Безумные фикрайтеры в Подземелье, или как монстров мучают спойлерами 2: Темная сторона горы

      В приюте никому нет дела до того, счастлив ты или нет. Все знают, что, если улыбаться шире и моргать чаще, на тебя могут обратить внимание. Но когда приемная комната в детском доме закрывается, детям не нужно носить эти наивные глупые улыбки. Улыбки, говорящие: «Я просто милый ребенок, я буду хорошим, только возьмите меня к себе».       Я не любила эти улыбки. Меня привели в приют посреди дня — пока оформляли все документы, я играла с остальными детьми. Они с радостью знакомились со мной, расспрашивали о любимых играх, даже давали свои немногочисленные игрушки. Я улыбалась, на секунду забыв о том, что теперь это серое неприветливое здание станет моим домом. Быть может, здесь не так уж плохо, раз дети так широко улыбаются?       Когда наступил отбой, эти улыбки соскользнули, словно кто-то раскрутил невидимые болтики на уголках детских губ. Младшие из детей еще робко прижимали к себе любимые игрушки, старшие же даже не пытались притворяться счастливыми. В их глазах была глубокая усталость, граничащая с отчаянием. Все эти дети видели куда больше своих потенциальных опекунов. Как и я. Я ошиблась — если здесь и был кто-то счастлив, он не спешил этого показывать.       Все равно никому не было дела.       Не сдержавшись, я убежала во двор. Шел холодный осенний дождь. Я сидела под мокрым карнизом и тихо плакала. Неужели и мне теперь придется так же улыбаться? Так же делать вид, что я счастлива, чтобы взрослые похлопали меня по головке и назвали «милой девочкой»? Слезы не помогут мне найти новый дом, и старый они тоже не вернут.       «Сегодня последний раз, когда я позволяю себе плакать».       Конечно, это было ложью.       Следующее воспоминание было таким ярким, что в глаза заслепило. Яркие лучи солнца падают на золотые цветы, и те словно бы светятся в ответ. Сердце быстро-быстро стучит в груди. Надо мной склонились две фигуры — одна невысокая и рыжая, другая покрупнее, с неловкой улыбкой. Я сжимаю в руках палку, хоть и толку от нее вряд ли было бы много — эта, что повыше, вряд ли от нее сильно пострадает.       — Привет! — высокая улыбнулась и поправила соломенные волосы. — Меня зовут Аня, а эту ржущую рядом со мной — Саша. А тебя как?       Слишком знакомые приветливые улыбки. Слишком дружелюбные жесты. Я не должна была вестись на это… и все же что-то в груди болезненно екнуло. Они не пытались казаться идеальными, они шутили и совсем не мило падали. Саша хохотала в голос, Аня не стеснялась пинать ее. И я ответила:       — Фриск.       Ториэль была нам доброй мамой. Я невинно улыбалась, мило заикалась, прижималась ближе к ее платью — и ни в коем случае не мельтешила, нет, лишь бы не вызвать в ней хоть каплю подозрений!       «Шире улыбайся, — повторяла я про себя. — Я просто милый ребенок, я буду хорошей, только возьми меня к себе».       Это чувство, этот страх отравляли нашу спокойную жизнь в Руинах. Каждый вечер я ложилась и долго не могла уснуть, опасаясь, что в следующий раз вновь проснусь от звона будильника и топота детей в общей спальне. Но однажды я поняла, что улыбаюсь совершенно искренне — впервые за такой долгий срок! Ториэль с невероятным рвением пыталась узнать, какую еду мы любим больше всего, и приготовила сразу три пирога с разными начинками. Саша шутила больше всех и рассказывала забавные истории из своей жизни. Аня спорила со мной по поводу любимых мультфильмов. Ториэль ласково улыбалась, незаметно смахивая со щеки слезу. Я почувствовала, что наконец…       Дома.       В моей руке был зажат нож. Лезвие немного затупилось. По нему стекает кровь. Тук, тук — капли падают на землю и разбиваются, оставляя после себя красные пятнышки. Рядом со мной лежит тело — уже почти переставшее биться в конвульсиях, слабое. Кровь пропитала одежду и волосы — так, что можно было спутать с рыжей Сашей. Аня попыталась из последних сил поднять голову и посмотреть на меня, но глаза ее уже подернулись пеленой — ее от меня отделила завеса смерти.       Тук-тук-тук — капли западали быстрее. Мои руки тряслись. Я не видела ничего вокруг. Где Саша? А Ториэль? Который сейчас по счету таймлайн?       — Фриск!       Вернуться в тот день. Вернуться в тот час. Проснуться от этого кошмара. Но… какой день? Какой час? Куда я хочу вернуться?       — Фриск! Эй! Ты слышишь меня?       — Спокойнее, не трогай ее…       Я проснулась.

***

      — Фриск… — я потянулась к ней раскрытой ладонью, думая, что стоит только ухватить девочку за руку, и все станет как раньше. Будто между нами, мелочными людишками, не разверзлась бездна гнева и взаимной боли предательства. Только я, Аня и Фриск. Вместе со всеми. И против всех. — Пожалуйста, пойдем со мной!       — Она не пойдет с тобой, — грубее повторил Святослав и поймал меня за плечо. Наверное, стоило бы испытать в тот момент благодарность, что я, как последняя дура, едва не шагнула навстречу недвижимой холодной фигуре, а он спас меня. Но я только стиснула зубы и попробовала высвободиться, желательно, не используя силу. — Да послушай ты…       — Нет, это ты послушай! — сказала я, поворачиваясь к Святу. — Она слышит нас. Я уверена, что она слышит, стоит только докричаться!       Лишь потом, проследив за взглядом друга, я поняла одну простую истину: в мире мертвых нельзя кричать. Лучше вообще отрезать себе язык.       Со всех сторон к нам подступал синеватый туман, от которого веяло влагой и мертвым морозом. И в недрах морока, будто первые молнии, зарождались тени. Их все больше, они слышали каждое слово. Они не рады нашему здесь нахождению. Но вот если мы останемся, безвольные опустошенные отражения живых разбитых зеркал…       — Нам лучшем уйти, — быстро заговорил Святослав. — Скроемся где-нибудь на время, а потом вернемся, только пожалуйста… давай уйдем!       — Мы все равно умрем, — как-то легки показались мне эти слова. — Так почему бы нам хотя бы не попытаться сейчас?       Может, Святослав признал мою правоту, а может, понял, что нам действительно не совладать с теми неприятностями, свалившимися нам на головы, но он отступил, особо не напирая. Уж что, а Свят не был дураком. Он оценивал наши шансы, опираясь не только на число противников, но и на нашу готовность. А я была не готова сражаться, пока не переговорю с Фриск.       — Но если все пойдет по пизде… — начал было Святослав.       — Если все пойдет по пизде, дорогуша, — раздраженно бросила я. — Мы, как ты понял, не многое потеряем!       Тьма смыкалась вокруг нас узким кольцом. Фриск не поворачивалась, что бы я ни кричала, и лишь когда я заглянула в её каменное лицо, что-то произошло. Слова сорвались с губ и потекли неровным потоком, чьим источником были обострившиеся воспоминания. Столь четкие, будто вот-вот — и сможешь по-настоящему вернуться в те светлые деньки.       Я говорила о нашей первой встрече: «Ты помнишь, как смешно было заметить рядом с собой еще две бестолковые головы, решившие, будто падать с большой высоты — хорошая идея?». Говорила и про последнюю: «Мне так жаль… Фриск, правда, мне было так жаль, но нам пришлось это сделать!». Все самые яркие воспоминания навалились на меня сокрушительной, ревущей волной. Чувства, образы, будто липкие пятна смолы, навсегда остались на моем сознании. И кошмары, что не давали забыть мне о Подземелье, вернулись. Только теперь они вперемешку с любовью и нежностью повисли в воздухе озвученными мыслями.       Сердце мое перевернулось, а по спине пробежали испуганные насекомые — со всех сторон черные фигуры восставали из тумана Смерти, будто ожившие мертвецы поднимаясь на ноги, шатаясь, стараясь найти выход из синего марева. Наконец туман поглотил и нас, и так внезапно, что я не сразу ощутила его трупный запах в носу. Пустынную местность, переливающуюся всеми оттенками тьмы, заволокло дымом, на мгновение вспыхнувшим той же белизной, которая была в начале пути.       Это место не имело постоянной формы. А значит, и обитавшие в ней после земной жизни. А раз нас обнаружили, раз идут к нам… Фриск тоже может. Она помнит, она слышит, но не отвечает.       — Время! — затем Святослав вскрикнул и затих. Я резко повернула голову, глядя за плечо Фриск, и то, что до этого шевелилось в моей голове, как хорошая идея, показалось мне величайшей глупостью всех времен. Сгнившая и почерневшая от времени лоза вырвалась из белесого тумана и сплела свои хрустящие стебельки вдоль руки моего друга. Затем дернуло, что хрустнуло плечо, и он при падении подставил живым растениям ногу.       Все случилось во мгновение ока, и когда я среагировала, было поздно. Сверкнула молния, но красноглазая тварь лишь рассмеялась.       Впервые план на ближайшее будущее был таким маленьким и многообещающим. А то, что показал Найтмер — конечно, галлюцинация. Страх, навеянный его силой. И правды в нем нет…       «Какая наивность».       — Эта война еще не окончена! — знакомый голос кинжалом вспорол мерзкий воздух. Фигура Fell!Андайн приобрела контур, и в руках её было фирменное копьем, которым она убила немало знакомых мне монстров. Сзади все плотнее, оттого и реальнее становились объемистые плечи, когтистые лапы и сверкающие клыки.       Мы окружены, и никто не сможет нам помочь. Наши враги уже здесь, они требуют, чтобы мы остались здесь и… погибли.       Я уже приготовилась сражаться, сосредоточив все существо в одной маленькой точке на груди — на пылающем холодным оранжевым светом амулете. Сила наполнила жилы, будто в меня вкололи несколько смертельных доз наркотика, и жар обуял до этого испуганное тело, освобожденный от мыслей ум.       И тогда я услышала всхлипы. Можно было даже не оборачиваться, чтобы узнать этот голос:       — Я вижу вас. И я вас ненавижу.

***

      Я открыла глаза. Увы, на большее моих сил не хватило. Я тонула — перед глазами все плыло, сливаясь в единое пятно, а крики и шум доносились словно сквозь толщу воды. Надо было пошевелиться, начать грести на поверхность, пока у меня не кончился кислород. Но я не могла. Мои руки нелепо болтались внизу, а ног я и вовсе не чувствовала. Неужели ничего нельзя сделать? Думай, душа Настойчивости, думай…       — Рана опять открылась! Кто-нибудь, дайте бинт! У кого-нибудь…. Ведь есть… б-бинты? Пожалуйста!       — Тори, некогда! Прибавь ходу!       «Тори»? Знакомое имя. Точно. Ториэль… а рядом — Пернатка. Что они здесь делают? Тоже тонут? О каких бинтах они говорят — мы ведь под водой…       Где-то на поверхности забрезжил свет. Я потянулась к нему, хотя от каждого движения руки немели. Нужно дотянуться. Свет совсем близко. Искусственное небо над Новым Домом. Издевательски-красный рассвет. Вокруг крутятся черви… нет, не черви. Это сражающиеся. Сколько уже часов прошло? Мы обороняли город уже три часа, но терпели поражение. Да, теперь я вспоминаю. Я пыталась разглядеть окружение, но выходило плохо. Перед глазами все плыло. Видела лишь мельтешащие повторяющиеся лица и спину Пернатки, прорубающего нам путь вперед.       Но что я здесь делаю? Мы ведь были у сторожевой башни… где наш отряд?       Моя голова безвольно дернулась, и я увидела ответ. На моем животе расцвёл кровавый цветок. Куртка была изорвана на повязки, но толку не было. Я буквально чувствовала, насколько сильно были изодраны мои сосуды и как несколько клочков кожи болтаются на краях раны, но отрезать или зашить их ни у кого нет времени. Ториэль несла меня на руках, и за нами тянулся багровый след.       Я не сдержалась и тихо завыла. Боль была невыносима. У меня сразу заболело горло. На языке соленый вкус. Хотелось плакать, но сил не было.       — Тише, — прошептал мягкий, материнский голос. Одновременно с этим вокруг нас пролетела огненная сфера, и я сильнее поморщилась, чувствуя, как огненный жар заставляет рану сильнее болеть. — Не плачь, мое дитя. Все будет хорошо.       «Нет! Как ты можешь такое говорить?! Мы опять теряем все, что у нас есть! Мы вот-вот все умрем!», — хотелось закричать. Но я зажмурилась и, превозмогая боль, слабо улыбнулась. Ториэль продолжила бежать.       Я то погружалась в сон, то резко просыпалась. В какой-то момент я и вовсе перестала различать, где реальность, а где — сны простой умирающей девчонки. Рядом с Ториэль появилась моя мама — родная, из нашего мира. Что она здесь делает? Неужели не знает, что на поле боя опасно?       Нет, все в порядке. Мы сидим на нашей кухне. Мама устала после работы, она рассказывает что-то про проверку в школе и надоедливых учеников. Я внимательно слушаю.       «В вашем возрасте еще мозгов не хватает принимать такие решения, — говорит она. — Вот и творите непонятно что…».       Вокруг меня дым и огонь. Я едва стою на ногах и отбиваюсь от врагов.       «Не катись туда!», — кричит сестра, но я уже не могу остановиться и врезаюсь в заросли камыша, падая со слишком большого для меня велосипеда.       Рядом все взрывается. Моего лица касается что-то горячее и влажное.       «Хлеб, хлеб, хле-е-е-е-еб!», — гогочет мальчишка лет десяти, с которым мы когда-то играли на Алтае.       Мой живот скручивает боль. Я не ела несколько дней. Мы в Сноудине, здесь холодно…       Теперь ко мне начали возвращаться воспоминания. Они роились в голове, словно стая мух, но я отмахивалась от них, отталкивала в сторону все, что сейчас не было нужно. Среди них я нашла несколько блестящих — самых последних. Эти воспоминания мне и нужны.       Наш наспех собранный отряд оборонял одну из башен, где хранились важные припасы. Нужно было сохранить как можно больше. Враги ведь должны рано или поздно кончиться… так?       Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на одного из членов отряда. Почему он не отвечает? Что с ним? Но я не успеваю ничего увидеть. В мой живот, чуть ниже левых ребер, вонзается синее копье. Ноги отнимаются почти мгновенно, и я падаю… и уже не думаю ни о чем.       В который раз проснулась. Я ничего не могла запомнить. Мы то останавливались, то продолжали двигаться вперед — а может, мой уставший разум лишь создавал иллюзию отдыха, уже не веря в то, что мы по-настоящему остановимся. В определенный момент врагов стало меньше. Света тоже. Ториэль остановилась.       — Где мы? — просипела я.       — Восточный тайник за угольным желобом, — коротко пояснил Пернатка. — Здесь нас пока не найдут. Ториэль, ты…       Я не услышала окончания фразы. В ушах вновь зазвенело, и я почувствовала, как глубокий сон пожирает мой разум.       «Может, именно сейчас я умру, — слабо подумала я. — Обидно будет. Саша наверняка скажет, что только идиоты умирают в тайных комнатах».       Боялась ли я смерти? Не знаю. Для того, чтобы бояться, нужно хоть немного сил — а я сомневалась, что у меня осталось хоть немного. Я вспоминала смерти, которые столько раз откатывала Фриск. Тогда я становилась призраком и пыталась помочь друзьям хотя бы так… а что будет теперь? Больше всего я боялась, что там, по ту сторону смерти, будет пустота. Темная и бесконечная пустота, из которой нет надежды найти выход.       Да, такова уж моя глупая природа. Я все еще боялась вернуться в Антипустоту. Только на этот раз мне предстояло вернуться туда совершенно одной…       Грохот железа о железо. Вновь враги. Они прорвались сквозь пластину, закрывавшую лаз в тайник. Мы оказались зажаты в угол, словно затравленные на охоте лисы. Ториэль повернулась к ним спиной и судорожно принялась поправлять мои повязки, пытаясь прижечь рану остатками магии, но все ее резервы тоже были на нуле. Это было бессмысленно.       — Отойдите к стене! — прокричал Пернатка. Его глаза странно засветились. Я вспомнила этот свет, увиденный мной когда-то на берегу реки в Сноудине. Ториэль закрыла меня своим телом и сама сжалась, пока враги на входе корчились от боли. Свет становился ярче, охватив монстра. Он испепелял врагов на нашем пути. Через несколько секунд наступила тишина, и лишь стук упавшего на пол Пернатки разрезал ее в последний раз.

***

      Ужас въелся в каждую мышцу, когда полетели искры и скрежет металла коснулся ушей. В лаборатории стоял невообразимый грохот, как мне казалось — который никогда не закончится, который будет резонировать в моей памяти еще долгие годы. И я сделала то, что не сделала бы ни при каких обстоятельствах… я разжала пальцы на рукояти, так что меч звонко рухнул у моих ног. Я смотрела на дым, поднимавшийся пушистыми хвостами к вентиляции, и глупая надежда трепыхалась в груди. Вдруг компьютер продолжит работать? Тогда Святослав и Саша вернутся, и все станет как прежде. Отколовшийся кусочек сердца вернется на исконное место.       Лохматик медленно надвигался. Я смотрела на него, как сквозь грязный, жидкий янтарь. Ничто в мире не волновало меня, как та слабая, но поражающая своей чудовищностью мысль: «Они не вернутся». Пустые, подернутые туманом глаза Лохматика впились в меня подобно змеиным клыкам и держали за горло. И в его руке был топор, который казался острее самых заточенных мечей.       Ну вот и все. Вот и все…       Когда сознание вернулось ко мне, и янтарь сполз, как сползает таящий лед, было слишком поздно бежать. Все бы закончилось на том месте, где я продолжала стоять. Наутро Аня придет и увидит мою рассеченную голову, завалявшуюся под обломками шкафов. Однако судьба распорядилась так, чтобы я выжила, и судьбою в тот момент стал Гастер. Он с пронзительным воплем выскочил из темноты, держа в обоих руках кривой осколок стекла, а потом вошел им в сгиб колена Лохматика.       Раздался рев, от которого я вздрогнула. Громкий звук окончательно разбудил меня, и ноги мои оторвались от земли. Лохматик кричал, рухнув на здоровую ногу, так что его глаза широко распахнулись, обнажая скрытую в них боль. Не физическую, а моральную, потому что в этом изувеченном существе еще был мой друг.       — Стой, Гастер!       Страх заставил ученого снова занести обломок, и когда он опустился на Лохматика, должен был последовать знакомый хруст. Но монстр перехватил руку Гастера, вырвал стекло и направил удар обратно — в лицо Гастера. Отвратительный звук, с которым мел дерет сухую школьную доску, стрелой влетел в мозг. Красный глаз робота погас, и кусок металла глубоко прогнулся в основании лба. Дальше были только стрекот электричества и приглушённый грохот - так камень встречается с землей.       Зеленая вспышка ослепила меня, и несколько прочных изумрудных пластин полетели в Лохматика. Я обессиленно прислонилась к стене, чувствуя, как стекает пот с шеи. Нет, этот монстр точно не тот Лохматик, которого я помнила. С ним невозможно поговорить. По крайне мере, сейчас.       Сейчас же его можно только пленить и не дать выбраться из лаборатории.       — Прости, — выдавила я. Лохматик бился в коконе, расхлестав веер крови по стенам и сверкавшим в огненных всполохах кристаллах стекла и железа. Алая лужа собралась под его ногами. — Прости…       Я заткнула рану единственным пришедшим мне на ум способом — создала еще пластину и максимально осторожно обвила больную ногу. Однако крик Лохматика стал громче, и я решительно ретировалась из лаборатории. Кричащий монстр покатился следом за мной. Я перешагнула лежащую без сознания Альфис, оглянулась на тело Гастера. Уцелевший глаз иногда загорался, что свидетельствовало о том, что он жив. Столб огня я заткнула куполом, через который не просачивался кислород, и пожар даже не начался.       Снаружи валил дым, монстры бежали во все стороны, все никак не приходя в себя от внезапного вторжения. Мелькали мечи, кто-то пытался затушить начавшиеся возгорания метелями. Я слышала за своей спиной слабый голосок Альфис:       — Даша…       — Лежи, — предала интонации побольше спокойствия. — Я позову кого-нибудь, а пока запру вас здесь. Что думаешь?       Ученая кивнула.       Сражение охватило все западное крыло. Позолоченные, мраморно-белые, обвешенные гобеленами и шторами — все стены сейчас напоминали наскальные рисунки в пещерах, грязные, исцарапанные и заляпанные тремя слоями краски. Я по мере сил пыталась не использовать кинжал, тем самым сохраняя больше сил для защиты. Орды монстров толкались в широких коридорах, теперь казавшимися слишком узкими, чтобы через них мог пройти даже самый худой монстр в Подземелье. А я, к тому же, тащила за собой ревущее чудовище, которым ненароком кого-то пришибала.       — Убейте! Убейте всех до последнего! — кричали со всех сторон.       — За Альянс! За Подземелье! — доносился боевой клич из глубин толпы.       Я протискивалась, как могла: взмах лезвия — и раненый монстр отходил, удар в челюсть — и некоторые аж падали, воя что есть мочи, щит — и трое или того больше монстров напирали на непробиваемый барьер, пока не отскакивали под моим напором. Дышалось трудно, казалось, будто легкие забило лишайником. Глаза заливало потом, а позже кровью. Откуда взялась свежая царапина на лбу, я не поняла, так как ощутила боль спустя некоторое время.       И между спинами, скрещенными секирами, изуродованными в крике лицами, мелькнул клочок серо-полосатого хвоста. За ним — лобастая голова с посаженными на золотой гриве рогами. Мимолетное видение предало сил, и я, словно заново родившись, забилась еще сильнее. Теперь я знала, куда двигаться. Лохматик прыгал и катался рядом со мной, но, вот удивительно, никто так и не попал в его незащищенную морду. Его весом и габаритами я и решила воспользоваться. Трижды мысленно извинившись, я направила пластины, сковывающие движения монстра, соответственно, и его самого, прямо в кишащее варево сражающихся. Неровный ряд из копий и щитов одновременно закричал и рассыпался, когда на несчастных монстров свалилось несколько килограмм орущего меха.       — Асгор! Асгор! — звала я, взбираясь по зеленым ступеням. — Я здесь! Нам нужно организовать оборону, сейчас же…       Шальная стрела проскочила перед моим носом, и тут же по виску тупым концом рукоятки саданул нож. Звон в ушах вывел из равновесия. Тотчас я полетела вниз, шмякнулась на островок незанятого пола, перевернулась с бока на спину. Что-то хрустнуло в руке при падении, и я беззвучно закричала. В миллиметре от нас блеснула сталь, а потом владелец топора рухнул на меня пыльным ливнем.       Санс поставил меня на ноги, встал спина к спине.       — Да защищайся ты наконец!       Пламенный вихрь снес плотные ряды безвольной черной массы, и вот, возле нас оказались Его Величество и Яростная. Запахло жареной курятиной, задымились перья на свалившемся трупе, затем Яростная швырнула свой посох через толпу, и громадная тварь, напоминающая Монстренка, рассыпалась от центра продырявленной пасти.       — Вот дерьмо… — стиснула она зубы. — Где Лохматик?       — Где-то валяется, — коротко сказала я. Мы постепенно вжимались в друг друга, так как расстояние между нами и многочисленными врагами сужалось. Черная броня с эмблемой Империи, изрядно потрепанная, но все же пригодная для боя. Глаза одинаковых монстров, наполненных ужасом и торжеством.       — Держимся вместе или как? — поинтересовался Санс.       — Здесь давка, — сказал Асгор. — Лучше нам не мешать друг другу.       «Что ж вы тогда поперлись на помощь?», — хотелось спросить.       — Тогда у меня есть предложение, — с этими словами Яростная пнула ногой особо одаренного мальца с лягушачьей башкой, который кинулся на неё с ятаганом. — Прорвемся через блокаду, как можно ближе к лестнице, и там Даша должна сообщить Туманнику и Стражу, чтобы вели наших сюда, на подмогу!       Нас с неимоверной силой теснили к стене вместе с оставшимися в живых воинами Альянса. Головная боль затупилась, и битва происходила будто в тумане. На пару мгновений я и альтернативный Догами создали брешь в обороне врага, и наш маленький отряд ринулся против воинственного течения. Восьмирук буквально шел по головам, подбадривая самого себя глупыми шутками в стиле: «А эту ходячую ванну можно использовать как скейтборд!». Причем, за нами сзади, все меньше крича, катился Лохматик. Swap!Альфис выломала дверь, ведущую в крохотную башенку, вниз по которой спускалась крутая лестница, и в отчаянии мы заново вставили изломанную деревяшку, а потом к этому добавили несколько выросших из камня костей.       — Они скоро прорвутся, — глядя, как крошатся стены, сказал Восьмирук. — А мы так и не добрались до низа.       — Можно спуститься отсюда и разбить окно, — предложил Асгор, почесывая опаленную бороду. Его фиолетовый плащ теперь свисал с ободранной до мяса лапы в виде бинта, а трезубец потерял свою главную изюминку — те самые три золотых зубца. — Правда, я не помещусь…       Лохматик снова забился, едва не сбросив Догами вниз.       — Не стоит забывать, что у нас еще Гастер и Альфис в ловушке, — и мысленно вернулась к барьеру, который слабел с каждой минутой.       — И где-то там мой брат… — тоскливо напомнил Санс.       — Ничего, — выдохнула я. — Яростная, Альфис, идите вниз. Лохматика возьмите с собой. Остальным я предлагаю остаться здесь: как только мы выйдем Санс должен создать несколько бластеров, чтобы расчистить дорогу. Затем… затем…       Глаза заслезились. Господи, господи, как мне все это надоело, как мне хочется просто лечь и никогда не просыпаться!       — Дальше мы постараемся найти Папируса, вызволить ученых и дождаться подмоги. Потому что бежать отсюда смысла уже иметь не будет, — добавил Асгор и грустно улыбнулся.       — Напомните, зачем нам вообще эта предательская дворняга? — ощерилась Альфис, крепче вжавшись в свою секиру. Тогда глаза Яростной вспыхнули, и, прежде чем кто либо успел среагировать, она схватила воительницу за горло и прижала к двери, которую продолжали выламывать. Неровен был час, когда в щель между костями ворвется чье-то копье. Или ворвется в тело.       — Затем, что он мой друг, безмозглая ты ящерица! — зашипела кошка. — Нет-нет… — она извиняющеся посмотрела на меня. — Он наш друг. А мы своих не бросаем. Поняла?       — Могла бы… и поспокойнее объяснить, — хрипло ответила Альфис. — Черт, да отпусти!       Крупная дрожь сотрясла тело. Путанные лабиринты мысли вели меня в самые отвратительные закоулки души. Где плавали отчаяние, горе и страшная сцена, которой мне пришлось стать свидетельницей. Лохматик и Андайн оказались пешками Эррора. Он сыграл на нашей любви, чтобы следить за Альянсом. А потом… убил этой же любовью нашу надежду. Страшно подумать, как я расскажу Ане об этом… что скажу… если она еще жива.       Дверь сотряслась с новой силой, и под этот грохот подпрыгнули и сердце, и душа. Я села на пол, обхватив голову руками. Бесконечное отчаяние затопило мысли, впилось острыми клыками в каждую клеточку тела.       — Дашенька… — грязная многоглазая морда Восьмирука оказалась на уровне моего лица. Но в его оскале не было угрозы, как и во взгляде, и в каплях крови, повисших на жесткой шерсти паука. Потом его острый коготь коснулся моей щеки и аккуратным жестом смахнул единственную слезу. — Идиоты! Ну до чего вы её довели?!       Я чувствовала себя никчемной, требующей внимания истеричкой. Наверное, в глазах друзей я тоже была такой. Бесполезным ребенком, который впутал их во все это и теперь разводит нюни.       — С дороги!       Новый треск. Санс встал вплотную к двери и печально глянул на меня. С его рук посыпались голубые огоньки, бросавшие отблески на мрачные стены.       — Эй, — Яростная похлопала меня по лицу. — Сейчас, конечно, не время для ласки, но… слушай, извини, если напугала этим эпизодом… я понимаю, что у тебя тоже сложный день… э…       — Не в этом дело… — просипела я. — Лохматик… он убил их. Он уничтожил ход на Обратную Сторону. А теперь… теперь мы здесь. Запертые. Обреченные. Может, ты, Альфис, Лохматик и Догами выживете. Но мы остаемся здесь. Из-за Папса, Гастера, Альфис и прочих. И потому что мы не хотим сдавать боевые позиции.       — Ребята!       — Да… — кошка зажмурилась, я услышала как она громко сглотнула густой липкий ком. — Теперь я понимаю, чего это ты разнылась. Вставай, Даш. Пусть уходит кто угодно, однако хотелось бы, раз уж умирать, встретить смерть плечом к плечу с другом. Что думаешь?       Древесина и костная ткань треснули и разлетелись. Затем была вспышка ярчайшего белого света, грохот и шум огня, в котором сгорали имперцы. Новые слезы высохли, так и не пролившись.       — Ты же совсем без оружия, — сказала я, удивившись, как тяжело говорить после истерики: язык не слушался, во рту стало как-то теснее и суше.       — А ты вспомни, что я устроила байкерам.       Догами и Swap!Альфис сразу поняли, что план изменился и, не дожидаясь Яростной, схватили Лохматика и бросились вниз. Я услышала боевой клич Асгора, нервный хохот Восьмирука и окрик Санса: «Быстрее!». А потом встала, хватаясь за мокрые каменные стены, достала клинок, и мы вместе с Яростной вернулись на войну.