Beholder: свет науки

      В отличие от работы управляющего каким-нибудь доходным домом, у заключённых есть только одно место чтобы складывать тот немногий скарб, что попал сюда вместе с ними, это «тайник» в камере. Как правило скарб не представляет из себя ничего ценного, что можно продать барыге, гораздо важнее информация, которую предметы содержат. Особой ценностью пользуются телеграммы от родных и знакомых. А вот как они попадают к заключённым минуя почтовый ящик нашей тюрьмы это отдельная история.       Формально делать передачи заключённым не запрещено, однако легально это можно сделать только по субботам с 14:00 до 16:00 и все эти передачи тщательно проверяет оперативник, что сидит в коридоре за стойкой. Но заключённые пребывают здесь только пять дней и на субботнюю передачу попадают не все, да и ходить в здание граждане не любят, бояться не выйти из наших застенков. А потому желающие пользуются услугами мальчишек-почтальонов, они то и передают письма, а иногда и еду (с какими-нибудь вкраплениями естественно). И чтобы не оставлять в камере предметы заключённые брали всё с собой на исправительные работы, естественно это замечали надзиратели и, бац, смотрителю прилетает штраф. Каждый из смотрителей пытался с этим бороться, но мальчишки не от хорошей жизни делают свою псевдолегальную деятельность. Я как-то сам поймал такого разносчика, он передавал заключённому на третьем этаже пачку писем, (и как эти пацаны не бояться лазать по водосточным трубам и карнизам тюремного здания?), но когда он отвёл меня к себе домой, где мать-одиночка, работающая прачкой, готовила тушёную капусту, единственное, что было по карману для них, то я спустил это дело на тормозах. Но придумал кое-что позатейливее.       Когда очередную партию заключённых увозили на места постоянного заключения, а следующую партию ещё не привезли, я сделал в каждой камере тайники, невооружённым глазом видные только внутри камеры и при приглядывании. Суть тайника проста, заключённый думает, что тайник оставлен его предшественником, а потому кладёт всё туда и идёт спокойно на исправительные работы (пообщаться друг с другом они на работе не успевают, да и шумно там), а я меж тем осторожно вскрываю тайник и добываю необходимую мне информацию. А чтобы заключённые ни о чём не подозревали, то я договорился с почтовыми мальчишками, чтоб они делали передачи строго в определённое время, а подозрительные вещи показывали лично мне. Даже лестницу приспособил для этого дела и покрасил её в кирпичный цвет, чтоб не видно было. И теперь: и меня не штрафуют за невнимательность, и я в курсе про своих подопечных.       Достаю связку ключей и обыскиваю камеры. У четырёх заключённых ничего особо интересного, разве что Ромбельшнапс до ареста заведовал продуктовой базой, это наводило на мысль, что донос про очки липовый, место там уж больно сытное, от зависти у любого слюнки потекут. А вот со стариком история поинтереснее: он действительно замешан в сокрытии госдокументов, причём косвенные данные говорят, что это те самые научные разработки, но доказать это не смогли, потому подложили менее ценные документы. Однако старик и это предусмотрел, а потому он готовит побег при переводе на длительное заключение, потому и просит, чтобы я не отправлял его в шахты, но не совсем убедительно, чтобы наверняка туда отправиться и, пользуясь ситуацией, как-то сбежать. Молодец старик, уважаю, даже на мой тайник не купился, а спрятал письма в щель между стеной и умывальником!       А сейчас стерилизация камер хлорным очистителем, всё можно идти и переваривать информацию. Но сначала выйду на улицу, сейчас должен подойти старина Натан Кехлер, надо всё-таки достать у него кое-какую продукцию. А вот и он:       — Здравствуйте Натан!       — Моё почтение товарищ капитан, что интересует вас сегодня? — спросил он меня.       — Сегодня меня интересует бутылка медовухи и кусочек импортного мыла, сестра просила.       — Так дайте подумать, с вас за всё 1200$.       — Дорогой вы мой Натан, я тут заметил, что вы меня обкрадываете, а потому 950$ красная цена!       — А вы знаете, как нынче подорожало импортное мыло, словно из живых людей его варят, и где, в развитых демократических странах!       — Для среднестатистического жителя любая заграничная вещь, ну кроме Северо-Борейской, является импортной.       — Но это ведь так!       — Да, но граждане слово «импортный» воспринимают не как «зарубежный», а как «запредельно качественный», именно поэтому вам и удаётся впаривать людям любые заграничные вещи по очень прибыльной цене!       — Но мыло своё качество оправдывает.       — Да, но ваша цена за него действительно, как за мыло из человечьего жира, из Вальверде.       — Ваша правда, тамошний Добрый Вождь недавно санкционировал легальное производство и продажу такого мыла из военнопленных. Но уверяю вас, что моё мыло к Вальверде не имеет никакого отношения и именно поэтому цена высокая.       — Хорошо, 950$ плюс пачка патронов, ни разу не стрелянных, их днем с огнём не сыщешь на чёрном рынке, всё на фронт уходит.       — Вот это другое дело, по рукам! — сказал Натан и выдал мне бутылку медовухи и кусок мыла.       — Да и ещё кое-что, у меня к вам особый заказ!       — И в чём же особенность этого заказа?       — Мне нужна информация по некоторым документам, научного содержания и деликатного свойства. За ценой не постою!       — С вами приятно иметь дело, так и быть пробью по своим каналам, что можно узнать и даже сделаю вам скидку, — подмигнул он мне и удалился. Торгаш, что тут ещё скажешь?       Так, мыло сестре передам, а медовуху разолью на пару с Фрицем, надо только закуску приготовить, чёрный хлеб под сахарным слоем, это лучшее что можно придумать, в отсутствии мёда.       Ведь моя работа это не только просмотр не совсем легальной почты в камерах, это ещё и общение с людьми, к которым нужен свой подход, чтобы грамотно распределить людей по местам. Если заключённым отсиживает на местах определённый срок, без бунтов, то мне за это приходит поощрение. Вот из таких вот поощрений складывается моя зарплата. А если заключённый бунтует, то кому прилетает штраф? Правильно, мне. Но гораздо важнее, то что каждый заключённый что-то видел, что-то слышал, что-то знает или о чём-то догадывается. И у каждого есть враги, неприятные соседи или просто начальники, которых хочется подсидеть, пусть и из тюрьмы. И эти сведения гораздо ценнее, ведь их можно использовать для доносов, за которые платят немалые деньги, а если повезёт, то и шантажные письма, в которых я могу требовать деньги, информацию или действия.       — Дзыыыыыыынь, дзыыыыыыынь! — раздался телефонный звонок, снимаю трубку.       — Говорит товарищ Ланг, слушаю.       — Добрый день. У вас среди подопечных присутствует некая Филипина Рем, так вот я бы вас попросил определить её в шахту №174.       — Позвольте мне делать мою работу, и самому решать, куда моих подопечных отправлять, а куда не отправлять.       — Возможно мы придём к консенсусу за некоторую плату?       — И сколько вы предлагаете?       — 5000$, для начала!       — Слишком большие деньги, она на шахте не сможет отработать даже этот аванс.       — Скажем так, она будет отрабатывать на несколько другом роде занятий, я вам перезвоню через три дня, надеюсь вы проявите благоразумие, — закончил мой собеседник и повесил трубку. Не нравятся мне такие типы, хотел бы я с ним поговорить с глазу-на-глаз, всё бы про него знал, а так, строят из себя по телефону чуть ли не начальника Министерства порядка, а на деле мелкие сошки в отделе хозяйства. Но помимо властности в его тоне присутствует что-то ещё… надо будет ещё раз пообщаться с Филипиной, но попозже.       О, 17:00! Сейчас на 101.9 революционеры крутят свои песни, это лучшее, что есть в отечественном репертуаре. Включаю радиоприёмник «Мечта», играет песня «Совесть революционера»*. Сколько граждан наших бросают в неволю? Кидают молодёжь, как пушечное мясо, на фронт? По приказу Вождя машина порядка едет по трупам людей, И из каждого уголка слышен их предсмертный стон! Это царство, боли и скорби, питается волей Честных и добрых людей! Но Революция живёт, А в сердцах наших граждан, пылает Огонь! Совесть революционера, даёт нам силу, Ведь Честь патриота прекрасней всего! Совесть революционера, стимул нашей борьбы И гарантия победы нашей идеи! Наши граждане страдают под гнетом режима, Военный каток перемалывает солдат на фронте в труху! Но мы не сдадимся, мы знаем: однажды рухнут тюремные своды И Свобода в города и деревни польётся рекой! И познают тираны и предатели силу Воли честных людей! Свершится над ними справедливый суд, Займут они место политзаключённых, Которых они заковали в неволе! Совесть революционера, даёт нам силу, Ведь Честь патриота прекрасней всего! Совесть революционера, стимул нашей борьбы И гарантия победы нашей идеи!       Что ни говори, а качество агитации у революционеров на порядок выше шаблонного министерского, неудивительно, что молодёжь на этом ловят, думают, что хуже чем есть уже не будет. Если бы они знали, что в той же Северной Борее под руководством Весёлого Вождя люди живут в общежитиях, а вместо денег используют талоны на обеды и карточки на мыло. Или в Скандинавии, у Великодушного Вождя, где за малейшую провинность могут поставить к стенке и пристрелить. Дело революции, без должного финансирования, обречено на провал, а в этой стране революционерам средства для полноценной смены режима просто неоткуда брать, каждая копейка на счету у Министерства финансов.       — Кхм-кхм! — кашлянул кое-кто сзади, чёрт как не вовремя.       — Ну чего тебе? — спросил я вставая со стула.       — Так, что это вы тут такое слушаете? — спросил меня Перси.       — Не твоё дело, — сухо ответил я, не хватало ещё чтобы он донёс на меня в министерство порядка, как на пособника революционерам.       — На первый раз, прощаю. Но имейте в виду, что прослушивание пиратских радиопередач, карается законом.       — Знаю, что-то ещё?       — Да! Товарищ Хэмпф просил передать, чтобы вы отчитывались обо всех находках касательно документуры.       — Можешь передать товарищу Хэмпфу, что он будет получать регулярные отчёты в конце каждой рабочей недели.       — Я в этом не сомневаюсь, и, на будущие, я требую к себе более почтительного обращения, ведь вы не хотите получить штраф за оскорбление чувств министерского куратора или статью?       — Нет, а теперь извините, товарищ куратор, мне надо покинуть свой кабинет и продолжить работать с моими подопечными? — сказал я скрипя зубами со всем доступным мне кислотным ехидством.       — Проходите, — сказал он, а заодно удалился из моего кабинета, уже неплохо. Запирать кабинет смысла нет, наверняка у него имеется ключ. Так надо сосредоточиться на деле: беру медовуху, две рюмки и закуску и иду общаться с Фрицем, думаю, что ему есть о чём рассказать.