Она вернулась

      Она стоит у окна, а я не могу отвести от нее глаз и перестать любоваться: окутанная лунным светом и откинувшая немного растрепавшиеся волосы назад, она кажется нереальной — видением, которое создал мой уставший от ожидания мозг. На Соколовой только моя рубашка, которую она, как обычно, не застегнула — такая знакомая и родная привычка, от которой внутри непроизвольно разливается тепло.       — Я люблю тебя!       Она обернулась и на ее лице появилась улыбка, когда, встретив мой взгляд, Юля поняла, что ей не послышалось. А в следующую секунду она уже направилась в мою сторону, забралась на кровать и прижалась ко мне всем телом.       — Люблю тебя! — Юлин шепот куда-то в район моей шеи отдается разрядом по позвоночнику, и я притягиваю ее к себе.       Мы лежим в тишине, только из открытого окна в спальню проникают уличные звуки. Сейчас нас только двое во всем мире, я чувствую ее мирное дыхание где-то в районе шеи, а ее рука лежит у меня на груди. И в этот момент она максимально моя: те самые маленькие пальчики, которые я ловлю и целую под счастливую улыбку Соколовой; тот самый родной запах – ее личный, ни на что не похожий, который идеально смешивается с ее любимым ароматом от Lacoste; те самые стройные ножки, которые она так любит закидывать на меня во сне или когда мы просто лежим в кровати; та самая родинка на лопатке, которую я всегда целовал проснувшись утром, если Юля спала на животе, обняв обеими ручками подушку; те самые веснушки, которые всегда появлялись на вздернутом носике и под голубыми глазками, когда в Москву приходила весна; и тот самый шрам от полостной операции внизу живота, который за это время стал менее заметным, но который я даже спустя столько лет не могу себе простить — если бы я тогда поехал на задержание с ней, то Юлю бы не подстрелили.       — Пойдем перекусим? Я примчалась к тебе прямо с самолета, только чемодан успела закинуть домой. — Соколова поднимается с кровати и, стоя в пол оборота ко мне, потягивается, подняв руки наверх и встав на цыпочки, а я невольно перевожу взгляд на ее грудь и плоский животик, выглядывающие из-под моей рубашки, которую она так и не удосужилась застегнуть. Маленькая соблазнительная стервозина. А потом развернулась и уже на выходе из спальни продолжила,— Надеюсь в этом доме есть, что перекусить, потому что я сейчас… Блять!       Я тут же соскочил с кровати и рванул в гостиную, из которой слышалась ругань Соколовой.       — Что случилось?— я за секунду оказался рядом с Юлей, которая сидела на диване и держалась обеими руками за правую стопу, а по тыльной стороне ее ладони стекала тоненькая струйка крови.       — Ваза, — немного грустно улыбнулась Юля, — я встала на один из осколков, забыла, что мы ее снесли с тобой пару часов назад.       — Сейчас я принесу аптечку, не разжимай руки.       — Только не встань сам на осколки, — крикнула мне в след Соколова.       — Хорошо, теперь дай я посмотрю, что там у тебя… Так, ну рана не глубокая, сейчас обработаю, перевяжу и все будет хорошо, — говорил я, вернувшись с медикаментами, и стараясь быстро и максимально безболезненно обработать и перевязать ногу любимой, — Вот и все, — я поставил ее ногу на паркет, предварительно осмотрев участок рядом с диваном на предмет наличия других осколков, и поцеловал ее в коленку.       — Спасибо, а теперь пойдем все-таки поедим пожалуйста.       — Подожди,— я вернул на диван успевшую соскочить Соколову, — Посиди здесь пару минут, пока я уберу осколки, пока ты опять себе что-нибудь не повредила.       Пока я собирал крупные осколки в мусорное ведро, а потом 10 минут ползал по всему полу с пылесосом, выискивая все крупинки до последней, Соколова сидела на диване, поджав под себя ноги, и наблюдала за мной.       ***       — Я скучала по твоей заботе, по тому, как ты переживаешь за меня, оберегаешь…       Юля сидела напротив меня за столом и пила чай с любимыми конфетами, которые всегда лежали у меня в шкафу и ждали вместе со мной ее возвращения. Я не знаю какое количество коробок сменилось за время ее отсутствия, но примерно раз в месяц я покупал новую, чтобы любимые конфеты Соколовой оставались свежими и вкусными.       — Прости, что ушла тогда, но я действительно не могла поступить иначе, — Юля уселась ко мне на колени, обняв за шею и запустив пальцы в мои волосы. — Это время, что я провела вдали от тебя, от всего, что мне дорого, пошло мне на пользу. Теперь я точно знаю, что я хочу и что для меня важно.       — А ты прости меня за те слова, которые я сказал тебе перед твоим отъездом. Я не имел ввиду ничего такого… Я просто был зол… И не понимал, что именно говорю.       Соколова улыбнулась и поцеловала меня, подтвердив, что теперь все наши ссоры остались в прошлом и не имеют больше никакого смысла. Она действительно вернулась, теперь, сидя с ней на кухне, я понимаю это совершенно четко, и улыбка сама собой появляется на моем лице. Однако, остается один вопрос: на сколько она вернулась? Навсегда? Или у нее что-то вроде отпуска и скоро она уедет опять?       — Что не так?       Юля как всегда безоговорочно чувствует мое настроение, да и напряжение, которое сковало все мое тело, и стиснувшиеся вокруг ее талии руки явно не укрылись от ее внимательного взгляда.       — Ты насовсем вернулась? — вопрос в лоб и Юля его явно не ожидала, потому что на мгновение ее глаза округлились, и она резко выдохнула сквозь приоткрытые губы. А потом… ее следующие слова стали переломными для наших отношений…       — Я хочу быть с тобой всю жизнь. — тихо и бескомпромиссно, глядя мне прямо в глаза, — Я хочу быть той, к кому бравый майор Лисицын возвращается после сложного трудового дня, полного опасности. Хочу быть той, кто готовит тебе ужины и обеды, потому что завтраки будешь готовить ты, я все еще не люблю вставать рано утром и мне нужны эти гребанные 20 минут сна с утра, — она смеется, и я смеюсь вместе с ней, — Хочу смотреть с тобой по выходным фильмы и выбирать вместе шторы в спальню. Хочу быть той, кто носит вот здесь, — она приложила ладошку к прикрытому рубашкой животу, — под сердцем, твоего малыша. Хочу быть твоей женой. Я готова, я действительно хочу всего этого, я больше не боюсь. И если ты готов принять меня назад, забыть все то, что мы наговорили друг другу, то я больше никогда не уйду.       Она утыкается мне в шею носиком, а я прижимаю ее к себе так сильно, как только могу. Моя любимая девочка, через что же тебе пришлось пройти, что ты так кардинально поменяла взгляд на жизнь? Что же произошло в командировке? Кто сделал из капитана Соколовой — девушки, старающейся всегда и везде доказать, что она, если не лучше, то, как минимум, не хуже мужчин — девушку, готовую выйти замуж, что ею всегда воспринималось как попытка мужчины подчинить себе женщину.       — Пойдем со мной, — я тяну ее с собой в спальню, усаживаю на кровать и достаю из прикроватной тумбочки маленькую бархатную коробочку.       — Ты сохранил его?       Вместо ответа я сажусь перед ней на колени. На самом деле, сейчас со стороны мы выглядим максимально странно: девушка с перебинтованной ногой, сидящая в одной рубашке на краю кровати, состояние которой недвусмысленно намекает на страстную ночь, и мужчина, сидящий на полу в одних домашних штанах, который крутит в руках черную бархатную коробочку, сидят и смотрят друг другу в глаза. Но я понимаю, что слова нам не нужны. Мы и так все знаем, все было сказано еще в тот первый раз, когда я делал Юле предложение, а она отказала, сославшись на то, что еще не готова. Сейчас нужно просто делать, а не говорить, поэтому я просто открываю коробочку и протягиваю ее Соколовой. И в голове у меня всего один вопрос.       — Будь моей?       — Навсегда, — на выдохе шепчет моя новоиспеченная невеста, и я целую ее нежно. На секунду отстраняюсь, чтобы надеть на безымянный пальчик кольцо: ничего вычурного, оно именно такое, какое понравится Соколовой — классический золотой ободок и небольшой бриллиант посередине. Юля улыбается, смотря на кольцо, и тянет меня на кровать.       — И я хочу твою фамилию!       Вот теперь я действительно безгранично счастлив и точно не собираюсь отпускать Соколову ближайшие пару часов.