Цугцванг

Декабрь 1889 года. Затонск, Российская империя — Анна, я люблю вас, — нежно произнес самый прекрасный на свете голос совсем рядом с ухом. Щеку согрело горячее прерывистое дыхание, а затем теплый, ласковый поцелуй. — Яков, где же вы? Яков Платонович неохотно оторвался от девушки, и перед глазами Анны вновь возникло его лицо. Серые глаза смотрели одновременно страстно и с какой-то затаенной тоской. Штольман прижал палец к губам, а потом тихо и печально сказал женским старческим голосом: — Просыпайтесь. Барышня, просыпайтесь же вы! Анна чуть не со слезами открыла глаза и увидела перед собой служанку Прасковью, обеспокоенно смотрящую на нее. — Прасковья? — Барышня, да вы изволили в кресле задремать, а к вам посетитель. Ваша матушка приказала вас разбудить. Анна Викторовна растерянно оглянулась. Действительно, она сидела в своем кресле, укрывшись шотландским пледом, который когда-то привез дядя Петр Иванович из своих бесконечных заграничных путешествий. Кажется, она собиралась хоть как-то отвлечься от свалившихся несчастий и навязчивого прокручивания всех событий прошедших дней. Хотя мысли настойчиво возвращались к той невероятной, перевернувшей всю ее жизнь ночи, и ко всем тем радостям, которые, как оказывается, был способен дарить Яков Платонович любимой женщине, Анна запрещала себе это вспоминать, потому что на глаза невольно наворачивались слезы отчаяния и безысходности. Ее преследовала глубокая обида на свою судьбу за то, что ей было отпущено так мало счастья с человеком, которого она беззаветно полюбила за прошедший год. По счастью, Анна, несмотря на свой мистический дар, не относилась к тем экзальтированным барышням, которые могли бы и руки на себя наложить от разбившихся надежд. Успокоившись после встречи с Лассалем и погибшим филером Жуком, Анна поняла, что просто так не сдастся и будет бороться за возвращение счастья в свою жизнь. Она не имела права опускать руки, тем более, когда ее так любят и, возможно, до сих пор нуждаются в ее помощи. Дар, судя по появлению злого призрака князя Разумовского (Боже, как она могла так ошибаться в человеке и не верить своему Штольману!), тоже, по-видимому, покинул ее не до конца, хотя Анна старалась в последнее время избегать общения с потусторонним миром, решив поберечь свою нервную систему; а дух единственного человека, который хоть как-то мог пролить свет на случившееся — филера Жука — упорно не желал появляться ни при каких обстоятельствах, как будто ему кто-то или что-то активно мешало. Девушка все больше понимала, что нужно провести свое собственное, настоящее расследование без использования мистических способностей, а еще прежде выработать хоть какой-то внятный план действий. Надо в кои-то веки поступать как Штольман — не давать хотя бы временно эмоциям взять верх над рассудком. Поразмыслив, Анна пришла к выводу, что значительно лучше принятия бесконечных успокоительных капель, отупляющих разум и, возможно, даже частично мешавших дару, и выслушивания нравоучений маменьки и причитаний тетушки Липы для возврата ее психики в рабочее состояние будет, если она наконец начнет читать свежий английский роман с каким-то, как ей показалось, глуповато-пафосным названием «The Master of Ballantrae» [1]. Как оказалось, это был тот же автор, чье другое произведение в русском переводе иногда почитывал время от времени Коробейников, обожавший, помимо романтических стихов, приключенческие романы и иногда не гнушавшийся совсем уж бульварной литературой. Антон Андреевич по-мальчишески очень легко приходил в восторг даже от самых дурацких сюжетов и потом любил вести дискуссии по теме прочитанного в редкие свободные от работы минуты со Штольманом, неизменно то забавляя, то раздражая его. Когда же Яков Платонович окончательно вскипал от пятидесятого пересказа одной и той же книги, Антон Андреевич переключался на более терпеливую и благосклонную Анну и щедро снабжал ее своим чтивом. То издание, на счастье Штольмана и Анны Викторовны, оказалось попристойнее обычного — это была средневековая английская история времен войны Алой и Белой Розы о молодом человеке, вынужденном спасать свою жизнь в компании подростка-оруженосца, оказавшегося по закону жанра переодетой девушкой [2]. Уже тогда Анна Викторовна поймала себя на мысли, что, возможно, это было даже неглупо со стороны девушки. Если бы она переодевалась мужчиной и помогала бы Якову Платоновичу не только пересказывая свои видения, возможно, он бы тоже с самого начала отнесся к ней всерьез. К несчастью, «Хозяин Баллантре» (наверное, название стоило бы перевести так) оказался гораздо скучнее, или же состояние Анны не позволяло ей войти в тонкости взаимоотношений двух братьев-главных героев и требовало отдыха. Она сама не заметила, как задремала в неудобной позе, от которой теперь болела шея, и увидела сон, от которого теперь ныло сердце. — Кто хочет меня видеть, Прасковья? Надеюсь, не господин Ребушинский со своими гнусностями? — Что вы, барышня, барин запретил его пускать на порог под страхом вызова на дуэль, не понимаю я, что ли. Это доктор Милц изволил прийти, интересуется вашим состоянием. — Проси его. Прасковья вышла из комнаты и сообщила Милцу, что барышня ждет его, но Александр Францевич все равно деликатно покашлял и тихо постучал в дверь комнаты Анны перед тем, как войти. — Анна Викторовна, голубушка, вы простите, что я без вашего приглашения. Но Марья Тимофеевна настаивала, чтобы я еще раз посетил вас. — Вы можете не извиняться, Александр Францевич, — устало сказала Анна. — Вас я в любом случае рада видеть, как и Антона Андреевича. Милц помялся и осторожно вошел. — Как вы себя чувствуете? — Бывало и лучше. Физически, впрочем, неплохо. Жалоб у меня никаких нет, кроме как на усталость. — Я по просьбам вашей маменьки готов вам выписать еще один рецепт на одно сильное успокоительное средство. Оно называется лауданум [3], но я настоятельно вам рекомендую принимать его в очень маленьких дозах и только при сильных бессонницах и болях. В больших он может нанести серьезный вред организму. — Спасибо, Александр Францевич, но я меньше всего хочу сейчас принимать успокоительные средства. Успокоюсь я только в том случае, когда найдется Яков Платонович. Живым и невредимым. Милц вздохнул. Его карие добродушные глаза печально посмотрели на девушку поверх круглых очков. — Я понимаю вас, Анна Викторовна. К сожалению, тут медицина бессильна. — Зато не бессильна уголовная полиция, которая что-то не торопится его находить. — Я надеюсь, вы не обвиняете Антона Андреевича и господина Трегубова в случившемся? — обеспокоенно сказал Милц. — Нет, конечно, — покачала головой Анна Викторовна. — Зато я уверена, что к произошедшему приложили руку госпожа Нежинская и господин Уваков со своими подручными. Милца передернуло, и он слегка побагровел. — Вы знаете, если бы я не знал, что это совершенно бесполезно, я бы вызвал господина Увакова на дуэль. Он мало того, что обвинял меня Бог знает в чем, так еще и задавал на редкость непристойные вопросы и даже позволил своим подручным применить ко мне…некоторые не очень достойные меры, — сдержанно закончил доктор. — Но я прекрасно понимаю, что такие господа как Уваков могут вместо секундантов прислать ко мне и, пожалуй, наемных убийц. Благородство нашего с вами друга Штольмана, по-видимому, в их ведомстве скорее исключение, чем правило. — Мне очень жаль, что вы пострадали, — тихо сказала Анна. — Вы не заслуживали этого. — Отчего же, вполне заслужил, — внезапно возразил Милц. — Если бы я сразу поставил в известность Штольмана о своей авантюре с Элис, если бы я вообще не совершил этой глупости, возможно, дело не приняло бы такой драматический оборот. — Расскажите мне об Элис, пожалуйста, — неожиданно сказала Анна. —  С самого начала. — Анна Викторовна, — замялся доктор. — Стоит ли сейчас это вспоминать. — Стоит, Александр Францевич, — упрямо и зло замотала головой девушка. — Я устала от того, что меня все оберегают и умалчивают важные вещи, а потом все это скверно отражается на моей судьбе и судьбе моих близких людей. Не кажется ли вам, что стоит мне открыться? Это гораздо ценнее фальшивого сочувствия, дурацких расспросов и, простите великодушно, даже Вашего лауданума! Доктор Милц покаянно опустил голову. — Хорошо. Но на самом деле я действительно не очень много знаю. — Расскажите все, что знаете, — тихо попросила Анна. — Ну что ж, голубушка. Если не отвлекаться на лирику, то я вел наблюдение за здоровьем Элис Лоуренс, как вам известно. Примерно несколько месяцев назад я начал замечать странные вещи. — Какие странные вещи? — Мне сложно это объяснить неподготовленному человеку, но я все чаще стал замечать признаки того, что она симулирует сумасшествие. Понимаете ли, Анна Викторовна, человеческий мозг — это загадочная пока для науки вещь. Никто не знает, как он работает и почему внезапно приходит в негодность. Когда я впервые увидел Элис Лоуренс на приеме, она создавала впечатление совершенно неадекватной особы, неохотно идущей на контакт. Но спустя некоторое время после нашего общения у меня создалось впечатление, что она не шла на контакт нарочно. Дело в том, что я по роду своей деятельности имел дело с настоящими сумасшедшими. И Элис, она… Как бы вам это сказать… Она явно знала симптоматику некоторых нервных болезней, но она переигрывала. — Переигрывала, — потрясенно повторила Анна Викторовна. — Да. Человеку, не имеющему отношения к медицине как вы, поверить этому было простительно. Но я, смею заметить, не самый плохой врач. Я знаю, когда человек изображает болезнь. — Хорошо, Александр Францевич. И что было дальше? — Однажды, когда Элис уже была у покойного князя Разумовского и я был совершенно уверен, что имею дело с симуляцией, она обратилась во время одного из приемов ко мне за помощью. Она намеками вызвала меня на личный разговор в сад, потому что, как вы, возможно, догадываетесь, сиделка, которую Разумовский нанял для Элис, подслушивала ее общение с другими посетителями. — Да, я знала это, — подтвердила Анна Викторовна. — Во время этого разговора Элис извинилась передо мной и честно призналась, что изображала в последнее время болезнь, потому что князь угрожал ей расправой, если она не поможет ему расшифровать тетрадь со своими детскими стихами. Потому что то, что расшифровал покойный Павел Иванович Беклемишев, князь не знал. — Как не знал? Я думала, что записи Беклемишева остались у его убийц. — Нет, Анна Викторовна. Господин Беклемишев действительно шантажировал князя теми сведениями, что он получил после расшифровки небезызвестной вам тетради со стихами маленькой Элис. Но записей как таковых не было, а если и были, то Павел Иванович их предусмотрительно уничтожил. Господин Беклемишев был несомненным гением. Он обладал феноменальной памятью. Его недруги страшно промахнулись, убив его и решив поискать его записи — их попросту не было, а когда он умер, эта тайна умерла вместе с ним. — Боже, — потрясенно вымолвила Анна. — Элис клялась мне, что несмотря на то, что она выздоровела, она не помнила ключа к этим шифровкам. Я ей поверил, во-первых, потому, что она чудом оправилась от болезни, а во-вторых, потому что она тогда была ребенком и действительно могла не знать или не придавать значение тем сведениям, что ей давал отец… Господи, — выдохнул Милц. — Что случилось? — встревоженно спросила Анна. — Сейчас, по прошествии времени, я не понимаю, как я мог быть так глуп, — внезапно пораженно сказал доктор Милц. — О чем вы? — нахмурилась Анна. — Я только сейчас понял, — возбужденно сказал доктор. — Дело в том, что я тогда решил, что она поправилась за несколько месяцев ухода, а изначально поступила в клинику больным человеком. Понимаете, Анна Викторовна, я ведь не вел ее историю болезни с самого начала. А как раз во время этой истории с Лоуренс в одном медицинском журнале вышла статья, поразившая мое воображение. — Чем же? — Там описывался очень редкий случай. Один мужчина получил тяжелую травму головы, упав с лошади. Какое-то время после этого удара и потрясения он вел себя очень странно, страдал амнезией… потерей памяти… вел себя как ребенок. Но потом погружение в привычную ему обстановку сделали свое дело и он совершенно выздоровел. Каюсь, я перенес этот случай на Элис, поскольку мне было очень жаль ее, и я верил в то, что она может поправиться. Естественно, никто не мог отправить Элис обратно домой в Англию, поскольку ее отец погиб несколько лет назад, а других родственников, насколько мне было известно, у нее не имелось. Но вы изучали тетрадь с ее стихами, напоминали ей о них, и я полагал, что общение с вами ей поможет. И когда Элис начала симулировать болезнь, я решил, что произошел случай как с тем мужчиной и она излечилась по непонятным пока законам природы. А спектакль, который она устраивала, был связан с ее страхом перед князем Разумовским, насчет деятельности которого, признаться, у меня возникали подозрения. Уж очень сильный интерес он проявлял к судьбе Элис. Но сейчас я понимаю… — Что? — похолодела Анна. — А что если Элис Лоуренс никогда не была больна? — прошептал доктор. — Такое возможно? Но как же тогда… Курочкина… — потрясенно вымолвила Миронова. — А вы уверены, что тогда правильно раскрыли дело? Вам не кажется странным, что некая женщина держала в подвале семь лет ребенка и ничего особенного не происходило и это даже не замечали, а потом вдруг произошло убийство? — Вы думаете, что Элис…это не Элис? — поняла Анна Викторовна. — Я уже ни в чем не уверен, голубушка, — нахмурился доктор. — Но в этой истории слишком много странностей. Я считаю, что тут мы имеем дело с ошибкой. Яков Платонович ведь человек. Он тоже мог ошибиться. Или сознательно не довести расследование до конца. Анна задумалась. — Мы ведь многого не знаем, — обеспокоенно продолжил Милц. — Если вы думаете, что мне или Коробейникову Яков Платонович рассказывал, что случилось с ним в Петербурге, почему у него с его сиятельством вышла ссора и как он оказался сослан в Затонск, то вы заблуждаетесь. Но мне кажется, что дело далеко не в прелестях госпожи Нежинской. Ну или не только в них. Девушка согласно кивнула головой. — Что было дальше? — Дальше я и мой знакомый фельдшер организовали похищение Элис, потому что она умоляла меня о помощи, а я, как сентиментальный старый дурак, ей верил и понимал, что ее дальнейшее нахождение в доме князя опасно. Я спрятал ее у одних знакомых, потом регулярно менял ее место нахождения, потом мы сочинили ей историю. Одели ее как крестьянскую девушку. Сами знаете, голубушка, на крестьянок никто не обращает внимание, тем более, на глухонемых. Последнее было вынужденной мерой, ее акцент слишком привлекал внимание. Уж не знаю, как Яков Платонович раскрыл меня, подозреваю, что мой знакомый был неосторожен, а, может, Штольман догадался, что в истории с ее похищением слесарь был вовсе не слесарем. Но у меня сложилось впечатление, что о моем поступке он знал давно, но почему-то ничего не предпринимал. Так я ее и прятал. Старый дурак, — еще раз с горечью повторил Милц. — Что произошло в день убийства князя? — Я за пару дней до этого написал записку князю по просьбе Элис. Она умоляла попросить его с ней встретиться. Я поначалу не мог понять, зачем ей нужно встречаться с человеком, который хотел ее убить и от которого она так экстравагантно сбежала, но она настаивала, что она вспомнила важные сведения для Разумовского и намеревалась с ним это обсудить. Она хотела, по ее словам, оговорить условия, на которых бы она сказала, что знает, а князь бы в обмен оставил ее в покое. Князь неожиданно согласился, он назначил ей встречу на половину шестого утра. Но я настаивал, что Элис должна пойти со мной, потому что я опасался, что это ловушка для нее. Пока мы с ней спорили, время уже ушло, она вышла позже из дома. — Значит, Элис не убивала князя. — Я не могу быть в этом уверен, — неожиданно возразил Милц. — Дело в том, что все-таки какое-то время ее не было со мной, а время смерти по минутам наука пока не может установить. — Почему же Вы ее не заподозрили, Александр Францевич? — отчаянно заметила Анна. — Ведь выходит, что вы знали, что Элис пошла встречаться с князем. А потом выясняется, что Разумовского убили, а вы как ни в чем не бывало продолжаете с ней общаться, не задавая ей вопросов по возвращению! — Анна Викторовна, голубушка, — примирительно сказал доктор. — Ну а почему вы не заподозрили Элис, пытались ей помочь и даже привели к себе домой? Анна закусила губу. — Вы знаете, Элис очень хорошо умеет манипулировать людьми. Я бы даже сказал профессионально. Если бы я не был материалистом, я бы решил, что она нас с вами околдовала. — А потом Элис сбежала от меня и стала вести какую-то свою игру, пока я не нашла ее на конспиративной квартире Якова Платоновича, и ее не арестовал Уваков. — Выходит, что так, — развел руками Милц. — Тут уж я никаких комментариев дать вам не могу, я больше не видел ее с тех пор, как передал вам ее на попечение. — Господи, нужно предупредить полковника Варфоломеева, — порывисто сказала Анна. — Не уверен, — возразил Милц. — Вам не кажется, что в отличие от нас с вами его высокопревосходительство прекрасно знает, кто такая Элис? — Нужно все равно с ним поговорить, — настоятельно повторила Анна. — Это разумеется. Я надеюсь, что я удовлетворил ваше любопытство? Более мне ничего неизвестно, клянусь вам. — Спасибо, Александр Францевич, — кивнула головой Анна Викторовна. — А вы знаете, голубушка, — внезапно слегка улыбнулся доктор. — Я рад, что я все это наконец рассказал. Мне стало значительно легче, да и у вас появился вновь цвет лица и блеск в глазах. Это… дорогого стоит. — Смею надеяться, что это более приятное зрелище, чем недружелюбное лицо Увакова, задающего вам совершенно не те вопросы, — неожиданно для самой себя попыталась сострить Анна. — Это уж несомненно. А насчет лауданума вы правы. Не пейте эту дрянь. Маменьке вашей я скажу, что ваше состояние значительно улучшилось и в использовании таких сильнодействующих средств нет необходимости. И ей приятно, и вам пользительно. — Спасибо, Александр Францевич, — растроганно заметила Анна. — Вы настоящий друг. Милц смутился. — Я думаю, что на этом наш осмотр можно закончить, — лукаво сказал он. — Меня ждут дела в клинике. Слава Богу, все эти обвинения с меня сняты, и я могу возвратиться к работе. Даже Трегубов извинился. — Вот уж чудо, — улыбнулась Анна Викторовна. — Сам не ожидал. Впрочем, он и во время моих допросов вел себя крайне достойно. Милц поднялся с кресла возле Анны Викторовны и пошел к двери. Уходя, он обернулся и смущенно заметил: — Анна Викторовна… — Да, Александр Францевич? — Что вы теперь намерены делать? — В первую очередь поговорить с господином Варфоломеевым. У меня слишком много теперь к нему вопросов… Вдобавок он мне сделал одно деловое предложение. Сейчас я понимаю, что, возможно, мне стоит принять его, ведь это единственный шанс пролить хоть какой-то свет на все это. И… найти сами знаете кого. Милц грустно посмотрел на нее. — Вы только берегите себя. И если вам будет нужна помощь, обращайтесь в любое время, в независимости от того, останетесь ли вы в Затонске после всего случившегося. — Как вы догадались, что предложение Варфоломеева связано с переездом? — пораженно заметила Анна. — Всего лишь логика, и никакой мистики, — слегка улыбнулся доктор и с чувством продолжил: — До свидания, Анна Викторовна. Я правда… очень польщен нашей дружбой. Вы необыкновенная девушка по своему характеру и складу ума, и я понимаю, почему из всех женщин… — Не продолжайте, — в глазах Анны стояли слезы. Она подошла к Милцу и обняла его, как порой обнимала отца. — Спасибо, Александр Францевич, вам за все. — Анна Викторовна, голубушка, ну что же вы… — растерянно-ласково заговорил Милц, а девушка уже плакала, не разжимая объятия. Милц неловко, по-отечески погладил ее по голове. — Ну-ну, вы же сильная личность. С отменным молодым здоровьем. Вы справитесь… Несколько минут он утешал ее как мог, чувствуя, что сейчас сам пустит слезу. Ему было так жаль ее, несчастную молодую девушку, оказавшуюся в центре интриг таких скверных, отвратительных людей. И все из-за чувства к Штольману, который так много ей недоговаривал, и которому доктор тоже страшно сочувствовал, так как Милцу было очевидно, что по доброй воле такой человек, как Яков Платонович, точно бы в подобное не впутался. Наконец, Анна Викторовна перестала плакать и отстранилась. — Пожалуй, надо успокоиться, — тихо сказала она. — А то еще тетушка Олимпиада Тимофеевна решит, что вы мой ухажер, раз мы так долго говорим и обнимаемся. И она неловко попыталась улыбнуться. — Да уж, только такого удара по моей репутации мне еще не хватало, — поддержал шутку Милц. — Если… когда я буду покидать Затонск, приходите на вокзал попрощаться, — попросила Анна. — Конечно. Это даже не обсуждается. Вы только скажите точное время. До свидания, Анна Викторовна. Не будем говорить «прощайте». — До свидания, Александр Францевич. Милц ушел, а Анна вновь опустилась в свое кресло. Успокоившись окончательно, она поняла, что кое-кто значительный должен многое ей рассказать перед тем, как она согласится на его предложение использовать свой духовидческий дар на пользу Отечеству. И сделать это нужно, не откладывая дело в долгий ящик.