Цугцванг

Январь 1890 года. Москва, Российская империя — Дым столбом — кипит, дымится пароход… Пестрота, разгул, волненье, ожиданье, нетерпенье… Православный веселится наш народ и быстрее, шибче воли поезд мчится в чистом поле… [1] Анна Викторовна Миронова тщетно пыталась поспевать за бешеным темпом песни и начала сбиваться в аккордах. Вошедший было в раж господин Мышлаев раздраженно умолк и неожиданно строго посмотрел на нее. — Анна Викторовна, покорнейше прошу вас доучить аккомпанемент. Вы должны понимать, что скоро нам предстоит ответственное предприятие и малейшая ошибка может нам всем дорого встать. Анна устало опустила руки на клавиатуру и несколько зло посмотрела на Ивана Павловича. — Господин Мышлаев, я прекрасно понимаю свою долю ответственности, но неужели для выступления нужно обязательно выбирать «Попутную песню» Глинки? В конце концов, я медиум, а не концертмейстер. Вы несетесь как настоящий скакун на английском дерби, боюсь, как аккомпаниатор я вас подведу. Правая, черная как смоль бровь Мышлаева слегка иронично вздернулась, но найти язвительного ответа на это справедливое замечание девушки он в кои-то веки не смог. Поджав губы, он тяжело вздохнул, быстро досчитал мысленно до десяти и уже мирно произнес: — Анна Викторовна, прошу меня извинить. Это все нервическое. Сами понимаете. — Да уж, Иван Павлович. Про нервы можете даже не упоминать. Миронова устало вздохнула и потерла внезапно заболевшие виски. Она была на пределе своих сил и возможностей, и дело, разумеется, было не в невероятном количестве сложного оперного и камерного репертуара, который предстояло выучить в максимально сжатые сроки и очень сносно исполнять на фортепиано (из-за каждодневных репетиций уже болели пальцы, спина и глаза). Не смущал Анну Викторовну и даже какой-то пронзительный, хоть и очень красивый баритон Мышлаева, который в редчайшие моменты, когда Иван Павлович особенно уж заходился в своих верхах и мелизмах (к его чести, пел он удивительно профессионально и подобным не злоупотреблял), провоцировал мигрень и еще больше сбивал. Более того, дело было даже не в самих предстоящих событиях, несмотря на ужасные риски. Просто уже три недели она находилась в угнетенном состоянии духа. Иногда ей казалось, что это все всего лишь дурной сон и стоит ущипнуть себя побольнее за руку, как она очнется снова в гостиничном номере своего родного небольшого Затонска, а рядом с ней будет тот человек, без которого жизнь потеряла всякий смысл и надежду на лучшее. Прошло несколько недель с тех пор, как Анна Викторовна согласилась на предложение полковника Варфоломеева помочь ему в его планах по раскрытию заговора нешуточного масштаба. Уже январь перевалил за половину, подготовка к будущему важному концерту продолжалась, ставки делались все выше, а волнение становилось все больше. Когда-то, в самом начале этого обрушившегося на нее в связи с ее согласием на работу водоворота событий, девушка надеялась, что ее дядя Петр Иванович тоже станет частью хитроумного плана Варфоломеева. Но, поразмыслив, начальник царской охраны и негласный глава тайной полиции Российской империи решил оставить его отдыхать в Париже, к разочарованию и страху Анны. Как уклончиво объяснил Варфоломеев, это было сделано для того, чтобы личные отношения не могли испортить все дело. Анна была немного зла: моральная поддержка по сути единственного оставшегося у нее по-настоящему близкого человека ей была нужна как никогда, но приказ есть приказ. Теперь Анне предстояло налаживать отношения с господином Мышлаевым и его кузиной Федоровой, двумя совершенно ей незнакомыми, чужими людьми. Тем не менее, все это было лучше, чем сидеть неподвижно в своей комнате и целыми днями смотреть в одну точку, как это имело место ещё с месяц назад. Декабрьскими снежными ночами Анна Викторовна пыталась вызвать духов и истово молилась, чтобы её Штольмана среди них не было. Анне было неприятно вспоминать свое Рождество даже в физическом смысле, и то, что происходило сейчас, казалось увеселительной прогулкой по сравнению с тем, что имело несчастье случиться. Все было безвозвратно разрушено. Всему пришел конец. Так чем мучить себя понапрасну, лучше действовать. За прошедшие недели Анна резко повзрослела и стала смотреть на многие вещи иначе. Например, она начала понимать, почему, после очередной размолвки и недопонимания с нею, Штольман с головой уходил в работу и переставал наносить ей визиты. Дело, важное и нужное дело, действительно помогает отвлечься от любых черных мыслей, тем паче о человеке, который, наконец, исполнил ее заветное желание и признался ей в любви, а потом таинственно исчез. Письмо Штольмана и засушенный цветочек с клумбы покойного его сиятельства князя Разумовского, который Яков однажды по какому-то влюбленному вдохновению ей преподнес, Анна всегда носила с собой. Это были единственные оставшиеся осязаемые напоминания о ее большой искренней любви. Как же было жаль до слез, что в тот благословенный вечер, милое затонское soirée [2], когда она и Антон Андреевич играли дуэт, никто не сделал общей фотографической карточки, где бы осталось строгое любимое лицо с живыми, внимательными глазами! Как же было глупо, что так много сил и времени в их отношениях было растрачено на какой-то вздор: дурацкие обиды, попытки друг другу что-то доказать или вовсе отдалиться, как будто это было возможно! И если тогда Анна этого не понимала и чувствовала себя глубоко раненной и уязвленной в самое сердце теми глупостями, то теперь многое изменилось. Она совсем не была уверена, так ли неправильно Яков Платонович поступал, оберегая ее от политических дел, в которые он оказался замешан. Но Рубикон пройден. Жребий брошен. Чтобы найти Штольмана, нужно следовать по его пути. Это был единственный способ отыскать его и не сойти с ума. А после того, как он вновь будет с ней…обнять, не отпускать и быть согласной на все, пусть бы и в нарушение всех возможных приличий (хотя чего уж и говорить об этом после проведенной ночи!) или отругать его за отсутствие в течение уже около двадцати дней тьмы и отчаяния. В зависимости от времени суток и настроения эти два желания менялись поочередно; иногда они посещали оба, причем то сначала обнять, потом отругать, то сначала отругать, а потом расцеловать, но они были с девушкой неотступно. «Все-таки насколько приятнее было музицировать с Антоном Андреевичем», — прервала свои невеселые мысли Анна Викторовна. — «А Иван Павлович последний дух вышибет, хоть и имеет на то полное право». Вздохнув, она зажмурила глаза, и снова предстали перед ней жизнерадостное лицо Коробейникова, счастливые папенька и маменька и, конечно же, он. Яков Платонович. Ее Штольман. Но надо продолжать, в конце концов. Анна Викторовна встряхнула головой. Мышлаев внимательно посмотрел в ее уставшее лицо. Чуть припухлые нежные губы Анны Викторовны были расстроенно поджаты, голубые глаза ее словно слегка погасли, а из прически выбился пепельно-русый, чуть вьющийся локон. — Анна Викторовна… — неожиданно мягко сказал он. Анна вздрогнула и взглянула на Ивана Павловича. Хотя его голос был звучнее и чуть ниже довольно мягкого и высокого голоса Якова Платоновича, но часто его интонации, мимика и особенно манера улыбаться становились невыносимо похожими на следователя затонского сыска, и это пугало. «Так скоро Штольмана буду видеть во всех мужчинах», — с досадой подумала Анна. Чрезмерно проявлять симпатии к господину Мышлаеву совсем не хотелось. Это был не очень высокий, худощавый молодой человек несколько неопределенного возраста. В зависимости от его настроения Анне порой казалось, что он совсем молод и должен быть немногим старше ее, но в то же время иногда он бывал настолько сумрачен и серьезен и говорил такие вещи, что складывалось впечатление, будто ему должно быть около тридцати или даже чуть более. Все же он был явственно моложе Якова Платоновича и не столь щегольски одевался - это все, что точно могла сказать об этом Анна Викторовна. В лице Мышлаева, как отметила она про себя и при самой первой их встрече, очень обращали на себя внимания глаза — удивительно красивые, чуть зеленее похожего оттенка глаз Штольмана, в обрамлении густых черных ресниц, которым могли бы позавидовать иные затонские барышни, и черных изогнутых бровей (впрочем, в отличие от ресниц, совершенно мужских). Остальные черты его лица были хоть и очень миловидными, но какими-то вялыми и мягковатыми на ее вкус в отличие от высеченных черт лица любимого, хотя Анна Викторовна уже успела убедиться, что менее вялого человека, чем Иван Павлович не сыскать в ближайших губерниях. Возможно, это была характерная черта москвичей, потому что уже упомянутая выше кузина его, Екатерина Михайловна Федорова, тоже была неугомонной. Екатерина Михайловна, третий участник их небольшой группы, была известной любительницей и покровительницей искусств, обладавшей нешуточными связями, коими она обросла еще в браке с безвременно почившим пожилым купцом, который всячески поощрял творческие увлечения молодой жены. Всевозможные поэты, художники, музыканты, певцы и прочие признанные и непризнанные гении разной степени бездарности и с огромным самомнением толпились в ее московском доме день-деньской. Памятуя пьянство затонского художника Мазаева и странные выходки учителя словесности и любителя сочинять вирши господина Семенова, Анна была отчасти морально готова к тому, что таким серьезным людям, как она и Мышлаев, придется непросто, но она не ожидала, что настолько. Если бы она не знала, что весь этот балаган отчасти был маскировкой, а Екатерина Михайловна не сама согласилась помочь брату и милой барышне Мироновой, то она бы подумала, что попала в сумасшедший дом, где буквально каждую минуту прямо посреди завтрака мог ворваться какой-нибудь страннейшего вида господин и кричать, что сейчас же, непременно застрелится, если милейшая госпожа Федорова не выслушает его поэму о Троянской войне, а затем еще и даст пару целковых за доставленное удовольствие. Мышлаев страдальчески закатывал свои красивые глаза, тщательно изучая салфетки во время всего представления или ища поводы поскорее удалиться, а Екатерина Михайловна прятала саркастическую улыбку и слушала, стараясь воздерживаться от совсем уж язвительных замечаний. Что эта молодая женщина была отнюдь не глупа и обладала веселым живым характером, чем-то напоминавшим Петра Ивановича, Анна уже успела убедиться. На вид Федоровой было около двадцати пяти-двадцати шести лет, из которых ровно три года она успела пробыть замужем, но детей она не имела. Под стать своему брату она не отличалась большим ростом и упитанными формами, зато несомненно влюбляла своих многочисленных поклонников густыми каштановыми волосами с легкой рыжиной, из которых она делала замысловатые прически куда сложнее плетеных кос Анны, умными темно-серыми глазами и интересной бледностью в сочетании с тонкими, аристократическими руками. Екатерина Михайловна весьма отчасти была в курсе терзаний своей новоиспеченной знакомой и всякий раз говорила, что рада, что она никого особенно никогда не любила, кроме кузена Ивана и еще парочки родственников (покойный муж, по-видимому, в число этих счастливчиков все же не входил, хотя несомненно пользовался ее дружбой и уважением при жизни). При этом Фёдорова неизменно уточняла, что любит Ивана в основном по праздникам и на всяких балах и званых вечерах, потому что в другое время он возмутительно трезвый. Объясняла она эту свою циничную по отношению к романтическим чувствам позицию тем, что если любовь сопряжена со страданиями, как у милейшей госпожи Мироновой, то это на редкость вредно для пищеварения и не только. «Если ты влюблён», — любила цитировать она недавнего знакомого Анны Викторовны и одного из своих многочисленных приятелей, известного сочинителя господина Антона Павловича Чехова, которому подозрительно симпатизировала, — «то возьми: ½ фунта александрийского листа, штоф водки, ложку скипидару, ¼ фунта семибратней крови и ½ фунта жженых «Петербургских ведомостей», смешай все это и употреби в один прием. Причиненная этим средством болезнь заставит тебя выехать за врачебною помощью и тебе будет не до любви» [3]. Анна Викторовна невольно улыбалась шуткам и цитатам Федоровой, вспоминая свое приятнейшее знакомство с умным, ироничным и совершенно не похожим на завсегдатаев этого дома Антоном Павловичем. Екатерина Михайловна была редким в ее жизни человеком, который действительно ее поддерживал, насколько это возможно для малознакомого, и никогда не доставлял излишних хлопот, в отличие от своих гостей. За две недели общения с этой странной парочкой Анна порой ловила себя на мысли, что это все же далеко не самые плохие компаньоны. Конечно, господин Мышлаев не был Штольманом, хотя многие их черты были неуловимо и как-то странно схожи (почему?), а госпоже Федоровой было, мягко говоря, далеко до теплоты и наивной трогательности Коробейникова, но, в целом, Анна, даже находясь в подавленном состоянии, не могла не признать, что подобраны они все трое очень удачно и действительно рано или поздно станут хорошими друзьями. — Анна Викторовна, вам нехорошо? Я, конечно, не имею права этого говорить в свете наших обстоятельств, но, может, вам отдохнуть бы, — встревоженно напомнил о своем присутствии Мышлаев. Анна Викторовна усмехнулась. Вот и ее черед услышать фразу про отдых. — Прошу вас, дайте мне несколько минут, Иван Павлович, — тихо сказала она. — И мы продолжим с пятой страницы, вы только покажите, с какого такта вам удобнее. И тут ее сердце снова дрогнуло — лицо Мышлаева осветилось улыбкой совершенно из прошлого Анны. Странный все-таки он господин. И похож, и непохож на Штольмана. С двойным дном. Опасный. — Да хоть целый час. Я, признаться, тоже устал от этого Большого театра на дому, а еще больше от голоса господина Синюхаева из гостиной. Он просто оккупировал мою любезную сестрицу с чтением своего пошлейшего любовного романа. Кажется, пора бы ему намекнуть, что визит его затянулся. Кстати, хотите посидеть по-московски, с чаем и баранками? Впрочем, я не уверен, что в вашем родном Затонске так не сидят. Это столичные сухи и чопорны, а мы, чай, люди простые. Мышлаев начал уморительно изображать просторечный говор, который давался ему мастерски. Анна поневоле заулыбалась. — Поверить не могу, — перестал шутить Иван Павлович. — Я расколдовал саму Царевну-Несмеяну своими незаурядными актерскими данными. Как думаете, может, мне тоже нужно было служить в театре? Раз уж Синюхаев писатель, что ж мне не стать большим артистом? Между прочим, тоже послужу Отечеству, но все же более спокойным образом. Будет больше возможностей дожить до преклонных лет в окружении чад и домочадцев. — Вы и домочадцы? Иван Павлович, я вас знаю совсем недолго, но как-то не верится мне, что вы стремитесь к мещанскому счастью или чтобы о вас кто-то заботился, — колко усмехнулась Анна. — Да уж, чтобы заботились, я не очень привык. Живу один, — внезапно сказал Мышлаев, и Анна похолодела, вспомнив эту же фразу из уст Штольмана еще давно, в начале их знакомства. В какой-то прошлой жизни. Что же происходит сегодня за дежа вю? — А как же Екатерина Михайловна? — едва оправившись от внезапной бледности, тихо спросила Анна. — А что Catherine? Она, конечно, моя любимая родственница, ma jolie cousine [4], но все-таки приезжает не столь часто. У нынешних молодых вдов, да еще и покровительниц художественных салонов и прочих деятелей, прости меня Боже, искусства, крайне увлекательная жизнь. Да что же с вами, Анна Викторовна? — обеспокоенно остановился Мышлаев. — Вы так бледны. Вы знаете, я вовсе не хочу вас уморить еще до нашего предприятия. Вы кого-то видите? — Нет, нет, Иван Павлович, — успокоила его Анна. — Просто вы иногда похожи очень… — На кого же? — На одного человека, которого я знала, — подавленно вымолвила Анна. — Что ж, смею надеяться, что я не напоминаю вам какого-нибудь страшного дядюшку, который морил вас голодом и сажал в подвал на цепь за малейшую провинность, — озорно и как-то непонятно-хитро улыбнулся Мышлаев. — Нет, — улыбнулась Анна в ответ. — Мой дядюшка милейший человек. — «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил» [5], парам-парам, опять забыл, — насмешливо протянул Иван Павлович. — Анна Викторовна, пойдемте выпьем чаю, а то я своим пароходом-паровозом, по-видимому, действительно довел вас до газообразного состояния. — Хорошо, Иван Павлович. С вашего позволения, я побуду несколько минут в одиночестве и присоединюсь к Вам и Екатерине Михайловне. — Вам не нужно моего разрешения на это, — засмеялся Мышлаев. — Я не граф Аракчеев [6], отчета с вас требовать не буду. Отдыхайте. Все равно мне еще изгонять Синюхаева. Мышлаев аккуратно сложил свои ноты, положив их на крышку фортепиано, и вышел из комнаты. Анна перевела дух и мысленно перенеслась назад, в конец декабря, вспоминая свое знакомство с этими людьми и то, как она оказалась втянута во всю эту авантюру, где ошибка действительно может привести к катастрофическим последствиям. _______________________________ Я решила, что каждую главу буду сопровождать сносками и историческими ссылками, если они вдруг понадобятся. Скорее всего, все это знакомо из школьной программы, но как-то не хочется исключать просветительский элемент, пусть и из фанфика. От автора: Начиная со следующей главы, они будут публиковаться в комментариях. Читать это необязательно, но если хочется расширить кругозор или прояснить для себя какие-то детали (такое вполне может быть, потому что реалии России конца XIX века во многом отличаются от современных), то рекомендую, я старалась. [1] — строки из «Попутной песни» из цикла «Прощание с Петербургом» знаменитого русского композитора Михаила Глинки на стихи Нестора Кукольника. Эта песня была написана в 1840 году на открытие первой русской железной дороги, проложенной от Царского Села до Санкт-Петербурга. Во времена Глинки еще не было обозначения «паровоз», и поезд называли «пароходом». Произведение очень известно и входит в репертуар почти всех русских басов и баритонов, однако в советские времена «православный народ» стал просто ликовать и веселиться, как и опера Глинки «Жизнь за царя» стала просто «Иваном Сусаниным» по понятным причинам. У песни действительно бешеный темп, и звучать в исполнении моего дражайшего плода воображения Мышлаева она могла бы так: https://www.youtube.com/watch?v=OXP7lMoHgZk [2] — перевод с французского: вечер [3] — чуть сокращенная цитата из «Юморесок 1883–1885 годов» А.П. Чехова [4] — перевод с французского: моя милая кузина [5] — начало великого «Евгения Онегина» Александра Пушкина (окончен в 1830 году). Мышлаев, конечно же, как образованный человек знал продолжение, но не мог не поглумиться. [6] — граф Алексей Андреевич Аракчеев (1769-1834) — реально существовавшее и очень известное историческое лицо. Русский государственный и военный деятель, в основном, работавший при императоре Александре I. Изначально был военным министром и до того обожал муштру и фрунт, что втайне мечтал превратить Россию в огромную казарму. Это создало ему весьма одиозную и неоднозначную славу — с одной стороны, он, будучи «серым кардиналом» императора, стремился к установлению порядка и искоренению взяточничества, а с другой стороны, был крайне неприятным и тяжелым человеком. Известно, что нелестные оценки ему давали еще при жизни, в частности, Пушкин написал на него несколько нецензурных эпиграмм. Времена его правления были названы аракчеевщиной и в устах образованных людей XIX века его фамилия довольно быстро стала нарицательной, а в советской историографии его и вовсе изображали дьяволом во плоти.