Безумные фикрайтеры в Подземелье, или как монстров мучают спойлерами 2: Темная сторона горы

      — Здесь когда-то стояла пекарня «Фламми и Компания», — Чара остановилась у одного из домов, которые и домами можно было назвать с натяжкой. Этот был без крыши, полуобвалившийся и чёрный в некоторых местах, будто маляр, поскользнувшись, разбрызгал краску. Мы встали рядом. Чара повернулась. Тьма в её глазах зло загорелась. — Чего встали? Веди дальше!       Саша наклонилась ко мне:       — Знаешь, ты имеешь полное право на неё злиться.       — У меня даже на это сил не хватает, — вздохнула я. — Я не рада её видеть. Но и ненависти не испытываю… только страх какой-то. Едва ощутимый.       Горлач улыбнулась.       — Да, страх, который мы успели испытать, не идёт ни в какое сравнение со страхом перед Чарой.       Удивленная такой точной мысли, я собиралась что-то сказать. Но, как всегда происходит, слов не нашлось. В нас нечто изменилось, и это нечто не имело названия и эмоциональной окраски: прозрачная, безымянная часть души. Я действительно не ненавидела Чару и Фриск. И, Боже, Саша тоже. Это было чувство глубже простой ненависти. А может, этого чувства не существовало, и мы чисты, как стекла?       — Расскажи подробнее, что с тобой произошло, — попросила Саша. — Выглядишь так, словно ты сражалась с нашим котом.       Я вспомнила, как меня втаптывали в землю. Как босые ступни и сапоги впивались мне в лицо, били по раненому животу. Вспомнила ужас — невозможно дышать, боль раздирает легкие, свет над головой гаснет, и лишь крики слышны, крики убегающих и умирающих. Холодно. Стало холодно. Я вздрогнула и судорожно сглотнула густую, горькую слюну. На долю мгновения мне захотелось выпрыгнуть из этого дурацкого кресла и уползти во тьму города. Сашу-то и Свята чествуют как героев: покорители Кода, первые, кто спустились так глубоко в Мультивселенную, выбрались живыми и заодно принесли надежду на спасение. А что я, Крис, Блудник?..       — Я все рассказала.       Молчание.       — Как скажешь, — голос за моей спиной прозвучал надломленно, будто я врезала Саше молотком в животу. Уши загорелись от стыда.       — А можно ли побыстрее? — фыркнула Чара. — Вы тащитесь, как беременные улитки.       — Если ты так хорошо знаешь Новый Дом, гуляй в своём темпе, — огрызнулась Горлач. — И не забудь, что на каждом шагу тебя могут подстерегать шавки самопровозглашенного Императора.       Чара опешила.       — Эй, да я же не серьезно: вы вовсе не беременные у…       — Просто уйди, ладно?       Девочка ушла быстрее, чем следовало. Стиснула зубы и широкими шагами обогнала нас. Фриск тащилась сзади, скромно, тихо, как ребёнок, присутствующий при ссоре родителей. Усталость навалилась на меня с новой силой. Теперь я узнала старых-добрых подруг: злюку и доверчивого пушистого котенка.       — Зачем ты так? — спросила я.       — А что? Она только и делает, что ёрничает. И, кажется, пару минут назад ты говорила, что сейчас вырвешь хребет этой «костлявой змее». К слову, ты совсем не жирная. Даже наоборот.       — Аааа, — застонала я. — Черт тебя дери, ты в себе?       — Нет, — призналась Саша. — Я злая, голодная и все ещё сонная. Но спасибо, что поинтересовалась.       Глаза защипали слёзы. Сидя на инвалидной коляске, почти без движения, пережив один ужас за другим, сложно сдерживать потоки воспоминаний. Они как таран, которым выбивали двери тюрьмы. Труп Форсети. Смерть Чирик. Обезумевший от страха Малина. Оторванное ухо Шома. Блудник, вырывающий у матери труп её младенца. Культяпка Папируса.       — Аня… Анечка, — мы остановились. Саша села передо мной и стёрла слезу с щеки. — Прости. Я не хотела… ну… не знала, что все настолько плохо.       — Конечно, не знала, — прошипела я. — Откуда тебе знать, наша горе-героиня?       Шаги за мной остановились. Фриск прислушалась. Прислушалась, как шпион, которому важно вникнуть в каждое слово и скрытый подтекст, расставить по полочкам все интонации и движения. В тот момент ничего из этого не пришло на ум. Во мне клокотали гнев, обида и не заполнившаяся бездна утраты.       — Тори умерла, а тебя рядом не было, — выплюнула, как яд. И произнесла тише, намного тише: — Форсети…       Снова шаги. Вот она, давно дремавшая ярость. Я смотрела, как Фриск встаёт плечом к плечу с Сашей.       — Мы видели её, — сказала девочка. — Ториэль. В мире мёртвых.       Вопль застыл в горле. Саша с холодным, едва ли не жестоким блеском в глазах глядела на меня. Возможно, жалела. Думала: «На что мне такая жалкая подруга? Сидит тут, инвалидка, ноет, пока я с друзьями мир спасала». Но ничего из этого она не сказала, и я знала — не скажет, теперь это не в её духе. Старая Саша умерла. Как и старая я.       — Ториэль сказала, что некто предал Альянс, — сказала она. — Некто убил вас всех. Убил Альянс, а с ним Тори, Дашу, Яростную, Санса, Пернатку, Блудника… тебя. И это было самым худшим, что со мной произошло. Я оказалась в месте огня и лавы. Я ела испорченную еду, лежала на осколках стекла, порезала вены и свалилась с горы. Чуть не задохнулась в какой-то невероятно холодной воде. Я нахрен сражалась с Найтмером, и мы со Святом умудрились его завалить. Я пробиралась сквозь снег и туман, думая, что погибну, думая, что Инк отправил меня туда как раз для этого — чтобы убить. И да. Это было не самое худшее.       Саша тряслась, и сложно было понять, от мороза или бешенства.       — Я хочу… я хочу сказать… что не было ни минуты, когда я не думала о Подземелье, не боялась за себя и за вас, когда я не была на волосок от смерти. Но да. Меня не было рядом с тобой. А тебя — рядом со мной.       — Саш…       — Там был Охотник, — плача, продолжила она. — И Герсон! И Крыло Ворона! А Фриск сказала, что видела Маффет!       Сердце подскочило. Боль: я вспомнила паутину, зажатый в дрожащих пальцах фиолетовый ключ, азарт охоты и жалость к измученному существу.       — А знаешь, что сказал Охотник? «Передавайте привет Жрице и Азриэлю». Аня, они там все были. Друзья, враги. Все. Ты думаешь, это легко? Было легко снова их всех увидеть?       — А ты думаешь, легко бродяжничать во время войны? Питаться помоями? Ухаживать за раненым другом, жить с дырой в животе? — спросила я, но без былого энтузиазма. Мне было трудно выговаривать Саше то, в чем она не виновата и слушать то, в чем не виновата я. — Мы обе пострадали. Поэтому… ты тоже прости.       Фриск чуть покачивалась. Она хотела быть замеченной. Хотела начать диалог и узнать, как я. А мы, поглощённые друг другом дуры, не замечали этого. Саша порывисто обняла меня и громко разрыдалась. Говорить, что плачет она в десять раз больше меня, Даши и Свята, я не стала, лишь обняла в ответ. Фриск вздохнула и навалилась сверху, обхватывая нас нелепо маленькими ручками. Одну руку Саша перекинула ей на спину, я же последовала её примеру. Вот так, сгорбившись, мы застыли посреди пустой улицы. В свинцовых тучах собирался дождь. Глухое эхо грядущей грозы разносилось по мрачному небосводу. Я забыла сказать Фриск, что скорбела по ней и много раз, засыпая, проматывала её слова: «Аня… Саша… мне… что-то… не хорошо». Забыла сказать, что надеялась на возвращение рыжей бестии, пускай и без Чары, Тоби и Фриск. Лишь бы вернулась и прихватила с собой Святослава.       Но скучала, сожалела. И верила.       — Нужно догнать Чару, — сказала я.       — Хорошая мысль, — согласилась Саша.       — Угу, — кивнула Фриск.       Мы так и не разомкнули объятий. Накрапывал дождь. Мостовая под ногами стала на пару оттенков темнее. Пальцы замёрзли и заскользили по обнаженным участкам кожи. Далеко-далеко вспыхнула молния.

***

      Я бежала как никогда раньше. Свитер насквозь пропитался холодной дождевой водой, волосы падали на лоб, сдуваемые ветром. Шлепала по лужам, забрызгивая штаны и обувь. Но не сбавляла темпа.       — Чара!       Завернула в проулок между покорёженными деревянными домиками, где вода достигала щиколоток, прямо река в ущелье. И там, в сумрачном углу, пряталась та, кто был нужен. Она, свесив ноги в мутную реку, сидела на нагромождении ящиков, которое образовалось из-за загруженности мусорных баков.       — Вот ты где! А я уже обыскалась.       — Уйди, — шикнула Чара. — Вам же это нужно: чтобы я помогла, но не прикасалась к вам.       Я не нашла в себе сил улыбнуться. Произнесённые ею слова были стрелой, угодившей в цель. Пока я стояла под дождём, прижимаясь к подругам, меня посетила та же мысль — инструмент. Просто инструмент. Но нет. Это же не правда. Не правда ведь? В Коде Саша назвала меня сестрой. Аня не испытывала ко мне ненависти, только немного страха… немного-немного.       — Нет, — я подошла ближе. — Ни я, ни девочки так бы не поступили. Они тебя ищут, к слову. Слышишь?       Чара исподлобья смотрела на меня. Прямо голодный тигр, которого загнали в нелюбимую клетку верными ударами бича. А потом прислушалась.       — Ой, нихера смешного!       — Очень даже!       — Здравия, вы, случаем, не видели пробегавшую здесь Фриск… или Чару… нет, я знаю, что вы Фриск, но я про другую, и про другую Чару…       Первый человек в Подземелье состроил новую гримасу — отвращения ко всему окружавшему её. Это выражение было мне знакомо так же, как для кого-то лицо матери. Я видела эту саркастичную улыбку и оскаленные зубы во сне и наяву, пока мои руки держали нож. И эта ненависть во взгляде… неподдельная. Настоящая. Иступленная злоба.       — Цирк, — сказала Чара. — Постановка, — спрыгнула с ящиков. — Пустышка. Ты пустышка. Они пустышки. Все это дружелюбие — на деле ширма. Что под ней? Знаешь?       Я не ответила.       — О-о-о, бедная Фриск, — умильно похлопала ресницами девочка. — Неужели ты повелась на этот старый трюк? Объятия под дождём, обещание вечной дружбы?       Молчание.       — Чем ты обязана своим убийцам? — тише спросила Чара и осела.       Она повторила мои мысли. Слово в слово. Я подошла к ней и села напротив, так что наши лбы почти соприкоснулись. Дождь хлестал по щекам, стекал с шеи под одежду. Стало зябко и неуютно. Но ещё хуже было на сердце. Как бы я ни пыталась отогнать навеянные Чарой переживания, они просачивались глубже и мерзко нашептывали в уши: «Наивная, наивная, наивная».       — Крикни им, что я здесь. Чего молчишь? Язык проглотила?       Я не знала, чего хотела. Один раз почувствовав правоту второй девочки, не могла не думать. Вдруг это уловка? Саша ведь сама говорила. Если бы они не потащились за мной… если бы. А если бы они не приняли меня в свою компанию ещё в первом таймлайне? Всего бы, что происходит, не произошло.       — Ясно, играем в молчанку, — кивнула Чара. — Знаешь, что это за место?       — Что же?       — Понятия не имею. Я много гуляла по Новому Дому… тому Новому Дому. А этот я не узнаю. Вот бы встретить Асгора… он бы все объяснил.       — Он ведь последний у тебя остался, да? — спросила я. — Раз Азриэля и Ториэль нет.       Отведя взгляд, Чара сжала губы в тонкую красную линию, будто смутилась такого вопроса.       — Получается, да, — сказала она. — А тебе-то что за дело?       Пожала плечами. Струи воды неприятно обжигали голову и стекали с волос на лицо. Меня не было рядом, когда умерла Ториэль, чтобы спасти и добиться прощения. И теперь я думала, что испытывает сейчас Чара и испытывала тогда.       — Тебе больно? — я посмотрела на девочку, но упавшие мокрые волосы закрывали ей глаза. Невозможно узнать, какие чувства одолевали её. — Мне сложно понять… тогда, на Геноциде, ты хотела, чтобы я всех убила. Что же изменилось в Коде?       Чара наконец показала своё лицо, бледное и искаженное гневом.       — Я хотела, чтобы ты всех убила? Нет, милочка, это ты хотела всех убить. Потому что тебе было любопытно. Я потом присоединилась к веселью. Ториэль прикончила… ты.       И отвернулась.       Не понимая, что делаю, я встала и протянула Чаре руку. Захотелось пройтись под холодным шквальным ветром, в сверкающих, как стекла, каплях дождя, под крики грозы. Вместе с девочкой, напоминающей меня. Внутри, раздирая красную душу, пробуждалось зло. Оно кидалось на меня и грызло сердце, заставляя страдать от невыносимых воспоминаний.       — Чего? — Чара подняла на меня горящие глаза. — Хочешь, чтобы я тебе пальцы переломала?       — Допустим, — вздохнула я. — Но сначала давай поговорим. Без Саши и Ани. Хорошо?       — Как романтично, — проворчала она и все-таки взяла меня за руку (пальцы её были холодны, точно лёд), встала, стащила с ящиком тяжёлый брезент, и, укрывшись им, пошла из переулка на серый свет. Я шла рядом. Чара ничего мне не дала, чтобы спасти от дождя. А впрочем, зачем?       На сердце было тяжко: как будто на нем повесили убийц, растлителей детей и воров. Лето. Да. Вот что за мысль кружилась на кончике языка. Хочу лета. Хочу выдохнуть запах молодых цветов, почувствовать греющее солнце на красных от жары щеках, снять свитер и дышать полной грудью, чтобы и руки, и живот, и подмышки, и шею обдувал приятный ветерок. Но мы шли под дождём. Я так к нему привыкла, что не заметила, как вода уже струится из штанин и хлюпает в ботинках. Думаю о неслучившемся прошлом, пыли на своих руках, обо всем сделанном и несделанном.       Да. Ториэль убила я. И даже больше! Я убила каждого монстра в Руинах. Убила каждого монстра в Сноудине. Вынуждала убивать Аню и Сашу. Убила и их тоже. А когда никого не осталось… начала заново.       — Ты тоже не была героем, — все же продолжила я.       — И сейчас, — фыркнула Чара.       — Но ты вернулась.       — Ты тоже. Не из-за чувства долга и излишней эмоциональности, как ты, — тут девочка прижалась ко мне, так что я чувствовала её щеку у своего уха. И дыхание, тёплое, контрастирующее с ледяной кожей: — Кстати, а ты зачем?..       Не зная, как объяснить свой поступок, я промолчала. В Коде у меня был ответ и я считала его верным. Сейчас же, после слов Чары, эта уверенность потускнела. Желание, чтобы меня простили и вновь приняли в семью? Достойная наивной глупышки Фриск выдумка!       — Сама же предложила погулять, а теперь молчишь.       — Извини. Задумалась, — стоит, наверное, извиниться перед бывшими врагами и нынешними союзниками. Ведь неизвестно, как все обернётся завтра.       Густой мощный ливень бился о крыши, те, что остались, скапливался в рытвинах и ямах, образуя грязные глубокие озёра и стучался в забитые досками и прикрытые брезентом окна. Альянс по возможности обустроил обездоленных в стенах замка, после нападения на каждом шагу, если вглядываться в серую тьму, можно было увидеть монстра с копьем или мечом. Но ходили не только воины. Иногда встречались и простые жители. Они на нас не смотрели. Видимо, не отличали от других Фриск и Чар. Странно — вроде приятно, что никто не поминает злым словом, а вроде и мерзко, ведь я — одна из множества таких же убийц (потенциальных и реализовавшихся).       Вскоре я заговорила. Известная Чаре история моей жизни поблекла, ибо рассказана была только моими устами, и все же Чара слушала. Постепенно её взгляд смягчился, лицо приобрело расслабленный вид. Почему я рассказала ей? Ответа не находилось. Молчали и чувства и разум. Я рассказала, так как хотела заполнить пустоту, которая повисла между нами, точно тучи над Новым Домом.       — Сколько тебе? — спросила Чара, будто не знала тот забыла. Если честно, теперь и я плохо помнила, поэтому сказала первое, пришедшее на ум:       — Одиннадцать-двенадцать.       — Мне столько же… было, — кивнула она, заметно стиснув зубы — слышался их скрежет, неприятный, натужный. — И с трёх лет ты?..       — Сирота, — глупое, неподходящее слово. Теперь, вернувшись из колыбели Смерти, я много раз переосмысливала свою жизнь. Кто были мои родители? Алкоголики? Возможно. Честные люди, которые погибли по иронии судьбы? Вряд ли. Слишком драматичная история, слишком сказочная и романтичная.       Чара ничего не сказала, а если хотела — нашла причины не говорить. Её истории я не знала. Она скрывала своё прошлое, как занавес артистов театра. Возможно, Чара — демоница, убийца и ужас Подземелья, — всего лишь маска? Кого она считает своей семьей? Асгора, Ториэль и Азриэля или все же людей с Поверхности?       Мы шли и шли, бессмысленно пялясь перед собой и уходя в сердце города. Я продрогла до костей. Чара, пару раз посмотрев на мои страдания, с напускным пренебрежением надела свисающий кусок брезента на мою голову.       А кто семья для меня? Те, кого я никогда не знала, или…       «Ты действительно спрашиваешь об этом?»       Имеет ли смысл вообще думать об этом? Ведь теперь у меня не осталось ни одной семьи. Ториэль и Азриэль мертвы, Асгор пропал без вести. Мои человеческие родители вряд ли когда-нибудь поинтересуются, как там их дочка, оставленная лет семь назад на попечение нянек и смотрителей. У меня не было ровным счётом ничего, что я могла бы назвать домом, и никого, кто мог бы ждать меня в этом доме.       Чара раздражённо пнула валяющуюся на земле железку — кажется, наконечник чьего-то копья.       — Опять у тебя эта жалостливая мордочка, — фыркнула она. — Опять жалеешь себя. Не делай этого. Это глупо.       — Ой, можно подумать, ты лучше, — скривилась я.       — Лучше, — спокойно ответила девочка. — Я никогда не жалела себя из-за того, что умерла. Или того, что стало с моим братом.       Я умолкла. Аргументов больше не было. И мы опять шли в молчании, не зная, как поддержать разговор. Я представляла, как мы сейчас выглядит с высоты птичьего полета: две крохотные фигурки под куском брезента, бредущие по разрушенному серо-фиолетовому городу невесть куда. А совсем неподалёку одна фигурка побольше толкает коляску с ещё одной, пока они ищут нас обеих. Возможно, побаиваются, как бы мы не попали в злые руки или что-то в этом духе. Наверняка тоже нашли какой-то обломок здания и укрываются им от дождя.       — Возвращаться пора, — тихо сказала я. Чара молча кивнула.       И мы повернули назад. Не зря ведь тогда, в Коде, мы сказали двум уставшим и избитым людям «Да».