Безумные фикрайтеры в Подземелье, или как монстров мучают спойлерами 2: Темная сторона горы

      Будто собравшиеся на небе грозовые тучи, раскаленное добела ослепительным солнцем море разливалось шумом, сквозь который ничего не было слышно. Тяжелые синие волны разбивались своими пенистыми хвостами об источенные временем скалы, а то, что уцелело — поглощало берег. Песок размочило, и под ногами он казался болотной трясиной. Только на ощупь очень приятной — мягкой и лишь слегка прохладной.       Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Память выбросила все то, что со мной происходило до пробуждения здесь, и осталось лишь «сейчас», пришедшее секундой позже. Я узнала виды: морская линия, расчертившая мир, держала на себе призрачный силуэт Несебра, а само море лизало песчаные бока Солнечного Берега. Я осмотрелась. В одну сторону тянулись каменные полосы, в другую — шезлонги и зонтики. Мы с семьей некоторое время пользовались платной частью пляжа, но позже решили переселиться в менее людную и бесплатную. Здесь, несмотря на обилие камней и принесенных штормами веток, было куда чище и приятней. Ни людского шума, ни толкотни, словно в муравейнике.       Но как я оказалась в Болгарии?       Я присела, удивленная видами. Каждое лето, уже несколько лет подряд, я бывала здесь. Болгария, «Гринфорт» и этот пляж стали мне такими же родными и привычными, как моя кровать, мои книги, моя подруга и мой старый пес. Наверное, это сон, иначе я не могла объяснить, почему не удивилась Ане и Фриск, расположившимся с обеих сторон от меня.       «Аня в Болгарии», — звучало так же безумно, как «Фламинго в Антарктиде». Я часто представляла, как мы вместе бы ходили по территории апарт-отеля, вдыхая запах роз и наблюдая за игрой в теннис таких же отдыхающих. А потом бы выходили за старые красные ворота, перебегали через дорогу и ходили на стороне соснового леса, что граничил с пляжем. Но сейчас для меня это было также естественно, как дыхание. Меня вообще ничего не удивляло, а в голову даже не лезли мысли вроде: «Это все сон. Просто твое подсознание скучает по реальному миру, и поэтому ты видишь Болгарию».       Задумчивые глаза Фриск сверкнули темным янтарем, и в бликах солнца я видела её переливающиеся золотом и шоколадом радужку. Аня, положив голову на руки, с не менее сосредоточенным видом наблюдала за движениями волн, и во мне всколыхнулось безумное желание запутаться пальцами в её волосах.       «Ты спишь!».       Я раскрыла рот, чтобы сообщить об этом подругам, но резкая боль, которая обожгла мою щеку, заставила прокусить язык и проглотить обрубок. Горло наполнилось кровью, и мерзкий вкус мяса заставил открыть глаза.       Из приятного, грустного и нежного сна меня вывела хлесткая пощечина. Я разлепила веки и почувствовала холодок на кипящем от жара лбу. Наверное, вся я взмокла от боли и температуры, которая царила в этом темном месте. Каждую вену моего тела наполнил яд, а мышцы свело от боли. Я зажмурилась, стараясь собраться с мыслями, и ментально потянулась к амулету. Но его не было на моей груди. Я, все также гранича между реальностью и сном, подняла голову. Размытые силуэты цветка и человека вскоре превратились в отчетливые фигуры Флауи и робота Меттатона. И тут я вспомнила свое заточение… почему-то с улыбкой.       — Может, еще раз ударишь? — спросил Флауи, выглядевший почти точно так же, как Оригинальный. Видимо, его вселенная недалеко ушла по сюжету от этой.       — С удовольствием, — ответил ему робот. Я хмыкнула и подняла на них глаза.       — Не стоит, господа. Я уже здесь. Но спящая я или в сознании — это не меняет того, что помогать я вам не… не буду, — привкус крови на языке отвлекал внимание от моих надзирателей, так бесцеремонно выдернувших меня из мира сновидений. Наверное, у меня сломан зуб или что-то еще…       — Почему ты так не хочешь, чтобы какая-то шайка бедняков выбралась из зоны боевых действий? — фыркнул Флауи. — Разве у вас в мире не бывало войн? Вы не знаете, что чувствуют мирные граждане, оказавшись перед лицом смертей и разрушений?       Мне пришлось некоторое время подумать. До сего момента я понятия не имела, что такое настоящая война — я лишь слышала о ней со слов стариков и из средств массовой информации. Мама рассказывала мне истории своей бабушки, которые на меня в более нежном возрасте произвели неизгладимое впечатление. Концлагеря, где не пропадал запах паленой человечины, где не убирали больные трупы. Вереницы людей, покидающие родные поселки и города. Бомбардировки: в один момент ты лишь издалека слышишь странный шум, а потом тебя оглушает пронзительным звоном битого стекла и разрывающейся в щепки крыши. Я стиснула зубы, пытаясь заглушить эти воспоминания — конечно, не хватало мне только вспомнить ужасы реального мира!       Наверное, я бы отвела их к порталам. Нет, не наверное — точно! Потому что так бы поступил герой. Можно ли считать героем человека, который лишь разрушает? Швыряется деревьями, вспарывает хрупкую плоть и не несет ответственности за свои поступки? А человека, который, не задумываясь, отведет пострадавших как можно дальше от войны, которую он же, человек, ведет? Но я испугалась, представив, как Инк будет зол — его подопечная, на которую он то и дело возлагает такие большие надежды, снова действует без его ведома. Более того — пользуется кровью и потом завоеванной тактически важной точкой, которая при неправильном использовании может либо отправить в не тот мир, в который нужно, либо и вовсе убить.       И этот страх напомнил мне, какая я на самом деле. Самый сильный член команды супергероев был оглушен простой лианой, обезоружен и привязан к стулу. Снова в плену. И снова самый храбрый член команды супергероев дрожит от страха.       — Посмотри на это, — Меттатон достал откуда-то мой амулет, словно волшебник. Маленький оранжевый камушек висел на веревочке, отбрасывая блики чересчур яркой лампы. — Это — залог. Он попадет к твоим друзьям совсем скоро, и когда это случится, они все поймут. Явятся — мы тебя отпустим, и вы проведете нас к порталам. Нет — мы просто тебя убьем.       Флауи кивнул, подтверждая угрозу товарища. Я провела языком по зубам, проверяя, все ли на месте, но они сочли это как издевательское кривляние, и Флауи предостерегающе замахнулся увесистым ростком.       «У них хватит ума придумать что-нибудь получше, — сказала себе я, когда Флауи и Меттатон закрыли за собой дверь. — Не станут же теперь эти олухи слепо идти в капкан… впрочем, мы с Аней так и поступили, когда вытаскивали друзей».       Надежда на спасение не угасала, как всегда, когда я оказывалась скованной и побитой. Практика показывала, что остаться без надежды — еще хуже, чем верить в несбыточное, потому что ты каждую минуту искренне надеешься — сейчас, вот сейчас я освобожусь!. Скованные железными браслетами запястья горели, словно по ним провели раскаленной кочергой, но я не смотря ни на что брыкалась, то и дело натягивая цепи, приковывающие меня к стене. Но уже после нескольких попыток я сдалась и устало уронила голову на грудь.       По крайней мере, я прекратила винить в своих бедах всех, кроме себя. Сама решила, сама пришла, сама попалась. Как и в самый первый раз. Как наяву я вспомнила темную комнату в Руинах, окутанную от пола до потолка извивающимися зелеными лозами, помню запах яда, стекающего с красных шипов и шелест листьев над головой. Я почти ничего не видела, зато чувствовала — Флауи обвивал мою шею живыми растениями, и острые шипы вонзались в кожу. Я висела вниз головой, чувствуя, как кровь слишком обильно приливает к мозгу. Хотелось пить, есть…       Если до Альянса дойдет весть о моем исчезновении, им придется дать этим бандитам пройти через портал. Не потому что так захотел бы Инк, нет. Его могут ослушаться, и либо Аня, либо Ториэль сделают это за него. От осознания этого мне стало стыдно. Или — как самый неприятный из вариантов, троица моих друзей-имбецилов все же явится сюда и разломит здесь все к чертовой матери, как беспринципные мародеры.       Сны мои приходили плавно, как продолжающаяся реальность, и лишь на половине сновидения я понимала, что все происходящее вряд ли бы случилось на самом деле. Болгарский пляж сменился шелестом юной листвы и нежными поцелуями прохладного ветра. Таких лесов не бывает. Лесов вообще мало осталось. А то, что есть — стало заповедниками, заполненными людьми круглосуточно. Но ненависть к этому факту пропала, когда я расположилась под тенью молодого ясеня.       «Он брел навстречу к неизвестности, — думала я, глядя на обтянутые тонкой попоной травы холмы, которые виднелись на границе с лесом. — Закат встречал его алыми объятиями, и он знал, что это — конец одной истории и начало другой. Истории неизвестности. Истории, которая ждет его и встречает, ласково обнимая, как родного сына. Ах, как жаль, что у меня с собой нет тетради!».       Потом пейзаж изменился, и я оказалась в той самой комнате. Воодушевление сменилось чувством безысходности, любовь к письму и природе, виденной ранее — всеобъемлющим страхом. Снова эта духота, снова этот запах хлорофилла. А если я никогда отсюда не выбиралась? Если это только галлюцинации?       — Посмотри на меня! — из темноты и в свете оранжевом, как огонь, появился мальчик и схватил меня за плечи. — Бояться нечего. Ты же храбрая? Да?       Я вспомнила, как самозабвенно бросилась на бесчисленное войско порождений пустоты и как, совершенно не веря в успех, сражалась с друзьями против нового короля. Гордость крохотной свечкой зажглась в сердце, и я успокоилась.       «Я сплю. Я все еще сплю».       — Да, ты спишь, — сказал Джейсон. Наконец я вспомнила его — и уже знакомые черты лица, и нотки голоса. Вид настоящего хулигана, которым я восхищалась, но сейчас — который невероятно злил. Пришел, наконец-таки. — Ты же помнишь, что я слышу твои мысли?       — Конечно, — стиснув зубы, ответила я. — А еще помню, как Аня, напившись как типичный русский алкоголик, рассказывала о вашем внезапном возвращении. Ни я, ни она не довольны, что…       И тут я смолкла. Раскаяние проскользнуло во взгляде оранжевой души, и тот отпустил меня, устало вздохнув.       — Я считаю, что вы не обязаны нас прощать. Мика возмущена, а Майкл обещал стать личным полтергейстом для Святослава. Но я и Лиззи думаем, что, пусть нашей вины в случившемся нет, мы должны были хотя бы попытаться с вами связаться, — признался он.       Глаза у меня полезли на лоб. Это точно тот самый мальчуган, который саркастично отзывался о каждой моей смерти, периодически влезал в мое сознание с безумным криком: «А теперь оторви ему ноги!»?       — Точно. Но, — тут Джейсон приобрел привычный вид: растрепанные черные волосы встали дыбом, глаза полыхнули задиристым пламенем. Его озорная улыбка напомнила мне, что я не одна в этом страшном месте. — Не так важно, что чувствую я. Саш, если уж совсем простым языком, я могу ощущать то же, что ощущаешь ты. И пока ты потихоньку чахнешь в плену, я пришел напомнить, что, несмотря на свое предназначение, ты не обязана идти по якобы начертанной дорожке. Есть у тебя сила или нет, храбра ты или труслива. Ты должна нести в себе то, что считает действительно необходимым, и пользоваться этим.       — Природные ресурсы? Ну, как сказать… — я призадумалась. — То, что со мной всегда.       — Да. Воображение поможет тебе выбраться.       Я прикрыла глаза, погрузившись в глубокий омут памяти. Что же меняет, с амулетом я или без? Помешало ли это мне выходить живой из большинства сражений и также бездумно следовать, возможно, на верную гибель? Если амулет ничего не значит даже в войне с Эррором, что он значит в том, выберусь я из плена и как? Джейсон влез в мою голову, как скользкая змея, и опрыскал ядом разжиженный неуверенностью и слабостью мозг: гадость сползала мерзкими пузырящимися ручьями слизи, и мне становилось легче.       — Пожалуй, ты прав.       Это пробуждение было сравнительно легче, чем прошлый раз. Никто на меня не давил. Никто силком не вытаскивал из мира мечт. Я сама проснулась, огляделась, пытаясь припомнить, что мне снилось и откуда во мне такая уверенность.       Когда мне принесли воды и еды, в голове окончательно прояснилось. Твердая вера в себя заполняла каждую клеточку тела, я словно дышала этой уверенностью. Не помню точно, но, кажется, даже кровожадно улыбнулась вошедшему в мои покои монстру, сперва показавшемуся надзирателем. Санс из «Swapfell» показался забавным. Я отлично была осведомлена о причудах большинства жителей Мультивселенной, особенно её главных героев. Данная версия Санса являлась полной противоположностью своего простого «Fell»-брата — просто более агрессивную версию Санса из Оригинальной вселенной. Этот был больше Папирусом — чудовищно жестоким существом, которое принимало за искусство лишь пытки и ненавидело юмор. Особенно юмор родного брата.       Каламбуры.       — Эй, Санс, — я повернула к нему голову, удивившись, как тяжело мне это далось. — Хочешь стих?       Он кинул мне на колени полотенце, потом — металлическую тарелку, из-за которой мои ноги затряслись от сведшей коленные чашечки судороги. Скелет ничего не отвечал. Он продолжал устраивать меня для максимально безопасного обеда, хотя со Swarfell!Сансом ничто не бывает безопасным.       — Ладно… честно, я не умею в стихи. В последний раз, когда я писала нечто подобное, меня осмеяли. Но если я не умею в стихи, это не значит, что я не могу в шутки, верно? — к моему разочарованию, от Санса не было даже раздраженного скрежета зубов.       Пришлось идти во все тяжкие.       — Что между крышей и твоей головой? Дурость, ответит любой! — сочиняла я на ходу, слыша, как Пушкин переворачивается в гробу. — И ответ прост на деле… Это всего лишь череп!       Санс сразу понял, что к чему, и со всей силы ударил меня. Боль ядовитой змеей обвила мой разум, а обильный ручей крови, льющийся из носа, хлынул на губы и в рот. Санс хотел еще раз ударить, словно я была какой-то блохастой, уродливой шавкой, но тут крепкие холодные пальцы Папируса, который сторожил меня в это время, схватила костяную руку брата и дернули.       — Не смей, — прошипел он. — Если ты прибьешь её — мы застрянем в этой гребанной дыре, и перед Флауи будешь отвечать только ты!       Дрожь прокатилась по телу монстра, который, раскидав все столовые приборы, был готов разорвать и меня, и брата.       — Ты же знаешь, что я ненавижу эти ваши каламбуры! — выкрикнул Санс. — Пленница должна знать, что чудовищ лучше не злить!       — Она и так знает, — с этими словами Папирус с такой силой ударил меня в живот, что, позабыв как дышать, согнулась и уткнулась носом в колени. — А теперь развяжи ей руки и дай набить брюхо — наша драгоценная пленница не должна сдохнуть ни от твоей руки, ни от моей, тем более от голода.       Они развязали меня, и в этот момент я пролепетала что-то про тромбон. Не знаю, было ли это моим предоборочным бредом или я сказала это вполне осознанно, но Санс разозлился еще сильнее — его красные глаза полыхали, а руки сжимались и разжимались. Он больше не бил, и это пошло мне на пользу, потому что весь свой гнев скелет перевалил на Swapfell!Папируса.       — Боже, эта тварь когда-нибудь заткнется?! — капризничал Санс. — давай отрежем ей язык!       — Нет! — не обращая внимания на меня, кричал Папирус. — Хочешь — скажи Флауи, что не намерен даже прикасаться к человеку, но даже не думай её непоправимо калечить! Разбей ей морду или выбей колени, но только не вырывай глаза и язык, не отрезай пальцы и не вставляй спицы в уши! Ты меня понял?!       Они кое-чего не знали обо мне. Я научилась этому навыку еще дома, когда тайком вечером таскала шоколадки — мама, считая, что я должна вырасти «леди» с идеальной внешностью и весом, постоянно твердила не есть сладкое после шести, да и вообще не есть в это время. Я прятала самые разные вкусности, не важно где — в рукаве, в штанах, под кофтой. И все это делала незаметно, к примеру, имитировала нормальную походку, даже если под ягодицей больно билась острым углом «Аленка». Скелеты не заметили, как во время громкого обеда я спрятала вилку в рукаве: зубцы до мяса царапали кожу, а железное основание обжигало холодом.       Всю ночь я пыталась открыть этой вилкой замок хотя бы одного из кандалов. Сначала вытряхнула её из рукава и, когда оно столкнулось с металлическим браслетом, я больно потянула пальцы и сжала зубцы вилки, чувствуя, как больно они впиваются в пальцы. Я пыталась достать до замка, а когда достала — старательно вбивала зубцы внутрь, но они не проходили, царапались о железо… и погнулись. К концу ночи я была так вымотана, что хотела сдаться — можно ведь просто дождаться, как примчится кто-нибудь на белом коне и вытащит меня. Можно хоть раз не быть ответственной даже за собственную жизнь…       Это думала не я. Глаза мои открылись, рот раскрылся, словно крик хотел вырваться из меня, но была лишь тишина. Это думало что-то другое, что-то, что я на протяжении жизни хотела в себе побороть. Оставалось лишь отогнать эту тьму, это отчаяние и страх. Мыслить здраво, верить и надеяться. Я должна использовать то, что дано мне с рождения — расширить чертоги разума, хорошенько пораскинуть мозгами, включить смекалку. И я стала думать, потому что только и оставалось в этой фактически патовой ситуации. Когда ночь прошла, и меня пришли кормить завтраком, план пришел сам собой.       Но для этого я должна понять, с кем имею дело.