Меня часто спрашивают

      Если бы только она была настоящей!..       Впрочем, тогда бы она, наверное, не захотела иметь дела с такой неудачницей как Осока. Это было серьезной сценарной проблемой, и Осока потратила немало времени, пытаясь обосновать, с чего бы крутой и талантливой Стрекаве — такое прозвище она дала своему персонажу, по аналогии со своим собственным — дружить с Осокой. Стандартный вариант, где обычный человек оказывает помощь герою и взамен становится его приспешником, Осоку не устраивал своей шаблонностью и общей неправдоподобностью. В конечном итоге она решила задать этот вопрос самой Стрекаве, и образ в её голове лишь усмехнулся и лукаво прищурился. И в самом деле, поняла Осока, с чего бы Стрекаве вообще перед кем-то отчитываться и обосновывать свои поступки? Она свободна от таких глупостей. Захотела подружиться с Осокой — взяла и подружилась. Смиритесь с этим.       Осока знала в общих чертах, что автор не всегда властен над персонажами, что будучи достаточно проработанными, они обретают собственную волю и характер, и поэтому её не слишком тревожило общение с выдуманным другом, благо Стрекава регулярно удивляла её смелостью суждений, и что главное — смелостью поступков. Воображаемая Осока часто спрашивала воображаемую Стрекаву — в чём её секрет? Как ей удаётся игнорировать навязанные обществом правила и прогибать мир под себя? Стрекава только смеялась и говорила, что общество больше лает, чем кусает, оно может лишь запугивать тебя и надеяться, что ты не станешь испытывать его на прочность. Но в большинстве своём люди не знают, что делать с теми, кто игнорирует правила — им гораздо удобнее внести тебя в список исключений, чтобы не тревожить себя такими проблемами. Все эти ограничения и запреты по большей части находятся в твоей голове. Тебе говорят, что нельзя ходить в Пустыню, но там ведь нет ни стен, ни кордонов — так что же тебя останавливает?       Воображаемая Осока восторженно внимала и отправлялась с воображаемой Стрекавой в воображаемые приключения, а настоящая Осока только мечтательно вздыхала и терпеливо вдевала очередную прядь волос в основу парика. Увы, реальный мир так не работает. Наверное. Не то чтобы она проверяла, но в конце концов, если бы в действительно можно было так просто взять и отправиться в Пустыню — многие бы так делали, верно? А раз не делают, значит есть на то причины. Наверняка дело не только в мысленных ограничениях, о которых говорит Стрекава, вряд ли они остановят всех желающих, впрочем… Они останавливают даже её, Осоку, при всем её пренебрежении к правилам. Да, возражала себе Осока, но речь же идёт не о ней, а о ком-то, ну… смелом и решительном, ведь так? Она, Осока, всего лишь мечтательница, неудавшийся учёный, картёжница и временно безработная. Какой из неё герой, о чём тут говорить-то. Пойти в Пустыню за опытным и надежным товарищем — ещё куда ни шло, но идти туда одной? Даже думать о таком смешно. Она и за хлебом-то выйти решается лишь в крайнем случае, когда кончаются все отговорки.       Зато дома теперь идеальный порядок, весь хлам рассортирован и кое-что даже выброшено, а главное — найдена коробка пастели со школьных времен. Рисовать Стрекаву цветными карандашами было неловко, она заслуживала чего-то большего. Стоит ли говорить, что первым делом Осока раскрасила её волосы в иссиня-чёрный и пририсовала ярко-красный бант? Все эти детали были лишь случайностью, надёрганной из реальной жизни, но однажды закрепив их на бумаге, она уже не могла их изменить.       С париком было сложнее. Дело это оказалось на удивление трудоёмким и непростым, Осоке несколько раз приходилось всё начинать заново, но теперь её работа, судя по всему, подходит к концу. Ей оставалось вплести всего несколько прядей в переднюю часть, и парик будет готов. Осока старалась не думать, что ей придётся его продавать. Работая над затылочной частью она не могла избавиться от ощущения, что касается настоящей головы, и голова эта вот-вот обернётся и взглянет на неё с лукавым прищуром. Однажды она застенчиво погладила парик и тут же жутко смутилась. Это всё от одиночества. Воображаемые друзья, рисунки, новое странное хобби… желание обнять гипсовую голову и зарыться носом в её волосы.       Последним штрихом стал бант. Нежно, словно живому человеку, Осока повязала ленту, аккуратно расправила её. Загляденье. Она повертела гипсовую голову так и эдак, и, повинуясь внезапному порыву, сняла с неё парик, надела его на себя и подошла к зеркалу.       Стоящая по ту сторону зеркала Стрекава подмигнула ей и одобрительно подняла большой палец вверх.       Судорожно выдохнув, Осока сдернула парик, бросила его на кровать и уселась на пол. Сердце безумно стучало, её била дрожь, а в мыслях вертелось лишь одно — хватит, хватит, это зашло слишком далеко, это нездоровая ситуация, она должна избавиться от неё, поигралась и хватит, так и рассудком тронуться недолго. Завтра же она унесёт парик вместе с этой проклятой лентой старьёвщику. Парик лежал на кровати с обиженным видом, и Осоке не хватило духу убрать его. Она решила, что этой ночью она поспит в кресле.

***

      Проснись на рассвете. Открой окно. Сделай зарядку, прими душ, почисти зубы, позавтракай чем-нибудь существенным. Выйди на улицу.       Не так уж сложно снова почувствовать себя человеком, правда?       Осока направилась в «Барицентр» с твёрдым намерением поговорить с кем-то по ту сторону своей черепной коробки, рассказать про Стрекаву и проконсультироваться насчёт своего воображаемого друга. Однако пока она шла по улице, её голова достаточно проветрилась, и Осока поняла, что она, пожалуй, зря так волнуется. Просто она недосыпает, живёт в душной комнате, вот и заработала себе паническую атаку на фоне пережитого стресса и одиночества. Ну да, что-то ей померещилось в зеркале, но вряд ли это повод так вот сразу заявлять людям, что у тебя с головой не в порядке. Могут не так понять.       Так что зайдя в бар, Осока сразу взяла инициативу в свои руки, и не дав Олло и рта раскрыть, потребовала себе стакан морса, осушила его залпом и начала общаться. Олло, судя по всему, несколько расслабился, не услышав от Осоки и слова про полынь, и доброжелательно поддерживал беседу, хоть и косился с некоторым удивлением на её закатанные рукава. Они трепались про всё подряд — про недавнюю церемонию посвящения кадетов-первокурсников и то, какую речь на этот раз толкнул господин Дарвицеви, про то, что в Заводье якобы видели коётля — глупость несусветная, кто и зачем только пересказывает такие слухи? — и про то, что в городе будто бы всерьез обсуждают, можно ли двойняшкам присваивать одинаковые Дороги, словно других проблем у них не осталось.       И всё бы закончилось хорошо, если бы сидящий рядом парень не достал из кармана колоду и не поинтересовался, не играет ли здесь кто-нибудь в аксонемы.       …Придя домой, Осока растерянно поискала, куда бы повесить куртку, и в итоге бросила её на кресло. Здесь следует уточнить, что из дома она совершенно точно вышла без куртки. Вернуться из бара и недосчитаться какого-либо элемента гардероба — дело прискорбное, но вполне объяснимое и понятное, а вот чтобы наоборот — это уже требует пояснений.       Осока, как обычно, была ни в чём не виновата. Она просто хотела отвлечься и с готовностью согласилась сыграть с незнакомцем в карты. Начали с малых ставок — просто ради интереса, не на щелбаны же играть, в самом-то деле. Соперник её оказался весьма азартным и самоуверенным — поистине неудачное сочетание. В первом же туре Осока небрежно прихватила лишнюю карту из колоды, просто из озорства, просто покрасоваться, уверенная, что её тут же поймают и она обратит всё в шутку — но нет, парень ничего не заметил, так что это скорее его вина, правда? Кто ж садится за карты в таком заведении, не умея отличить шулера? Или его ввели в заблуждение закатанные рукава?       Как бы то ни было, уступать парень не желал, стремился отыграться, и вскоре над их столиком нависала целая толпа зевак, а перед Осокой волшебным образом материализовались тарелки с бутербродами и стаканы с морсом. Разве ж можно было прерывать такое представление? Она и не прерывала, пока не обчистила парня до нитки, но когда тот начал снимать часы, неожиданно предложила сыграть на его куртку — плотную куртку с жёстким высоким воротником, эффектно застегивающимся на ремешок с кольцом.       В итоге партию прервал Олло, потому что иначе парню пришлось бы идти домой в чём мать родила. Мягко, но решительно выпроводив посетителей из бара, он вручил Осоке ещё один бутерброд, завёрнутый в промасленную бумагу, и спросил, сможет ли она прийти завтра. На предложение вернуть долг он только отмахнулся.       Так вот и получилось, что домой Осока пришла в весьма приподнятом настроении. Сиротливо лежащий на кровати парик она водрузила обратно на гипсовую голову, и о чудо, он не ударил её током, не ворвался в голову ментальным воплем и не загорелся мистическим пламенем. Просто парик. Просто удачная деталь к придуманному образу. Наверное, стоит добавить туда же и куртку — носить такую несуразную, слишком большую и мужскую одежду было бы вполне в стиле Стрекавы. Осока прекрасно отдавала себе отчёт, что всё это начинает выглядеть несколько странно, но тут же успокоила себя — она не собирается оставлять себе куртку, завтра она принесёт её в «Барицентр» и проиграет обратно тому парню. Ну или позволит ему выкупить её. Это будет совершенно разумный и ответственный поступок с её стороны, так что ничего не мешает ей украсить своего персонажа такой вот взятой из реальности деталью — потёртой плотной курткой с высоким жёстким воротником, за которым так удобно прятать жаберные щели на шее.

***

      “ — Скажи, Стрекава, — неловко начала Осока. Ей было неудобно обращаться к ней на «ты», но Стрекава всерьёз пригрозила, что заклеит ей жабры, если ещё хоть раз услышит от неё выканье, — разве тебе не страшно ходить в Пустыню?       — Страшно, конечно, — спокойно ответила Стрекава, не отрываясь от укладки рюкзака. — Но куда страшнее прожить всю жизнь в Ойкероне.       Несколько секунд Осока пыталась осмыслить сказанное. Она понимала, как смешно было ей, юной неудачнице, беспокоиться о такой прожжённой авантюристке, но она ничего не могла с собой поделать. Заметив тревогу на её лице, Стрекава улыбнулась и снизошла до объяснений.       — Не переживай так. Я вовсе не ищу смерти, как ты могла подумать. Мне нравится жить, будь моя воля — жила б триста лет, как Дарвицеви. Но видишь ли, — Стрекава рассеянно пошуршала бутербродами, — жизнь измеряется не днями и годами. Она измеряется событиями, опытом и впечатлениями, твоим вкладом. Сколько людей ты успеешь узнать, сколько книг прочитать, сколько научных статей напишешь. Если каждый день оставшейся тебе жизни ты будешь плести сети, а по вечерам глушить полынь, то можно смело сказать, что жить тебе осталось один этот самый день, доживи ты хоть до ста лет. Поэтому я и хожу по Пустыне. Чтобы моя жизнь не была пустой.»       Осока поставила точку и перечитала написанное. Мысли Стрекавы, конечно же, были её собственными мыслями — не может автор придумать персонажа умнее, чем он сам — но никогда раньше она не могла сформулировать их настолько внятно. Она больше не переживала, что общается с воображаемым другом — во многом именно Стрекава вывела её из уныния. Вымышленный друг во многом был лучше реального — он всегда был рядом, всегда мог поддержать добрым советом, и он бы точно никогда не предал.       Жаль лишь, что он не мог сводить её в Пустыню.       Вернуть куртку Осоке так и не удалось — незадачливый картёжник в «Барицентре» больше не появлялся. Тем не менее, Осока продолжала посещать бар, где вскоре стала чем-то вроде местной достопримечательности. Она так и обыгрывала посетителей бара — чаще всего даже без шулерства — а Олло так и поставлял ей бутерброды и морс, не требуя ничего взамен. Видимо, инвестировал таким образом в увеличение посещаемости своего бара.       Но этим вечером центр внимания сместился за другой столик, где кадет в зелёном мундире разглагольствовал о своей службе на внешнем периметре. Осока довольно быстро идентифицировала его: недавно выпустился из Корпуса, впервые заступил на боевое дежурство, и теперь жаждет внимания и почтения со стороны гражданских. Ей хотелось фыркнуть, но она сдерживалась — где ещё она услышит про Пустыню?       — Так какая она всё-таки? — допытывались завсегдатаи. — Прямо как пустыня, песок до горизонта?       — Песок не песок, скорее такая, — зелёный мундир обрисовал пальцами что-то на столике, — как бы растрескавшаяся земля. А что до горизонта — она вроде и до горизонта, только горизонт там такой, что-то ли рукой дотянуться можно, то ли вообще его нет, горизонта этого.       Темнит, подумала Осока. Цену себе набивает, ходит вокруг да около. Ждёт, пока его красноречивость полынью смажут.       — Вокруг научной станции парные гарпунные пушки в прошлом году установили, — перешёл мундир на более приятную ему тему. — Гарпуны такие, что вдвоём поднимать надо, отточены — бриться можно. Такие хоть самого Китозмия загарпунят.       — И выворотил бы он ваши пушки вместе с фундаментом, — ввернул кто-то. — Ты лучше про Пустыню давай. Правду говорят, что граница потихоньку в сторону Ойкерона ползёт?       — Врут, — твёрдо ответил кадет. — Стенам уж два века, их, конечно, реставрировали и ремонтировали, но чтобы смещать — не было такого.       — И как часто вы туда ходите? — спросила вдруг Осока, подойдя поближе.       — Куда? — не понял мундир.       — В Пустыню.       Мундир снисходительно рассмеялся, налил себе полыни из поставленного кем-то графина и объяснил:       — В Пустыню не ходят, девочка. Пустыню учёные издалека изучают, через приборы смотрят, наблюдения ведут да коётлей считают.       — Это я знаю, — отрезала Осока, которая, разумеется, была подписана на ежемесячник «Наука и смерть», — я имела ввиду, почему в Пустыню не снаряжают экспедиции?       Мундир поморгал на неё стремительно туманящимися глазами.       — Да кому она сдалась, ходить туда, головой рисковать? Она нас не трогает — мы её не трогаем.       — Но ведь Пустыня это же тайна! — возмущённо сказала Осока. — Вам самим неужели не интересно, что там? А за ней ведь Маревый мир, ещё большая тайна!       — Живём же без них как-то, — пожал плечами кадет. — Зачем их вообще разгадывать?       Пару секунд Осока молчала, пытаясь понять, сможет ли она спрессовать тезисы Стрекавы в понятную кадету форму, но потом лишь махнула рукой и вышла из бара. Как они не понимают? Тайны разгадывают не зачем, их разгадывают, потому что они тайны! Неприятно было оставаться в меньшинстве, конечно — неудивительно, но всё равно неприятно. Но с другой стороны, если всему Ойкерону настолько наплевать на тайны мироздания…       То ведь ей же больше достанется.

***

      Но лезть в Пустыню в одиночку Осока, конечно, не собиралась, так что тайны мироздания могли спать спокойно. На бумаге подобные приключения выглядели весьма захватывающе, но мир, к сожалению, так не работает. Не может простая обывательница так вот просто взять, собрать вещи и уйти в Пустыню. Сама это мысль откровенно смехотворна, даже представить себе такую картину весьма трудно. Нет, главную роль в такой пьесе должен играть герой, а ей, Осоке, в лучшем случае пойдёт роль незадачливого приспешника, который годится только как объект для спасения. Ну и чтобы читателю было с кем себя ассоциировать.       Вопрос о том, может ли она сама стать героем, Осока всерьез не рассматривала. Было вполне очевидно, что герои изначально берутся из какого-то другого исходного материала, учитывая, насколько они отличаются от простых смертных. А уж Осока даже по меркам смертных не сильно высоко котировалась. "Барицентр" так и оставался единственной гаванью, где Осоку хоть как-то уважали. Остальной же Ойкерон так и считал её потерянным заблудшим дитём, которую по-хорошему замуж бы выдать ну хоть за кого-то, а то ведь пропадёт же. Не то чтобы Осоку волновало мнение общества, но вот признавать, что они в чём-то правы, были крайне неприятно.       Осока часто ловила себя на мысли о том, что она словно бы собирает по частям костюм Стрекавы, но это, конечно, было полнейшей чушью. На самом деле всё было наоборот — к ней совершенно случайно попадали странные вещи, которые она добавляла к нарисованному образу. И всё же мысли эти не давали ей покоя, закономерность была налицо, и она непроизвольно подумывала, где бы ей раздобыть шаровары. Это было несколько глупо, но Осока решила, что куда проще будет дособирать «костюм» и успокоиться, чем ежедневно изводить себя мыслями о том, странные ли вещи она делает или ещё вполне нормальные. Довольно логично выглядела идея завершить начатое, просто чтобы выкинуть это из головы и сосредоточиться на чём-то более полезном.       Во всяком случае, именно так она себя убеждала, перекраивая старое платье и склеивая из множества слоёв бумаги и ткани фальшивые шпоры.       А уж собрав такой комплект, наверное, было бы глупо его ни разу не примерить? Или, если уж на то пошло, думала Осока, вспоминая случай с париком, было бы глупо бояться надеть его.       И вот, в совершенно непримечательный день, а точнее даже вечер, свежевымытая Осока осмотрела разложенный по всей комнате наряд и начала облачаться. Её обычная белая рубашка — едва ли есть смысл заморачиваться с ней. Шаровары она подвязала на середине голени, а оставшуюся выше ботинок часть ноги перемотала полосками ткани, маскируя место присоединения фальшивых шпор. Потёртая куртка легла на плечи, и Осока пощёлкала туда-сюда застёжки на воротнике и на рукавах, и наконец, пригладив волосы, нацепила парик, заправила под него выбившуюся рыжую прядь. Глубоко вздохнув, она чуть отошла от зеркала и взглянула на себя.       И не увидела в отражении Осоку. Взволнованно придвинувшись к зеркалу почти вплотную, она изучила своё лицо — всё верно, глаза на месте, рот всё тот же, даже нос никуда не пропал — и всё же это не было лицом Осоки. Ушло какое-то вечное напряжение с мимических мышц, черты разгладились, выражение лица было совершенно для неё нетипичное. Даже не поймешь сразу, сумеет ли её кто-нибудь опознать?       И в этот момент она наконец-то осознала, что на плечи ей более не давит это тяжелое бремя — быть Осокой. Она больше не обязана была соответствовать ожиданиям общества, она могла вообще перестать считаться с ними. Раньше любое её слово и любое её действие люди не думая делили на четыре — потому что это ведь Осока, уже не ребенок, но и на ответственного взрослого пока не тянет. Ну, посмотрим, что вы теперь скажете?       — Здравствуй, Стрекава, — произнесла она и испуганно замолкла, так как голос этот тоже не был Осокиным. Но через мгновение она всё поняла — обычно она держала жабры плотно прижатыми, чтобы не угнетать окружающих зрелищем их внутренней стороны. Теперь же, спрятанные под воротником, они раскрылись, изменив тембр её голоса на более низкий. Ещё раз осмотрев себя в зеркало, она убедилась — ровным счётом ничего от Осоки там не осталось. Спадающие на лицо волосы делали его более узким, широкая куртка и шаровары искажали фигуру, ботинки, вытащенные со дна чулана, добавляли пару сантиметров роста — а ещё больше добавляла выпрямленная в кои-то веки спина.       И всё же Осока на всякий случай перетряхнула косметичку и подвела губы тёмно-синим цветом, в тон волос. Всё. Теперь её не узнает даже Аир, даже родители. Даже Олло не узнает, но это неточно. Остановившись перед дверью, она на миг замешкалась. Разве Осока вышла бы на улицу в таком маскараде? Что если её узнают? Что она им скажет? И ради чего вообще это всё? Нет, Осока бы никогда так не поступила.       Но девушка, шагнувшая за порог, была чем-то большим, чем Осока.