Я отдам тебя, Тейлор.

Три месяца спустя туманное, сырое утро накрыло Лондон. Фредди поднялся по скрипучей лестнице и вошел в грязный дверной проем того самого дома. Он окинул комнату взглядом, и в глаза ему бросились буроватые пятна крови на полу, уже чуть присыпанные пылью, словно время заботливо укрывало от посторонних глаз боль Роджера. Фредди подошел к стулу, сел на него и даже не заметил, как окунулся, укутался в звенящую тишину. Шуршала лишь ржавая, секундная стрелка циферблата. Глаза закрылись сами собой и Фредди, не замечая текущего времени, долгое время сидел неподвижно на стуле. Гулкие шаги и легкий скрип старой лестницы. Они возникли будто бы извне, опустились откуда-то, нарушили тишину этого серого места. Зашуршала открываемая дверь. Фредди очнулся от какого-то глубокого сна, поднял глаза на стоящего с ним рядом человека. Это был Роджер. Фредди вдруг почувствовал, что лицо Роджера, его глаза, смотрящие прямо на него – это было неожиданно, и в то же время, ожидаемо до какой-то ноющей металлической боли. Этого не должно было произойти, это казалось Фредди теперь гранью какой-то невозможности, которая вдруг прорвалась в этот дом, и резко уколола его в самую глубину тела болезненным и глубоким уколом. Казалось, что в тебя вводят иглу, жаркую, железную и ржавую, от которой нет уже никакой возможности избавиться до конца своей жизни. Эта игла всегда будет торчать из тела, но не приносить адскую боль, она будет ноющей болью, той, от которой медленно сходят с ума, угасают, разлагаются изнутри. Хотелось заговорить, но страх удерживал от того, чтоб издать один единственный звук. Молчание, казалось, длилось вечность, и причиняло ту же боль, что и игла. - Что тебя сюда привело? – спросил шепотом Фредди. - Оно, - ответил Роджер, и показал пальцами в район груди, туда, где находилось сердце. - Оно? - в вопросе Фредди не было удивления. - Оно не могло тебя сюда привести. Оно не должно было этого делать, - чуть помолчав, сказал Фредди. Он встал, протянул руку и прикоснулся к пальцам Тейлора, которые он все еще удерживал на уровне собственного сердца. - Там моя третья попытка, - вдруг сказал Фредди, отдернув руку. - Да, она там, - сказал Роджер. – Она там, ты ее все еще не вытащил. Роджер вдруг сделал шаг в сторону, и сел на стул. На тот самый стул, на котором сидел Фредди и тогда, и несколько минут назад. Он сунул руки в карманы, закинул голову и стал покачивать стул ногами, словно напоминая этой позой Фредди о том, что случилось в той, чужой и далекой жизни. Роджер покачивался на стуле и молчал так долго, что Фредди стало казаться, мир состоит и состоял всегда лишь из этого помещения, стула, и Роджера, покачивающегося перед его глазами туда-обратно в спокойном, плавном и, в то же время, страшном ритме скрипа старых половиц. Скрип складывался в легкую и туманную колыбельную по тому прошлому чувству, которое не умерло, а было заключено в третью, не сделанную, не воплощенную попытку. И эта попытка была в сердце Роджера, как в ларце, запечатана, укрыта от всего мира обычной грудной клеткой, мышцами и кожными покровами. - Фредди, ты прости, - вдруг сказал Роджер. – Прости, что я встретился на твоем пути. Фредди дернулся в непонятном, конвульсивном движении из-за слов Роджера, и понял, что у него нет сил говорить. Что-то не давало произнести ни звука. Что-то, с чем было бесполезно бороться, умолять и упрашивать. Эта немота шла извне, она управлялась чьей-то невидимой рукой. Фредди понадобилось несколько минут, прежде чем он решился спросить: - Ты один? Роджер будто понял, что этот вопрос относиться к тому, один ли он в своей личной жизни. - Нет, - ответил он спокойно, чуть улыбнувшись, куда-то в себя. - Нет, я не один. Я - с Брайаном. - С какой попытки это получилось у него? – спросил Фредди. - Ни с какой. Он их не делал, - ответил Роджер и замолчал на минуту, словно набираясь смелости или сил, которых не хватало ему для разговора и, наконец, продолжил: - Их сделал я. Одну. И она оказалась успешной. - Ты счастлив? - спросил Фредди. - Я любим, - глухо ответил Роджер, глядя куда-то в сторону долгим, немигающим взглядом. Фредди осознавал как-то смутно, во внутренней пелене всего происходящего, как третья попытка, она осталась, все еще осталась и живет, существует сама собой. Она была неиспользованным билетом в ту жизнь, которую он сам уже не ощущал и почти не вспоминал. Прошлое уже давно казалось ему чужой историей, чужой судьбой, чужой болью и страданиями. - Роджер, у меня осталась еще третья попытка. Я хочу протянуть к ней руку. - Ты имеешь на нее право. Фредди спускался по шатким ступеням вслед за Роджером. Они вышли на улицу и медленно пошли по дороге, проделывая тот же роковой путь, который привел их к этой точке три месяца назад. - Третья попытка, - прошептал чуть слышно Фредди и вдруг почувствовал, как тонкие пальцы Тейлора почти невесомо притронулись к его ладони. - А он? - спросил Фредди. - Он поймет, - ответил, чуть помедлив, Роджер. – Он поймет, если это будет твоя третья и единственная попытка. Всего один раз. - Где? - спросил Фредди. Роджер не ответил на его вопрос, лишь немного ускорил шаг, все так же держа руку Фредди одними пальцами. - Почему? – спросил Фредди. - Потому что мы не можем быть рядом, - ответил ему Роджер. Ответил так быстро, словно ожидал этот странный, немного неуместный короткий вопрос. - Мы не можем быть рядом, Фредди, но мы можем любить друг друга. Я ведь сказал, что твоя третья попытка не обречена на провал. Но за ней – ничего нет. Фредди неожиданно для себя споткнулся и вдруг понял, что он никогда не любил Роджера. Не любил так, как тот любил его настоящей, пыльно-серой, измученной любовью, той самой, которая может позволить любить друг друга, но мучительно не позволит быть рядом. Той самой, которая родилась в те роковые сутки в том доме. Той самой, которая не должна была родиться и не имела права на существование. Но она родилась, родилась. Та любовь появилась на свет потому, что она была заключена, она не выпускалась Роджером на свободу из-за рамок, установленных тесной и давящей моралью, правилами и законами общества, которое диктует, насилует и запрещает. Но она вылезла, прорвалась через рваные края кровавой раны, и упрямо жила, ждала, боролась, как может бороться всякая любовь, даже если она понимает, что обречена на смерть сердцем ее создателя, и у нее есть лишь один раз, и за этим разом больше ничего нет. - Тогда подари мне эту третью попытку. Всего один раз. Или отдай, - сказал Фредди, и в каком-то неожиданном порыве крепко сжал ладонь Роджера. - Ты будешь с нею всего один раз счастлив – сказал тихим голосом Роджер. - Я буду с нею один раз любим, - ответил Фредди.