Часть VI. Глава 29. Болезненная пелена. Аня - Саша
16 ноября 2022 г., 14:00
Наверняка многим из вас покажется, что это глупо. То, что никто из нас не обратился к Core!Фриск раньше. Быть может, если бы мы сделали это, мы бы не понесли столько потерь. Что-то нам удалось бы сохранить. Но в тот момент, когда мы пришли к осознанию этой возможности, у нас не промелькнуло ни единой подобной мысли. Я почувствовала, как все внутри меня сжалось от того, что с помощью этой девочки мы сможем уйти с этого чердака, из этого мира, найти место, где война нас не достанет хотя бы несколько часов…
— Вряд ли она поможет, — тихо сказала Яростная, глядя в пол. — Она ведь нейтрал. А нейтралы принципиальные до чертиков, они ни за что не вмешаются в происходящее, если их не припрут к стенке.
— Но она ведь… помогла вам с Чертовой Дырой, — возразила я. — Значит, ей все-таки было до нас дело.
— Если бы ей было до нас дело, она бы давно помогал нам, — отрезала Саша. — Ты ведь помнишь ее способности. Знаешь, что она все прекрасно видела и слышала, когда умирала Даша, когда ты ушла на битву с Инком, когда на нас обрушились эти ебучие платформы. Она видит нас и сейчас, когда мы разговариваем. Знает, в каком мы состоянии. И ей абсолютно плевать. Верно, Кор?
— Я Фриск. Не Кор.
Удивляться было, собственно говоря, нечему, но мы все равно вздрогнули. Конечно, Кор была здесь. Она была везде. И сейчас она воплотилась перед нами — маленькая монохромная девочка с глубокими черными дырами вместо глаз. Чистенькая и аккуратная, прямо как в день собственной смерти, когда ее сбросили в Ядро.
— О, значит, на это ты еще реагируешь, — едко заметила Саша. Они с Кор виделись впервые, но, видимо, это ее не волновало. Кор стояла, Саша сидела на полу, закрыв ошметки ноги одеялом, неспособная сейчас даже встать, чтобы спорить полноценно. — Имя тебя еще беспокоит, в отличие от чужих жизней.
— Вы все понимаете, что я не могла ничего сделать.
— Ложь, — сплюнула Саша и схватилась за трубу рядом, пытаясь подняться, используя ее как опору. Все ее тело дрожало. — Ты могла сделать дохрена всего. Могла сказать, что Даша умрет. Могла остановить Аню. Могла предупредить нас о Вариэль. Ты видишь время и пространство во всех точках отсчета, но не удосужилась хоть раз использовать это знание на пользу нам.
Девочка выглядела совершенно спокойной, ни единый мускул на ее лице не дрогнул, даже когда Саше наконец удалось встать на одну ногу. Я бы даже сказала, что вид у нее был… скучающий.
— Ты в самом деле думаешь, что я не «помогала» вам из чистого эгоизма? Просто потому что мне было наплевать на вас?
— Иного варианта я пока не вижу.
— Очень глупо, что не видишь. Потому что я, в отличие от вас, вижу начало и конец этого таймлайна, этой истории. И поверьте, если мне нужно что-то сделать, я это делаю. В остальных случаях все, что я беру на себя — это защиту собственной вселенной.
— Ты думаешь, раз Эррора нет, до твоей вселенной Омега никто больше не доберется?
— Доберется. Но пока не добрались, и я ценю это.
— Погоди, — вдруг вмешался Свят. — Ты сказала, что делаешь что-то только тогда, когда это нужно. Ты поэтому сейчас появилась?
Кор повернулась к Святу и улыбнулась уголками губ. Свят шумно выдохнул и удовлетворенно кивнул. Но Саша, видимо, не могла просто так успокоиться. Ее взгляд метался, руки дрожали так сильно, что тряслась труба под ними. Она была готова сказать что-то, но пошатнулась и едва не упала. Ее успел лишь подхватить Морской Санс, осветив всю комнату голубым светом своей магии. Саша на пару мгновений повисла в воздухе и опустилась на пол.
Я стиснула зубы.
— Кажется, ей нужна помощь, — заметила Кор, с интересом наблюдая за ней.
— Верно, — я вдруг поняла, что не хочу, чтобы эта Фриск видела, как мы слабы. Пусть она видит — мы достойны её, мы не настолько жалкие, какими кажемся. Может, наша драка стала ещё одной спичкой из множества упавших в мою грудь. Они выжигали во мне сострадание, доброту, зато укрепляли настойчивость. Некая часть меня, давно потерянная, чуть не заплакала по мне прежней. — Нам всем нужна помощь. Твоя помощь.
— Пожалуйста, — прошептал Святослав. — Мы потеряли слишком многих.
— Ну, я не говорила «Нет», — заметила Фриск. — Как и не говорила, что нужный момент ещё не настал.
— Эй! — окликнула нас Яростная, и я, будто в трансе, повернулась к ней. Она нависала над моей подругой и почему-то не поднимала её. Вместо этого она держала одну лапу на её лбу, а другую — под безвольно свисающей на бок головой. Гнев в красных затуманенных глазах вдруг сменился горечью и усталостью. — У неё жар. Мне кажется… кажется, это все из-за ноги. Она… я думаю, её нужно отрезать.
Её слова донеслись до меня словно издалека. Отрезать ногу? Может, Яростная ошиблась? Да и кому она собирается ногу отрезать, зачем? Потом я поняла, что у меня сердце чуть не выпрыгивает из груди, Кор смотрит на меня, Свята уже нет рядом — он с Яростной и пытается поднять Сашу. Она пришла в себя от одного его касания, попыталась отбиться. Фриск подошла ближе и, не глядя на меня, сказала:
— Я никогда не отказываю в помощи. Я же, в конце концов, не бесчувственное чудовище, — и добавила то, от чего у меня задрожали и вспотели руки. — Я помогла твоей сестре, помогу и тебе. Вот сейчас нужный момент настал.
Закрыла глаза, прислушалась к своему сбившемуся, тяжелому лазанию. Наконец у нас появилось время на скорбь и злость, и я выбрала скорбь. Я подумала о Даше, о тяжести её амулета на своей шее, и о том, как мы общались раньше, до Подземелья. Кор видела все это и ничего не сделала, потому что нужный момент не настал. И кто она после этого? Не бесчувственное чудовище?
— Спасибо. Я ценю это, — собственные слова показались мне чужими, произнесенными чужими устами. А затем, собираясь с мыслями, подошла к друзьям, наклонилась к Саше и спросила: — Как ты?
Она ничего не ответила, только всхлипнула, будто все её тело кололо и рвало изнутри. Ещё не до конца понимая, что происходит, как если бы я вязла в болоте из собственных снов, я положила руку на её лоб и тут же отдернула. Её кожа была бледной, без кровинки, но горела, точно под неё вкололи огонь.
— Пожалуйста, — произнесла Саша, корчась. — Прогоните её. Она меня бесит. Я ненавижу… ненавижу её…
— Сейчас прогоню, — солгала я, обернулась к Фриск, и та исчезла с обещанием во взгляде: я скоро вернусь, не беспокойтесь, теперь я вас не брошу. Саша уставилась в потолок стеклянными глазами, в которых, казалось, не было ничего, кроме муки и, что странно, интереса и спокойствия. Хриплое дыхание, выступивший на щеках пот, красные от слез белки вокруг расширенных зрачков, сжатая в кулак рука в когтях Яростной. Нос, разбитый Блудником, и испачканные в крови губы. Все это наводило ужас, и я убегала от него, пряталась в коконе безразличия и холода.
— Ей нужно отдохнуть, — это сказал Блудник и перевернул девочку, не обращая внимания на протестующие стоны, после чего накрыл пледом. Мы со Святом переглянулись, и я поняла его без всяких слов. — Тссс… все будет хорошо. Эхо, воды. У нас же ещё осталась вода?..
Я отвела Святослава в сторону. Сейчас я могла положиться только на него, как мне казалось, достаточно умного парня, который нередко предлагал толковые идеи. Но сейчас что-то изменилось. Не только потому раньше мы со Святославом не особо ладили и не потому что пару часов назад наши друзья стали нашими врагами. Что-то было в словах Святослава о его амулете. Я пыталась нащупать ответ, но он ускользал. Голова разболелась, и старые, и новые раны заныли.
— Что думаешь? — спросила я, борясь с тошнотой.
— Я ничего не думаю, — сказал он. — Кажется, пора перестать думать и начать действовать.
— Это точно.
Во тьме раздался тихий смешок Оригинального Санса.
— Лучше вам соображать быстрее, — сказал он. — Или мы все умрем.
Я не посмотрела на него, не ответила ему. Что-то во мне надломилось под весом павшей на меня ответственности, и крохотный зелёный огонёк стал жарче, сильнее, но темнее. Я хотела верить Сансу, я хотела, чтобы между нами было все как раньше, и он не страдал в плену у друзей, и его брат ждал его в Сноудине, коротая время за приготовлением спагетти. И теперь я поняла — время сострадания прошло. Зная о том, кем он был все это время, я попыталась вычеркнуть его из своей жизни. Отныне Санса, моего друга, не существовало. Он стал моим врагом.
— У нас будет много работки, — закончил Святослав, отвернулся и собрался уже уйти, когда я схватила его за рукав. Эта мысль не давала мне покоя. Я искала, нет, рыскала, тыкая носом во влажную после дождя землю, тщетно ища чьи-то следы. Подбирая слова, я спросила:
— Ты сказал «Да без моего амулета ты бы точно откинулась». Что это значит?
— То и значит, — нахмурился он. — Я надел на тебя свой амулет, и он придал тебе сил. Кажется, это так работает. Если ты беспокоишься, что это как-то сказалось на мне, то нет, ни капельки. Так что я ни о чем не жалею.
Я задумчиво кивнула и отпустила друга.
Ждать было нельзя. Но мне хотелось, чтобы время замерло, как огонь в янтаре, и позволило мне собраться. Меня трясло. Меня беспокоили мысли, ускользавшие в темноту, стоит только к ним потянуться, и пугает то вспыхивающая, то гаснущая жуткая догадка. Я уперлась рукой в стену, потом лбом, не замечая, как занозы царапают ладонь, и снова закрыла глаза. Я попыталась отсечь себя от внешнего мира — звуков, запахов, обязанностей. Это было похоже на лихорадку.
Амулет Святослава. Он что-то со мной сделал, но что? Я окунулась в то полузабытое чувство смерти, когда я лежала, окружённая призраками, и задавала глупые вопросы. Умру ли я? Умерла ли я? Разумеется. Мое сердце не билось, мой дух рассеялся, как Даша. «Когда я коснулся тебя, то подумал, что трогаю лёд», — сказал Свят. Но почему он сделал это? Точнее, как понял? Саша ему рассказала о наших приключениях в Антипустоте и о том, каким способ выдрала меня из лап Морфея.
Я, Юдина Анна, торжественно обещаю устроить своей сестре достойный выходной в честь праздника. И дырку надо мной в небе, если я нарушу эту клятву.
Живот свернулся тёплым тугим узлом, и я чуть не упала, хватаясь за него и сгибаясь. Тошнота подкатила к горлу и обожгла ротовую полость — язык, десна, нёбо, щеки. Я подумала, что, если открою рот, из меня выйдет горящее вонючее дерьмо. Только я носила все четыре существующих амулета. Саша надела свой оранжевый на меня, спасая от беспробудного сна. Я отобрала зелёный у Даши, так как хотела придать вес своему обещанию. Святослав завёл мое сердце с помощью своего желтого камня. И после этого все они пострадали, были на волоске от смерти или умерли.
Это невозможно. Я ничего толком не знала о работе наших душ, однако была уверена, что они не должны работать вот так. Это странно, это ненормально, это глупо. Почему, если человек делится своей душой, он автоматически жертвует собой? Нет. Так быть не должно. Я видела много всякого, много такого, чего в «Undertale» существовать не должно. Но чтобы мои друзья забрали себе мою смерть? Или… чтобы я забрала их жизнь?
Глаза щипало от слёз. Я не хотела верить, и все же — это слишком точное и жуткое совпадение.
«Господи… Господи…».
— Ань, — я резко обернулась, увидела Восьмирука и стёрла влагу с лица. Слёзы горели на щеках, кусали потрескавшуюся кожу на руках. Я надеялась, Восьмирук не заметил, как я плакала, и принял красные глаза за признак усталости. Он громко сглотнул, попятился и потёр затылок. Как неуверенный в себе мальчишка, хотя ему было уже под тридцатник. — Мне кажется… ну, так сказал Блудник… что тебе стоит вздремнуть. Мол, ближайшие часы будут тяжёлыми и…
Нога. Яростная сказала «Нужно отрезать». Все это моя вина, только моя, и, осознавая это, мне захотелось, чтобы кто-то крепко обнял меня, прижал к груди и прошептал нечто утешительное на ухо. Я бы хотела, чтобы это был папа. Или мама. Кто-угодно, пред кем я не виновата. Я кивнула Восьмируку. Мои движения были дёрганными, будто суставы стали металлическими и покрылись ржавчиной. Я шла, как робот.
***
Что-то кончается, что-то начинается. Откуда бы ни была эта цитата, она мне чертовски нравилась. Новое время, время изменений, пришло. И я лежала, дожидаясь, когда часть меня навсегда отнимут, и я прощалась со своей многострадальной ногой. Я больше не смогу ходить. Не смогу сражаться. Я стану обузой. На этом холодном чердаке все сочилось ядом злобы. Мои друзья, я сама. Было душно от мыслей и тесно от страха перед неизвестным. Мне отрубят ногу без анестезии. Будет много крови. С тяжелым и одновременно пустым сердцем я думала, что, пусть меня окружат знакомые лица, я буду одна. Из сна меня выдернула рука Чары на моей руке. — Не кисни, рыжая, — сказала она. — Могло быть и хуже. Я не хотела ей отвечать. Я готовилась выполнить обещание, данное себе: не кричать, не плакать, не сдаваться. Я пережила слишком много, чтобы умереть при попытке помочь мне. — Тебе лучше? — спросила я из вежливости. — Немного. Горячая еда творит чудеса. — Эй, малышня, — Эхо приблизилась к нам и, кряхтя, бухнулась на пол. В копытцах она держала флягу с водой и платок. — Блудник попросил меня помыть тебе лицо, но предупредил, что ты можешь начать кусаться. Я почти забыла, что Блудник чуть не убил меня, и побои дали о себе знать в тот же миг. Ну и пусть. Они — ничто по сравнению с испытанием, которое мне предстоит совсем скоро. Губа распухла, рассеченная кожа на скуле болезненно зудела. Скоро я совсем перестану обращать внимание на боль. И ещё скорее стану не нужной команде. Об этом я тоже думала. Что такое маленький, уродливый человечек без ноги и суперсил рядом с монстрами и людьми, на которых возложена миссия по спасению миров? Именно. Такое же ничто, как побои Блудника. Я дала Эхо приблизиться к себе и спросила: — Как ты? — Держусь, — лаконичный ответ. Чара пододвинулась к ней. — Важно помнить, — сказала она. — Что нам все по плечу. — Когда ты стала такой оптимисткой? — удивилась я. — Вроде ж недавно ты была демоном, худшим из всех. — Ну, меня спасли божественная собака, кошка-воительница, лосиха-лесбиянка и твой друг-красавчик, так что я, ммм, пересмотрела свои взгляды на мир. Я искренне улыбнулась. Это не меняло то, что между нами смерть Фриск, взаимное убийство и много непонимания. Мы были не друзьями, а партнерами, скреплённые жутким договором. И теперь, после долгих раздумий, я поняла, как дорого мне придётся заплатить за её присоединение к команде. А ещё я чувствовала, как расцветает в сердце радость от слов Чары. Странно, почему именно она поддерживала меня, и приятно. Гастер и Восьмирук уходили и возвращались. Когда они появлялись, на чердаке становилось больше вещей: пила, бинты, ремни, доски, ром, иголки и нитки… я смотрела на эти предметы и старалась ничего не чувствовать, как когда я несла Аню по коридорам замка, превратить сердце в камень, себя — в стороннего наблюдателя. Будто это не мое тело будут резать. Будто все это происходит не со мной. Я мечтала что-то написать или даже спеть, лишь бы сбросить с себя страхи и печали. Иногда они загорались гневом, как подожженный бензин, и мне хотелось что-то сломать. Всего этого я была лишена. Зато было воображение, и я воображала. Ничего этого не случилось. Мы с Аней успешно отправили остатки Альянса в Чёртову Дыру и покинули Новый Дом тихо и незаметно. По пути мы много говорили, и я слушала Аню, как никого до этого не слушала, то есть, как если бы я имела отношение к её проблемам и могла их решить. Она рассказала о том, что скучает по Даше, и я сказала, что понимаю её, ведь Даша была дорога нам всем. Мы провели ночь у костра, распевая похабные песенки, которым научил нас Белый Волк, затем Аня вспомнила о моем амулете, достала из кармана и вручила мне. Наутро наш путь продолжился. Сердце пело, как мой голос ночью, только без низких нот и внезапного хохота посреди куплета. Это была нежная, робкая песня. К полудню мы настигли бы Водопада, чудом нашли друзей, в числе которых серьезно пострадавший, но живой Пернатка. Мы отправились в Чёртову Дыру, не боясь того, что Вариэль и там нас достанет, извинились перед Лохматиком и Крисом, побродили по знакомым тропам. Затем мы с Аней снова развели костер, только тот был синим, и у нас была бутылка чего-то крепкого, веселящего. Мы плясали и перепрыгивали через пламя, а потом объелись плодов сливовых деревьев, мною наколдованных, и улеглись спать. Аня отдавала мне своё тепло, обнимая со спины, и взамен я охраняла её от плохих снов. Я открыла глаза, тьма развеялась, и я оказалась на чердаке, заваленном вещами, нужными для операции. Все собравшиеся были моими друзьями, я их любила, но не чувствовала к ним теплоты и они не чувствовали её ко мне. Я смотрела на прислонившуюся к сундуку Аню, которая поджала под себя колени и старалась заснуть. Рядом закашляла Чара. Блудник смотрел словно сквозь стену, думая о Пернатке. Эхо смотрела словно сквозь стену, думая о Маске, и я добавила к своей прекрасной фантазии момент, где мы с Аней садимся перед барной стойкой, и пара лосих спрашивает, как прошёл наш день, и не-погибшая Маска шлепает Эхо полотенцем, когда та достаёт при нас сигарету. Оригинальный Санс не шевелился, наверное, притворялся мертвым. Белый Волк тихо о чем-то говорил со Святославом и Яростной. Аня медленно повернула голову в мою сторону, и наши взгляды встретились. Мне казалось, она хочет встать, подойти ко мне и поговорить, может, о том, что меня ждёт. Но тут же появилось грязно-белое облако, загородив меня собой. Мех Тоби Фокса был также ужасен, как мои волосы, спутанные и потерявшие цвет. Язык вываливался изо рта. Поникший хвост трясся. Он долго молчал, и я, безразличная ко всему, смотрела на него. — Мы все с тобой, — сперва я решила, что ослышалась. — Нужно просто… побольше выпить, вот. Для храбрости. — Я и так храбрая, — верно, я храбрая, ведь иначе огненно-оранжевый амулет не выбрал бы меня. Я прошла через пытки Азриэля и Флауи. Что мне ампутация ноги? Нужно просто вспомнить, каково было тогда, и нынешняя боль поблекнет. Нет страху. Я видела Смерть в лицо, видела смерть друзей, горела, захлёбывалась собственной кровью, превращалась в пепел и чувствовала, как поворачивается нож в моей груди. После такого страх исчезает, и остаётся безразличие или рождается храбрость. — Знаю, — согласился Тоби. — Но тебе, да и нам всем, скоро потребуется её столько, сколько не бывает у обычных людей, — с этими словами он отошёл к Чаре, упал возле её груди и свернулся мягким комочком. Тогда, глядя на него, мне вдруг расхотелось быть бесполезной. Я буду одноногой калекой с острым мечом и крутым нравом. Я буду сражаться наравне со всеми и стану по-настоящему злой, какой, надеюсь, никогда не была. Буду скалиться, рычать и огрызаться, как было сегодня при встрече с Кор. Но не несчастной, бессмысленной, как книга с пустыми страницами. …что такое отвага и насколько тонка грань между нею, глупостью и злобой? Кто я, злая или глупая? Шаг первый. Шаг второй, точнее, прыжок. Святослав вёл меня к столу, путь к которому должен был занять секунды три, а растянутся на всю вечность. И в течение этой вечности я рассуждала, кто я и какова природа моей души. Стою ли я на границе между этими понятиями или точно на одном из них? Мы добрели. Я легла, вернее, села на стол. Блудник протянул мне бутылку рома и произнёс с натянутой улыбкой на губах: — До дна. Когда я вернула ему пустую бутылку, все тревоги ушли, и я без ужаса взглянула на свою изувеченную конечность. Нога как нога, она моя, но она не я. Через секунду мне уже стало весело, и я слишком резко, чуть не сломав шею, откинула голову на расстеленное подо мной одеяло. Я улыбнулась, хмыкнула. Чтобы я не дёргалась, мои руки и живую ногу зафиксировали ремнями, а больную стянули выше колена, чтобы минимизировать потерю крови. «Хотя её все равно будет охренеть много», — подумала я весело. Аня прошлась пальцами (которые показались мне холодными) по моей ноге и сказала со знанием дела, что нужно резать здесь-то и так-то. Мне вспомнилось, как она направляла меня в медицинских вопросах. Реальная Лаборатория. Химические ожоги. Решимость. Гастер. Вероятно, учёный думал о том же самом, возразив Ане и назвав её дилетантом. — А кто резать-то будет? Ты что ли? — Нет! — заспорил Гастер. — Она может криво распилить кость, и тогда крошено попадёт в мышцу, или её рука дрогнет и… Я вздрогнула не от холода, а от тепла в животе. В голове, казалось, просветлело. — Я хочу, чтобы это была Аня, — подала я голос. — Она ничего не знает в технике ампутации, Саш. Одна ошибка, и все может пойти не так. Мне было все равно, и я была уверена в своём решении. Я замотала головой, сказала ещё раз, чтобы Гастер понял меня, потому что мы, вероятно, говорили на разных языках — он на языке науки, я на языке фактов: — Я хочу, чтобы это была Аня, потому что только Ане я доверю делить себя на куски и потому что только Аня может это сделать, — я была упёрта, как баран, и не видела дыр в этой логике. На самом деле мне стало любопытно, как это — если ампутировать мою конечность будет человек, которому я верю больше, чем себе, которого знаю слишком долго и люблю сильнее любого другого. Новый необычный, невиданный род близости, когда есть два знающих друг друга, как облупленных, человека, и один лежит, а другой рубит. Я отпустила мысль в свободный полёт. Теперь я была по-настоящему честна с собой и могла ответить на все вопросы, даже слишком личные и страшные. Я не храбрый, я злой человек, и не менее странно было осознавать следующее: если бы я дала себе волю, то была бы ещё злее. — Рубите! — подвела я черту. — Господи, да ты пьяна в стельку, — буркнула Аня. Затем обратила внимание на Блудника, который уже поднял пилу — серебристую, кое-как отполированную, и все равно с ржавыми островками и потертостями. Она напоминала здоровенный кухонный нож с зазубринами, только с загнутой рукоятью и отверстием для пальцев. Трезвого человека вид такого оружия бросил бы в дрожь и, может, вызвал сердечный приступ, но, так как была навеселе, я видела в ней скорее решение своих проблем, нежели ещё одну проблему. — Я не буду резать. Думаю, я просто не смогу. — Ну Аня! — взмолилась я. — Тогда как и договаривались, — сказала Яростная. — Гас, Блу, жгите. Чара сжала мою руку лишь на мгновение. Святослав запустил пальцы в мои немытые волосы и произнёс: — Пожалуйста, только не умирай. Я идиотски улыбнулась. — Великий Морковкогрив, если не Аня, то ты должен резать. Ты же целитель. — Только в твоих больных фантазиях. Белый Волк засунул последний ремень мне в рот и попросил не выплевывать. Я кивнула, мол, не беспокойся, дружище, я вас не подведу, я больше не Дискорт, доставлявший тебе сплошные проблемы. Ремень на вкус был жестким, жгуче горьким, мне почему-то подумалось, что он был как бензин, хотя я никогда не пробовала бензин. Каждая мышца тела напряглась, предчувствуя боль, и только мой разум оставался спокоен. Святослава скоро могло стошнить. Его всего потряхивало, и лицо позеленело, как перед рвотой. Либо представлял, как меня будут резать, либо что-то ещё, не менее отвратительное. Аня так и не подошла ко мне, только посматривала из тени с видом человека, который в чем-то сильно провинился и наказывал себя за это. Моему пьяному сознанию показалось, что это круто — быть настолько виноватым, что тебя не тревожит скорая ампутация чьей-то ноги. Будь я на её месте, даже радовалась: меня не терзают страхи, вместо них — вина непонятно за что. Гастер слился с Блудником, и холодный металл обжег мою кожу. Я чувствовала эти зазубрины и жуткую ржавчину. Дыхание перехватило, кусок мертвой плоти отозвался эхом былых ощущений, которые получала лишь живая кожа при контакте с чем-то настолько необычным на ощупь, как пила, которая сейчас тебе кое-что отрежет. Блудник или Гастер, кто-то из них посмотрел на меня с вопросом: «Ты готова?», и я кивнула, считая, что и без амулета сверну горы, и без меча сражу толпы врагов. Но ром словно испарился из моей крови, Святослав убежал, зажимая обеими руками рот, Аня зажмурилась, и Яростная вылупила глаза, как могут только глубоко шокированные кошки, когда… В общем, это было больно, настолько больно, что даже в бессознательном состоянии до меня доносилась эта боль. И когда моя нога больше не была моей и упала на пол, когда из меня потекла кровь и я проснулась, окружённая собственным приглушённым воплем и холодным жаром, было больно. Возможно, она, боль, преследовала бы меня и после смерти. Если бы я, разумеется, умерла в тот день.
