит бледную ручку к своим сладким губам, чтобы оставить быстрый поцелуй. — Я же забавная, да? — Ага, — Кара улыбается, а потом снова становится серьёзной, продолжая борьбу с конфитюром. — Так, что там с Саймоном? — Ну, — Норт слегка прикусывает губу. — В детстве у него было такое... Что-то вроде... Он иногда начинал плакать без причины, потому что не мог справиться с эмоциями. В начальной школе мы были на какой-то глупой выставке, и Саймону так понравилась одна картина, что он разревелся, как придурок. Если бы я не была его подругой, я бы давно смеялась над ним вместе с Ридом, вот честно. — Мальчики могут плакать. В этом нет ничего такого. — Ну, да, я и не осуждаю, просто... Когда кто-то беспричинно ревёт, это очень глупо. Может, Саймону, конечно, вчерашний алкоголь в голову ударил... Но это уже его проблемы, Джош просил нас не напиваться. — Ты не думаешь, что на вечеринке вчера что-то случилось? — девушка наконец справляется с первым тостом и немного неуверенно протягивает его Норт. — Что ты имеешь в виду? — девушка пробует творение тандема детройтской пародии на Starbucks, Кары и вкусовых усилителей, и слегка морщится. — Своеобразный у них яблочный конфитюр, я тебе скажу. — Я имею в виду, что... Может быть, что-то между Саймоном и Маркусом случилось вчера, а мы просто не знаем? — Интересно, — Норт задумчиво жуёт кусочек тоста. — Мне, если честно, хочется верить, что Саймон мне всё-всё рассказывает, но я не исключаю, что он мог... Просто умолчать некоторые детали вчерашнего вечера. — Детали... — Кара хмыкает. — Скорее уж, все события. — Я не понимаю... — Норт устало роняет голову на пластмассовую столешницу. — Почему у нас всё получилось так быстро и легко, а эти двое... Идиоты. — Ну, — Кара нежно запускает пальчики в девичьи длинные волосы. — Им просто нужно больше времени. — Ладно, — девушка резко поднимает голову, и Кара чуть вздрагивает. — Это всё херня. Почему мы вообще говорим о чужих отношениях на первом свидании? Это же свидание? — Ну, да. — Вот и чудесно. Ты знаешь, что мне пришлось удалять все песни про одиночество из своего плейлиста в связи с этим? Кара заразительно смеётся. В воздухе пахнет абрикосовым джемом и облачностью.

***

— Здравствуйте, мистер Андерсон, а Коннор дома? Хэнк приподнимает бровь; мальчик в мокрой рубашке (кажется, это следы имбирного чая) стоит на пороге и вежливо улыбается — выглядит глуповато — Хэнк в этом участвовать не собирается. — Ага. Сейчас позову его. Подожди здесь. Обычно Коннор предупреждает приёмного отца, если кто-то заходить собирается: это устраняет свойственную неожиданности неловкость. Мальчик сидит на диване в гостиной, одной тонкой ручкой поглаживая густую шёрстку Сумо, а другой переворачивая страницы какой-то естественнонаучной книги. Выглядит он абсолютно непринуждённо, и Хэнк для привлечения внимания кашляет: — Там Элайджа к тебе пришёл. Что довольно-таки странно, кстати. — Элайджа? — Коннор отрывается от чтения и как-то смущённо вскакивает с дивана, из-за чего Сумо чуть с опозданием дёргается — собаку давно пора сводить к ветеринару. — Странно. Мальчик быстро оказывается у входной двери (по физической культуре у него А+, как и по всем другим предметам, так что пересечь дом за пару секунд — не проблема) и дёргает металлическую ручку; Элайджа стоит на пороге и скучающе набирает кому-то сообщение на новеньком IPhone (если Камски не позёр, то Коннор не симпатичный). — Привет, — мальчик неуверенно переминается с ноги на ногу; не то, чтобы мнение Элайджи ему очень важно, но представать перед кем-то с растрёпанными кудрями и в растянутой неглаженной футболке не самый приятный опыт. — Ты?.. Что ты тут делаешь? Камски поднимает холодные глаза, отрываясь от дисплея телефона, и чуть щурится, рассматривая потрескавшийся принт на одежде мальчика (на серой ткани напечатан незамысловатый логотип какой-то метал-группы): — Выглядишь обворожительно. — Почему ты в... Чае? — Коннор предусмотрительно слова парня игнорирует. — Дать тебе что-нибудь сухое? — Было бы неплохо, — Элайджа пальцами чуть нервно играет с пуговицей на рубашке. — Слушай, Коннор... — Подожди, я сейчас, — обрывает его мальчик и скрывается за дверью. Коннор до очарования сладкий: умело играет роль пай-мальчика, которая кажется ему комфортной. Элайджа надеется, что понимает, как механизмы в кудрявой голове работают: нужно быть милым и полезным — это главное правило. Весенний слабый ветерок нежно обдувает бледную кожу, и из-за соприкосновения с мокрой имбирной тканью рубашки по позвоночнику пробегают колкие мурашки. Элайджу восхищают определённые вещи: красота, точность и родинки на щеках. Парень готов поспорить, что Хэнк Андерсон за тяжёлой металлической дверью сейчас гадает, какого чёрта его чудесный сынок с Камски водится. Коннор такой высокий, но кажется таким хрупким и фарфоровым. Элайджа себя на навязчивой мысли ловит: он думает о мальчике слишком много. Может, потому что в выпускном классе, будучи гением, голову нечем забить, или, может, всё же Коннор что-то для парня значит. В любом из случаев, это звучит неправильно. — Вот, — мальчик снова на порог выскакивает; в этот раз, видимо, напротив одного из зеркал в доме остановился, чтобы кудри непослушные пригладить. Он протягивает Элайдже чёрный чистый джемпер. — Он, наверное, тебе велик чуть будет, но... — Спасибо, в любом случае... — прерывает его Камски. — Не хочешь съездить к реке? Просто... Прогуляться. И поговорить. — Какова вероятность того, что ты не убьёшь меня где-нибудь на берегу и сбросишь в воду, сплавляя труп по течению? — интересуется Коннор: он выглядит серьёзно, но в шоколадных глазах тает улыбка. — Одна вторая, — хмыкает парень. — А ты боишься умереть? Мальчик неоднозначно пожимает плечами, а потом одними губами произносит: — Ни капли. Элайджа молчит. Небо — стеклянный купол; возле него вьются облака, но не могут подняться выше озонового слоя. Парень будто бы в хрустальном аквариуме, как облако, ограниченный. Хочется разбить стекло и задохнуться в бескислородном пространстве. — Подожди немного, — Коннор аккуратно убирает упавшую кудряшку со лба. — Я переоденусь, и поедем. Такие, как Коннор, снимаются в порно. Элайджа кивает и улыбается одним уголком губ. Дорогая машина припаркована неаккуратно; парню всё равно, хотя хочется сделать вид, будто бы нет. Так глупо расставаться с идеальной девушкой ради какого-то милого мальчика. Кто-то ошибочно зовёт Камски гением. Мысли путаются, и парень надеется, что сладкий ветер все глупости из разума сдует. Коннор флиртует, или он просто придурок? Понять сложно. Ещё сложнее, чем просто бездейственно мальчиком любоваться. Когда Коннор снова на улице появляется, Элайджа уже успевает в салоне автомобиля переодеться в сухой джемпер, который ему велик на размера два, и даже немного печально посмотреть на кружево облаков, думая о Хлое. Андерсон-младший неумело соврал отцу о том, что они с Камски выпускным проектом занимаются, хотя лгать было совсем необязательно. Мальчик неуверенно садится на пассажирское сидение: он в каком-то обворожительно пушистом свитере, и Элайджа невольно засматривается. — Кто вылил на тебя чай? — Коннор слабо улыбается. — Расстался с Хлоей, — парень поворачивает ключ в замке зажигания; он сам себя унылым считает: говорит о расставаниях и никогда музыку за рулём не слушает. — Поздний завтрак, имбирный чай и разочарование. — Извини, — мальчик нервно перебирает ворсинки на рукавах свитера. — Мне жаль. — Почему? — субботние дороги почти пустые; на электронных часах около двух после полудня. Выходные такие непонятные. — Не знаю. Все говорят, что им жаль. С губ Элайджи слетает смешок. Коннор такой до горечи чистый, как чья-то утренняя идея, такая светлая и правильная; в нём всё идеально: тёмные локоны, заинтересованные глаза и родинки-родинки-родинки. Камски думает, что не простил бы, если бы мальчишка кому-нибудь другому принадлежал (пока он ничей, как случайный концепт на Tumblr — нужно всего лишь успеть сотворить шедевр быстрее, чем кто-либо другой). — Ты хотел о чём-то поговорить?.. — тихо спрашивает Коннор, заставляя парня чуть вздрогнуть и покрепче сжать руль. — Давай на месте, — Элайджа чуть встряхивает головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли. — Скоро уже... Приедем. Хочешь... Хочешь послушать что-нибудь? Там диски в бардачке. — Если тебе это не будет мешать... — Будет, — выдыхает парень. — Я из вежливости предложил... Чёрт, я просто не знаю, о чём с тобой говорить пока, так что... Извини, я никогда не слушаю ничего в салоне. Веду себя, как идиот. Коннор растерянно сводит брови, но не говорит ничего. Суббота сонная и непонятная: отовсюду тянет сладким запахом, который приятен лишь до секунды становления приторным. Так пахнут трупы. В реке Детройт вода имеет кислотный бирюзовый цвет; так выглядит Tide, которым иногда в сердцах хочется отравиться. Элайджа снова неаккуратно паркует машину. Коннор сидит молча; Камски немного взвинченный, и безобидная шутка про убийство у реки с вероятностью в одну вторую уже не кажется такой безобидной. Парни покидают салон и медленно бредут к реке; Коннору всё равно, чем по выходным заниматься, а Элайджа — интересный собеседник (и какой-то пугающий). Он садится на высохшую к полудню траву прямо в дорогих брюках, и Коннор невольно следует его примеру. У воды чуть холоднее, чем в спальном районе, но не так, чтобы желать поверх свитера ещё и тёплую куртку надеть. Мальчик сидит, ручки на коленочках сложив выжидающе; Камски смотрит на реку меланхолично. Город терроризирует сознание, или сознание терроризирует город. Депрессия и голод — антонимы, но Элайджа будто бы испытывает два полюса ощущений: ему хочется порасти чайными розами и мхом, но в то же время бежать вверх, куда-то к шпилям детройтских многоэтажек, и падать, разбиваясь об асфальт на миллион голодных и депрессивных осколков. — Ты правда не боишься умереть, Коннор? — Не совсем, — мальчик пытается проследить за взглядом парня, но тот куда-то меж мартовское пространство смотрит. — Я знаю, смерть — это судьба: все мы когда-то умрём. Это не значит, что нужно перестать стараться, ведь в конце нас всех ждёт одно и то же. Это значит, что нужно успеть сделать что-то прекрасное за тот промежуток времени, в котором ты уверен. Сделать что-то, о чём мечтаешь. Тогда будет не страшно умирать. — Окей, — губ Элайджи касается лёгкая улыбка. — Ты сам это сказал. — Что?.. — Коннор лишь ротик в вопросе приоткрывает, чувствует чужие холодные пальцы на своей коже. Ручки парня умело на мальчишескую шею ложатся, в поцелуй утягивая: глупо-глупо-глупо. У реки никого субботним днём нет почти — все выходные в центре города проводят, предпочитают ранней весной у кислотно бирюзовой воды не мёрзнуть. У Коннора по спине бегут мурашки (от холода или от чужих бледных прикосновений). Стекло хрустального аквариума с жемчужным звоном об асфальт разбивается. Губы Элайджи на вкус, как мятная жвачка, от которой жжёт язык. Коннор боится, что упадёт на траву без сознания от нахлынувшей нежности; от парня пахнет дорогими духами, немного кофе и самим Коннором (из-за знакомого порошка для стирки белья с ароматом ромашки, которым пропитан чёрный джемпер на чужом бледном теле). Элайджа так уверенно пальцами в тёмные кудри зарывается, что мальчику даже немного больно. Кажется, в сознании что-то странное, подтверждающее теорию большого взрыва, происходит. Мальчик чувствует, как по щекам клубничный джем смущения растекается и цепляется за родинки на скулах. На задворках сознания играет что-то из дискографии Two Door Cinema Club. Коннор падает. Позвоночник касается земли, и откуда-то из почвы к запястьям тянутся побеги ядовитого плюща. Элайджа наклоняется к мальчику ближе, чтобы каждой клеточкой тела его пушистый свитер на коже чувствовать, и думает, что занимается какой-то глупостью. Но, в конце концов, Коннора и правда убить можно, всего лишь задушив, а потом холодное тело в реку сбросив. От мысли о мёртвом мальчике парня тянет блевать; он отрывается от чуть подрагивающих мальчишеских губ и садится прямо, на выдохе спрашивая: — Я отнял твой первый поцелуй, да? Коннор всё ещё на земле лежит; горько-шоколадные кудри с травой переплетаются. Мальчик похож на лесную нимфу, смотрит на треснувшее стеклянное небо, и в его хрустальных глазах оно калейдоскопом искажённых цветов отражается: — Всё окей. — Прости, это просто... — Элайджа немного паникует. Коннор никаких эмоций не испытывает или просто их не показывает. — Ты?.. — Всё окей, — мальчик наконец садится рядом, и чуть взгляд на чужих губах задерживает. — Всё окей. — Перестань это повторять, — морщится Камски. — Всё совсем не так... — Окей, — Коннор пожимает плечиками; в его волосах травинки запутались. — Блять, — Элайджа лицо ладонями закрывает. — Я тебя реально утоплю сейчас. Парень на плече своём мальчишеские пальчики чувствует, они несильно ткань джемпера сжимают. Дожить до июня оказывается сложнее, чем казалось. Элайджа за ещё одним поцелуем тянется, как-то неаккуратно и апатично: в марте холодно и печально. Коннор не сопротивляется (ни в первый, ни во второй раз), позволяет Камски подушечками пальцев нежно рисовать зигзаги на линиях скул, оставляя дорожки электрического тока. Коннор пытается аккуратно коснуться чужого колена, будто бы боится обжечься. Элайджа оставляет на тонкой коже ледяные ожоги, расползающиеся узорами под пушистым свитером. Его губы неуверенно касаются родинок на шее, и Коннор запрокидывает голову назад: на небе грязно-серо, будто бы лепестки незабудок смешали с ртутью. Мальчик невольно думает о том, как эти ядовитые губы целовали Хлою. Элайджа токсичный, и у Коннора интоксикация. Камски прекращает неожиданно, так же, как и начал. Мальчик смотрит на его утончённый профиль и не может слов подобрать, чтобы хотя бы что-то сказать. — Я пойму, если ты меня ударишь, — бормочет Элайджа, устало проводя ладонью по бледному лицу. — Я просто помешанный. — Ударить?.. — Коннор старается голос свой хоть немного контролировать. — Ты хотел бы?.. — Если ты не захочешь со мной встречаться или вообще когда-либо ещё видеться, я пойму, — парень неожиданно поднимается с земли, как-то жалко кутаясь в джемпер на несколько размеров больше, чем следует. — Просто не хочу, чтобы ты думал, что теперь ты должен ответить мне взаимностью или какой-нибудь еще хуйней... Извини меня. Мальчик Элайджу за руку ловко хватает и тянет на траву; парень спотыкается и падает, как марионетка, у которой верёвочки ослабли. Он как-то приглушённо выругивается и непонимающе холодными глазами на Коннора смотрит. — Я... — мальчик прикусывает губу и взгляд чуть вбок на бирюзовую воду отводит. — Я хотел бы с тобой встречаться, если бы ты... В смысле, ты очень красивый и... Мне понравилось. Если ты не против, то... Элайджа молчит; в чистом воздухе слышно, как речная рябь глухо о береговые каменные подкрепления ударяется. На другой стороне водоёма среди высоких душистых сосен облака цепляются за колючие верхушки. — Окей, — Камски как-то неуверенно сам себе кивает. — Ты... Ты правда считаешь?.. Блять. Я разучился говорить. — Я тоже, — хмыкает Коннор, сдувая со лба непослушную кудряшку. — Я отвезу тебя домой, — Элайджа снова поднимается на ноги, протягивая мальчику бледную руку. — Буду хорошим бойфрендом, раз уж на то пошло. — Это мило, — губ Коннора касается лёгкая улыбка. — Это странно, но... Маркус и Саймон вчера целовались в спальне Хлои, так что... Мы ещё не самые странные, да? — Зачем ты сказал про этих двоих... Я только забыл, — морщится парень. — Неважно. Идём домой, сладость. И забудь, пожалуйста, о том, что сегодня было. Давай сделаем вид, будто бы я просто предложил тебе встречаться без... Без сопливой возни и разговоров про смерть.  Депрессия и голод — антонимы. Но Элайджа ни одного из этих ощущений не испытывает. Возле сердца распускается чайная роза.