Часть VI. Глава 27. Надежда. Саша - Аня
12 ноября 2022 г., 14:00
Много лет назад Яростная считала себя достойной героической судьбы. Теперь, оказавшись на войне хуже всех предыдущих, когда смерть неумолимо несётся в толпу и отбирает жизни, не различая, кто стар, кто молод, кто виноват, а кто вовсе не при делах, Яростная поняла — ничто не упадёт ей в лапы, кроме пыли и крови. Чертова Дыра казалась клоакой, теперь — домом, по которому ноет сердце. Перспектива завести выводок детей — невозможной и отвратительной, но вот, совсем не героическая судьба предоставила ей четырёх безмозглых подростков. Она идёт, сбивая лапы об острые камни, без оружия, без друзей, никем не понятая, съедаемая чувством вины. Она не главный герой своей истории. Она просто делает то, что должна.
Когда на фоне алого, как кровь, неба огненного, душного Хотленда показались башни дворца, сердце екнуло. Обессиленные лапы двигались вопреки всему, легкие дышали, будто назло всему миру. Яростная шла в Новый Дом и старалась не думать, что своим исчезновением подвела Блудника. Он хороший друг, он поймёт. Не самое лучшее время думать о собственных нуждах, понимала Яростная, но когда ещё представится возможность? Когда они закономерно проиграют в битве с Вариэль, у которой все ходы продуманы наперёд? Нет уж. Яростная сделает, что задумала, найдёт Лохматика и… дальше она не заглядывала.
Украв у кого-то плащ и накинув на себя, кошка вошла в открытые ворота крепостной стены и влилась в редкий, дырявый, как сито, поток. Проблема голода, разруха, растоптанная инфраструктура — все это бросалось в глаза и навевало то самое чувство вины. Она участвовала во всем этом. Она виновата. А потом подняла глаза вверх, к некогда сверкающим остроконечным шпилям. Рваные флаги давно сняли, гобелены сдёрнуты, и вместо них — только голые стены. Разбитые окна, осыпавшаяся кладка… И бой на платформах с порталами. Никаких толп зрителей, только крики, ужас, желание поскорее убраться из этого проклятого города. Никакой полиции, собранной Инком, никакого Альянса.
Яростная наконец поняла, что ещё её преследовало — предчувствие беды, тьма в сгустившемся ночном воздухе. Да, было темно, но горели луна, звезды и порталы, и все же Яростной казалось, что она ослепла.
Она бросилась вперёд, расталкивая монстров и людей. Бой в замке. Бездействие властей. Вариэль. Мятеж. Яростная опоздала, Яростная тупая, раз думала, что успеет, хотя она сама убеждала Блудника, что идти нужно сейчас. Яростная не могла никого разглядеть, свет и тень мешались в причудливом танце, закрывая поле битвы полупрозрачными ночными крыльями. Она была уверена, там Лохматик и их друзья, ей казалось, что она видит их. Он машет топором, как заведённый. Малюсенькие чёрные фигурки бегут друг на друга, разлетаются, как кегли, и дерутся. Другие фигурки бегут прочь, к порталу, меняющему цвет чаще остальных, искрящемуся, как бенгальский огонь.
Яростная вдруг поняла, что счастлива. Она хотела выкрикнуть имя Лохматика, но оно застряло в горле, стоило лишь обратить внимание на остальных. Она узнала Ocean! Санса, сестру Даши, Аню, услышала рев гастер-бластеров…
Затем платформа накренилась, и огромная трещина промчалась под ней. И тогда кто-то закричал:
— Вон отсюда!
Все кинулись врассыпную, и Яростная не устояла под их натиском, запуталась в плаще, получила локтем в грудь и упала.
И расколовшийся на куски металлический круг, державшиеся в воздухе, потерял свою магию.
Лишь часть обломков ей удалось захватить в лапы Силы — такой могущественной, безграничной, но в исполнении Яростной неумелой, либо слабой, либо разрешительной. Она могла прийти внезапно и схлынуть, когда была так нужна. Бывало, звезды сходились, и её поток рвался из Яростной, уничтожая, обращая в труху, и в такие кошмарные моменты она забыла о друзьях, которых могла убить, и о себе.
Сила уничтожила катапульты. Сила позволила победить Мглистого в честном бою на Грибных пустошах. Но она не остановила летящие вниз куски металла, только несколько из них. Один, будто сошедший с рельс локомотив, проехался по строительным лесам и едва восстановленным красным крышам домов, второй — врезался в усеянную выбоинами мостовую, отскочил и снес верхние этажи близстоящей лавки кожевника. Посыпались мечи, огромные кости, детали брони. Стена осыпалась желтоватой пылью и увесистыми кусками кирпича.
Когда Яростная взглянула на небо, там все ещё были звезды настолько нереальные, что на мгновение показалось, будто она застряла в какой-то дешёвой симуляции реальности. Сила покинула её, окоченели мышцы, мех, казалось, побледнел. Пустота в груди, боль в рёбрах — вот цена, которую ей приходилось платить, и иногда она доводила до состояния, граничащего со смертью. Но сейчас Яростной было плевать. Как если бы все было в порядке, она вскочила, ноги подкосились, но она не упала, устояла, пошла…
Монстры носились, пинались. Наверное, они хотели остановить Яростную, которая, будто одержимая, ковыляла к груде обломков. Лохматика там не было, зато были те, о ком Яростная решила не думать, как не думала о Пернатке, Блуднике, Святе и остальной группе в Водопаде. Дети, которые ей доверились. Яростная брела вперёд, вперёд, чётче яви видя, что натворила, впервые подумав исключительно о себе.
Она подумала о Даше, и скорбь затопила её мысли.
Кто-то встал перед ней, что-то сказал приказным тоном, и Яростная, сама не зная, как так получилось, отшвырнула его силой мысли. Она подошла к завалам и прикоснулась грубыми подушечками лап к каменно-металлической груде. Ещё кто-то подошёл, и, будто в трансе, Яростная посмотрела на него. Горбатая фигура намного выше её, скрытая с ног до головы темно-синим плащом. Из-под капюшона показалось множество глаз и жесткая коричневая шерсть, лицо Восьмирука, но какого-то странного. Он двигался, даже кивал заторможенно, как если бы он был куклой на ниточках.
А потом они стали копать.
При этом Яростная зарыла Силу как можно глубже.
***
Я должна была радоваться, ведь мы победили и почти всех спасли. Ключевое слово «почти». Будто все, за что бы я ни взялась, обязано пойти не по плану. Я спасла Аню. Я победила монстров, встретившихся мне на пути, Horror! Сансу, этому бессмертному ублюдку, и вовсе отсекла обе ноги и всадила кинжал в глазницу. Я запустила портал. Я чувствовала, как монстры Чертовой Дыры возвращаются на Родину и несут с собой остальных. А потом я поняла, что Хоррор все ещё жив, другие два Санса отказались уходить, Аня проснулась и вступила в схватку, хотя я просила Стража приглядывать за ней до момента, пока я не позволю ему уйти, и все рухнуло. Обломки костей, вольфрама и грунта обездвижили мои ноги. Я лежала на животе, прижимаясь грудью к земле, и каждый вздох давался мне трудно, будто я только и делала, что думала о дыхании. Постепенно, несмотря на охвативший меня ужас, я начала понимать, что произошло. Я летела во мраке, и кто-то остановил мое падание, но ненадолго. Одна моя нога оказалась выше, чем голова, в которой гудело и горело. Под волосами, присыпанная пылью, копилась кровь и медленным ручейком стекала по моей щеке. Я потянулась вверх, чтобы ощупать пальцами прижавший меня груз, но не смогла подняться. Казалось, если я сделаю это, мои легкие разорвёт. Я напрягла мышцы живота, попробовала по-другому, но резкая боль в спине заставила передумать. Я дала шанс тем друзьям, кому посчастливилось встретиться с нами. И все. Это я столкнула Аню, и мы полетели, это она поймала нас и звала тогда: «Санс!». Не важно, кого, ибо обоих скрыло облаком. Я одеревенело замерла, глядя в темноту. Наверное, бывает и так. Я рискнула — и оглушительно, с треском проиграла. Это неправильно. Я не должна быть здесь, под завалами, одинокая и сломленная. Неправильно, что я потеряла свой амулет, подвела Аню, лишилась лучшего друга, и все это за какие-то два-три дня. Об этом я думала первые минут тридцать после падения и удивления, ведь я не потеряла сознание. Потом я перестала грустить и разозлилась. Напряжение в горле, будто ком, не спадало, резь в желудке, вызванная либо голодом, либо тем, что у меня продырявлен живот, выжимала слёзы. Но я не плакала. Каждая секунда воспринималась, как вечность, собранная из боли и усталости. Я могла надеяться, что боги смилостивятся и подарят мне сон, который избавил бы меня от страданий на какой-то время. О, теперь чувство времени вернулось, стало острым, как никогда раньше. Мне казалось, я слышу тиканье часовых стрелок и вкус улетающих мгновений. — Саша? — голос… мое сердце нежно сжалось и тут же забилось вновь. Я нашла в себе силы поднять голову и ответить в сумрак: — Аня! Я видела только её безликий силуэт и слабое свечение амулета. Она подползала ко мне, так как «потолок» был слишком низким, и нащупала мою руку. Её ладонь была на удивление теплой, несмотря на мороз, липкой и грязной. Я сжала её, едва дыша от облегчения. — Ты в порядке? Где скелеты? — спросила я. — Ты можешь выбраться? Аня промолчала. Я засомневалась, что это она, пусть это было глупо. Она бы сразу заговорила, почему-то думала я. А сейчас Аня странно кашляла, молчала и лишь потом пространно ответила: — Я не знаю. Вторая струйка, выступившая из пореза, который щипал так, будто по нему прошлись ядовитой иглой, потекла по лбу, закапала на глаза, обожгла веки, запуталась в ресницах. Ком в горле перевернулся, боль в животе поднялась, наполняя рот кровью. Тело жило своей гаснущей жизнью, переваривая боль и снося весь навалившийся на него стресс. Казалось, хуже быть не могло. Я позволила мысли изведать все мои травмы, и мне не понравилось то, что я узнала. Ранее вывихнутую ступню размозжило, так что я чувствовала каждый осколок кости, вонзённый в смятую плоть. В спине, точнее, в пояснице разверзся настоящий холодный пожар, и я поняла, что почти не чувствую вторую ногу. Плечо скрипело, когда я пыталась пошевелить рукой. Шея… голова… будто между ними просверлили дыру и вбили кривой ржавый гвоздь. Ладонь… я чувствовала рваную рану, идущую по линии жизни, и трещину в хрупкой кости. Одним словом — кусок мяса, ещё способный что-то ощущать. — Где ты чувствуешь боль? — вдохнула поглубже и затаила дыхание, собирая силы. — Ключица. Бедро. Почему-то ухо. — Ушибы или?.. — Скорее да, — Аня пожала плечами. — Разве что колено саднит, будто я содрала на нем кожу до мяса, и запястье ноет вместе с пальцами. И щека… и бровь… Я напрягла зрение. Глубоко в бровь ей вонзился осколок чего-то серебристого, и от вида этой картины меня чуть не стошнило. В нашу крохотную могилку проникал лишь тонкий луч луны. Он бил из проёма между камнями и разрисовал белую линию на каменном крошеве, четко разделяя место, где лежала я, и где скукожилась Аня. Я надеялась на малейшее колебание, что на одно мгновение этот свет истлеет и снова придёт, и откуда-то сверху донесутся голоса. Я представляла, как перевернусь и уставлюсь в небо, на котором звёзд будет больше, чем лоскутов темноты, в общем, как на щедро посыпанном блёстками портрете. Вкушу свежий ночной воздух, стану самим дыханием, ведь я не представляла наслаждения лучше, чем дышать полной грудью. Аня пыталась поднырнуть под камни, хотя бы руки просунуть, и, напрягаясь до посинения, надеялась приподнять многотонный мусор, который рухнул на меня. Она делала несколько таких попыток, после чего сдалась и уткнулась щекой в грязь. — Ты можешь… — заговорила я. — Использовать Настойчивость. — Как бы я ни хотела, — ответила Аня. — Это может сделать только хуже. Если уж и выкапывать нас, то только снаружи. А мы внутри. И, если действовать неосторожно, нас раздавит окончательно. Я обещала себе не киснуть и отогнала отчаяние всеми светлыми воспоминаниями, мечтами и надеждами. Но помогла мне злость. Очищающим огнём она прошлась по моей душе, обращая в пепел сомнения и страх, наполнила вены силой, благодаря которой мне удалось сжать несчастные пальцы в кулак. Я смотрела в темноту, безрезультатно усмиряя внутреннюю бурю. Нет! Мы не умрем! Нас вытащат или мы сами себя спасём! Я попыталась выровнять дыхание и найти свет в сердце. Моя жизнь? Плевать. Отомстить за убитых? Обязательно. Сохранить то, что имеем? Любой ценой. Это сейчас важно. — Извини, — застыдилась я. — За что? — послышался голос из черноты. — Я опять думала о себе. — Я тоже, так что… все нормально. От её слов стало чуть-чуть лучше. Вымучила из себя улыбку, прочистила горло и собиралась уже что-то сказать, но не придумала что. Что угодно, лишь бы заполнить тишину. Если долго молчать, можно подумать, что мы в склепе. Шорох вывел меня из сонной задумчивости. Аня, кряхтя, перевернулась на спину и уткнулась ладонями в нависшую над нами тяжёлую смерть. Я прикинула, как все это выглядит со стороны. Наверное, как одна из тех куч кирпичей, когда экскаватор-драглайн, размахиваясь гирей, сносит очередной дом. Аня надавила. Где-то вверху что-то треснуло, ещё выше — грохнуло, как таран о железные ворота. Она перевернулась обратно на живот и неловко прокашлялась. — Это было глупо. — О да, — согласилась я. Прошло какое-то время. Может, долгое, может, короткое. В темноте следишь не за часами, а за тем, насколько усиливаются боль, жажда и голод. Иногда я ёрзала, надеясь снизить нагрузку на отдельные участки тела, чесала в затылке, где зудело. Двигала ещё подвижной рукой. Перебирала пальцами. Думала о Яростной, о Чаре с Тоби, о Блуднике. Удалось ли им спастись или это так — мгновенный проблеск надежды, даже когда знаешь, что вся она лжива? Аня придвинулась ко мне ближе и закрыла глаза. Боль в ноге усиливалась толчками в такт биению сердца. «Отдохни», — требовала эта боль. Я не могла себе этого позволить. Чтобы поспать, мне нужно хотя бы избавиться от того, что болит. Я хотела выбраться, чтобы помочь Ане искать выход. Но это было невозможно. Аня шмыгнула носом, думая, что я не заметила, и я сделала вид, будто так и есть, и в моих глазах она все ещё бесстрашная и готовая к любым трудностям. — Санс! — позвала я. — Санс номер два! — Они не отвечали. Наверное, они уже стали прахом, — сказала подруга. — Но нельзя отчаиваться, верно? Я была с ней согласна. Затем Аня собралась поменять положение, но в остановила её. Мне хотелось хоть чем-то занять руки, хоть как-нибудь показать свою полезность. — Наклонись поближе, — попросила я, и Аня сделала, как я просила. Чужие волосы защекотали лицо, и я чуть не отшатнулась. И не смотрела в глаза, хотя очень-очень хотела, может, даже сильнее, чем увидеть солнце, потому что солнце недосягаемо, а глаза, полные живого блеска, здесь и сейчас. Я быстро нашла этот маленький металлический брусок и выдернула, пока Аня не опомнилась. Как ни странно, мне не врезали. Аня фактически подпрыгнула, если можно подпрыгнуть в тесноте, и взвыла. — Лучше? — мой голос звучал бесцветно. — Зараза! Я хмыкнула, положила вынутый кусочек, красный и только на конце такой же серебристый, и стала катать по земле, наблюдая, как пыль липнет к крови. Она вытерла бровь, попыталась выпрямиться, как это возможно, и размяла ноги. Я наблюдала за её едва ли не призрачным тёмным силуэтом и поняла, что вижу, как меняется её лицо. Кажется, Аня собиралась о чем-то сообщить, о чем-то важном и совсем неуместном в нынешней ситуации. Я видела, как в её глазах тлеют страх и неуверенность. Наконец она нашла подходящую позу и, можно сказать, присела (я услышала, как трещат её кости, и поморщилась). Я не представляла, остались ли темы, на которые мы не говорили, и потому ждала. Но Аня молчала, все ещё неуверенная. — Мне кажется, это не обязательно, — сказала я. — Если это… ну… больная тема… — Больная тема? — она не сразу сообразила. — Твой… транс, не знаю, — когда я сказала это, то поняла, о чем Аня хочет поговорить. Будто это имело значение. Будто все, ушедшее в прошлое, значило больше не свершившегося будущего. — Нет, это не совсем то. Я… кхм, — она отвернулась, вздохнула и быстро произнесла: — В тот момент мне снилась Мика, и она мне показала кое-что. — О. Я сжала губы. Пусть Мика мне не нравилась из-за того, как глубоко проросла в сердце Ани, и раздражала одним своим видом и упоминанием, я понимала, что очень часто именно её советы спасали нам жизнь. Ещё я обижалась от того, что призрак пришёл к Ане, а ко мне мой Джейсон — нет. Будто я подвела его, и теперь он не желает со мной знаться. — И что она показала? Аня уставилась вперёд безжизненным, стеклянным взглядом. Я видела, как она стискивает пальцы на ободранной коленке, будто хочет вырвать из себя очаг боли, слышала, как учащается её дыхание. Она видела нечто ужасное. Мика показала ей будущее, бесцеремонно и без прикрас, а потом исчезла, как если бы показанное её не касалось, догадалась я. — Она показала мне то, что ещё не произошло, но может произойти, если мы не остановим это, — прохрипела Аня. — Вариэль что-то учудит? — Хуже, — и она пересказала мне свой сон: облако тьмы, призраки Антипустоты, лязг мечей, разносящийся над Поверхностью громким эхом, пламя и смерть. Она говорила сначала без эмоций, а потом её голос, как натянутая струна, начал ломаться, надрывно подвывая. В нем были истерика и металл, страх и боль. — Там были все… Крис, Лансер, Блудник, Яростная, Санс… все. Вообще. Монстры и люди Мультивселенной собрались, чтобы дать отпор. Горели факела, и лилась кровь, и… — Аня вздрогнула и закончила: — Они все погибли. — А мы? — почему-то мне стало это важно. — Одними из последних. Значит, мы сидим здесь, пока вторжение Антипустоты все ближе. Круто. Я бы рассмеялась, будь у меня силы. Но вместо этого я решила подумать. Мне страшно? Я прислушалась к тому, что говорило мое сердце, и поняла, что здесь, под завалами, нет страха перед проблемами, ждущими в мире света. Почему, вернее, как это случится? Кто откроет портал? Тоби Фокс? Зачем ему? Эррор выберется из петли? Слишком невозможным казался такой исход. Аня молчала, и я застыдилась, что ничего толком не ответила. Не ссы, все будет пучком! Раньше я бы так и сказала, ведь верила в нерушимость мира, как в то, что я существую. А теперь я была не уверена, выживу ли. Видения Мики обычно сбывались, и это только сгущало краски. Мы спасли друзей, но они все равно умрут. Мы выжили там и одолели Эррора и Инка! Зато теперь, отыграв своё, лежим в грязи, подранные, как уличные шавки, побеждённые какой-то козой. Вот насколько все может измениться! Это тоже не важно. Здесь, сейчас, вот оно, важное. Выбраться — пусть моей ноге крышка и, видимо, спине. Поддержать Аню, и не важно, какими способами — оплеухами, жаркими обещаниями спасти её, если потребуется, быть рядом несмотря ни на что. — Бойся, хранитель, двуликую тварь… — сорвалось с её уст. — Что? — Мика, — Аня посмотрела на меня. — Так Мика сказала. Бойся, хранитель, двуликую тварь. Бойся, ибо Буря Мечей грядёт. — Класс, у дня нашей смерти даже название есть. В её глазах засветилась надежда и без моих усилий. — Шут тоже кое-что сказал, — вспомнила она. — Пока ты держала портал, он сказал что-то вроде: ты веришь в поражение, и твое смирение его делает реальным, если я правильно поняла. Может, он прав? — и… улыбнулась, как, я боялась, никто из нас уже не улыбнётся. Она фыркнула, подняла голову и откинула заново на грудь. Видимо, плоть вспомнила о ещё одном ушибе. — Шут верит, что судьбы можно избежать. Странно. Я должна была радоваться, нет, ликовать, ведь Аня, едва приуныв, тотчас нашла в себе отвагу гордо поднять голову и поверить в невозможное. Но мое сердце на это отозвалось болью, ведь надежда в её взгляде была жалкой. Избежать судьбы в мире, где все предопределено? Где наши усилия спасти монстров от Геноцида закончились ни чем, и Фриск все равно всех убила? Где случилась битва на Поверхности, предсказанная Микой? Да что этот Шут вообще понимает? Откуда он знает? И знал ли? Но Аня смотрела в этот низкий потолок, на этот единственный лунный лучик, и на меня сквозь мрак с такой верой! Живот связало узлом, когда я представила, что могу лишить её и этих крох. Неужели Ане остаётся только вера в слова, пусть нашего, но какого-то незнакомого странного монстра? Вера в чудо, вера в перезапуск и воскрешение… о Боже. Я поняла. «А что у нас осталось, кроме веры, Саша?». — Ну что ж, — я изобразила улыбку. — Не теряем решимости? — Не теряем.***
Это был великолепный сон. Я улыбалась, пребывая в нем, и чувствовала, как моя душа наполняется покоем. Были четыре человека, а может, пять, шесть, семь. Чара, Фриск и Крис периодически появлялись и исчезали, как глюки. Но неизменным были я, Саша, Святослав и Даша. Мы переходили широкий пруд по мосту, типичному такому мостику — низенькому, из досок, который обычно перекидывают через ручьи. Мы шли. За нами следовали весёлый весенний ветерок и запахи распустившихся цветов. Было много света, играющего на зарослях вокруг берега, и почему-то в воде плыл наш кот Пеннивайз и человеческим голосом пел «Медведь и прекрасная дева». Мы танцевали. Даша странно двигала телом, запрокидывая голову со своим великолепным каре; Святослав, будто в ушах у него звучал джаз, чуть поджал колени и щёлкал пальцами; Саша подпрыгивала высоко-высокого, полнимая руки и подставляя ветру лицо и свои рыжие, рыжее пламени, волосы; а я позволяла себе только немного качать головой в такт пению кота да топать пяткой. Но потом сон превратился в кошмар. Я стёрла выступившую на носу кровь, удивленная, ведь с сосудами и мозгом у меня полный порядок, прикоснулась пальцами к бордовой струйке и поняла кое-что. Я уставилась на свои руки, блестящие, как от глянца, и до самых запястий в крови. — Что ты наделала? Я резко обернулась, чтобы спросить друзей, видят ли они то же, но они исчезли, будто их никогда не было на том мосту. Вместо них остались лишь пустующие места, обдуваемые холодным, совсем не радостным ветром, и мне показалось что-то мертвое в том, как застыла пустота на месте моих друзей. — Что. Ты. Наделала? Небо заволокло тучами. Окровавленными руками я схватилась за ограждение, посмотрела в воду и нашла только плавающий кошачий труп. Я проснулась, подскочив от неожиданности. Передо мной стояла Жрица и указывала в просвет между камнями. Я была в пещере, нет, все же в завалах, но здесь не было Саши. Я продолжала спать и потому решила, что лучше без вопросов последовать за Жрицей. Мертвой версией взрослой меня, идеальной во всех отношениях. Я смотрела на её воинский профиль, на сухую, можно сказать, трупную кожу и в живые ясные глаза. — Идём со мной, Аня. Вы должны вспомнить, — она протянула мне руку, и я приняла её. Жрица сжала мое запястье и повела вперёд, к тому свету, как безвольную куклу. — Ты же не сон? — спросила я. — Если так посмотреть, то самый реальный сон из всех. Сияние, белое, как снег, привело нас в третий сон. Он был чёрным и пустым, в нем не было звуков, не было запаха. Я держалась за Жрицу, боясь, что упаду в развернувшуюся подо мной темноту. Сердце учащенно забилось. Я вспомнила своё самое кошмарное путешествие и теперь зажмурилась, прогоняя образы ошибочных существ прочь. — Смотри. Смотри! — Жрица так произнесла это, что я тут же открыла глаза. Вы должны вспомнить, сказала она, и я поняла, почему. Перед глазами поплыло, это слёзы размывали тьму и огонь, и я сделала несколько неловких шагов навстречу призракам прошлого. Тьма. Тогда была только вечная и непроглядная темнота, настолько плотная, что стало трудно дышать — я словно находилась в самом узком и замкнутом пространстве, и в то же время, в бесконечных просторах пустоты, я чувствовала кожей ту необъятность места, в котором находилась. И здесь мы боролись с чудовищем. Оно было огромным, как Серафим, но совсем не дружелюбным. Омега Флауи, красно-зелёный уродливый сорняк, топтал, сжигал, раздирая на кусочки, и все это из-за каких-то девчонок… Это был сон Саши, её воспоминание. Она сражалась, попутно уворачиваясь от разнообразных атак, и где-то на фоне, туша на себе огонь, крича, высвобождая боль в пронзённой груди, были мы с Фриск. Флауи убивал нас снова и снова, бесконечно смакуя сладость мести, и не мог нарадоваться. Но его торжество и заглушали чувства Саши — страх, уныние и крохотное тепло любви, как искра надежды, которую я продолжала держать в руках. Из толщи пламени и смрадного дыма вырвали стаи увенчанных шипами лоз, с чёрного неба, свистя, летели тяжёлые бомбы, большие когтистые лапы бились о землю, пытаясь схватить кого-то из нас. Я смотрела во множество его глаз и на гигантский смеющийся рот и, будто это было вчера, испугалась. Я коснулась своего облепленного сажей лица и отступила, когда другая я, что лишь снилась Саше, кинулась к лежавшей подруге. Жрица встала рядом, а по другую сторону от неё — Мика. Щёлкали бежевые, обтянутые вполне человеческой кожей, челюсти, напоминающие развёрнутый на девяносто градусов клюв, усеянный тупыми и такими же человеческими зубами. Лапы, напоминающие медвежьи, рвали мои слабые атаки, как тонкую паутину. Лианы, прямые, как выстрели, пронзали тело Фриск. Мы умирали. Опять, опять и опять, и этому не было конца. Кровь растекалась на красно-золотом свитере Саши, она рвалась из разбитой головы и слезой вытекала из рассеянного глаза. Затем Флауи надоедало, и все начиналось заново. Звезды, переливающиеся всеми цветами душ, белые пули-семена. Душераздирающий смех. Ножи, дождь из ножей. Это был не бой, каким мы его запомнили. Это была пытка, и Флауи, много позже пожертвовавший собой, получал садистка удовольствие, издеваясь на немощными, маленькими детишками. Меня пробрала дрожь. Почему я вспоминала о том дне, как о великой битве? Почему я помнила каждый нанесённый ему удар и старалась подавить воспоминания о причинной нам боли? Фриск была совсем одна против новоиспеченного бога, когда мы с Сашей лежали без сил на земле. Ослепленная ярким светом полыхающих всплесков огня, словно орлиные крылья взмывавшие наверх к невидимым звездам, она смотрела в чёрное небо. Другая я, вся в порезах и саже, присоединилась к ней. — Сань… Сань, очнись… Алло, рыжий демон… ну ты что, оглохла? Мы должны ведь… не сдаваться… помнишь? Давай, дуреха, вставай и иди добивать Флауи! — А сама что не идешь? Испугалась? Видимо, когда Флауи придет в себя, он и нас сотрет с лица Земли. И вряд ли захочет сново перезагружать наш файл сохранения. — А почему ты сразу отчаялась? Еще не все потеряно, как говорится. — Ну… ты можешь идти сражаться, мне-то что? Мы в проигрыше. — А я помню, как ты весь путь твердила, как хочешь домой! Вижу, как ты хочешь к семье, валяясь в грязи! — Если ты хочешь добраться до моей совести, тебе придётся придумать что-то изощренней. Я не из сентиментальных. — Опять сама себе врешь. Может, хватит? Иногда я думаю, что у тебя раздвоение личности, потому что ты делаешь то, чего не хочешь, думаешь то, о чем ты бы точно не стала… — А если… если мне нравится себе врать? Если это единственное, что делает меня человеком, который может нравиться себе, нравиться другим? — А это разве так делается? Это что получается, сейчас ты врешь себе в том, что мы проиграли? — Не меняй направления стрелок. Другая я казалась мне намного младше меня нынешней. Даже сквозь слой грязи и крови проглядывались очертания ребёнка, счастливого от того, что пережил и эту атаку, верящего в свою Настойчивость, в Решимость Фриск и Храбрость Саши. Словно прошло не полтора года, а пять лет. Эта Аня, одним словом возвращавшая подругу в бой, который рано или поздно они выиграют, была скорее моей противоположностью. Все, что мне оставалось — цепляться за надежду, которая никому, кроме меня, не поможет. Цепляться за мысли о своей миссии, о любви, о долге. Эта Аня никого навсегда не теряла. Эта Аня была невинной, пусть и ощетинивавшейся шипами, розочкой, черт возьми. Это были странные мысли. Вряд ли я сравнила бы себя с розой. Наверное, это думала Саша (душа поэта!), осознавшая, что все это пережиток прошлого, и анализирующая это прошлое, ища в нем ответы на сегодняшний вопросы. — Я не вру! — она вдруг вскочила, чего я не припомню. — Я никогда… слышишь? Я больше не вру! Флауи убил Фриск, и над пустотой, ревущей, как огонь, пролетел слабый предсмертный хрип. Игрушечный нож выпал из её ладошки. Она упала на колени, выдохнула и уткнулась грудью в пол. Взгляд её прекрасных темно-карих глаз застыл. Либо потеряло краски. Но и Флауи выдохся и завалился своим непропорциональным, чудовищным и тяжелым телом на бок, как раненая собака. — Что все это значит? — спросила я. — Что мы должны вспомнить? Жрица смотрела на Фриск, на Флауи, на нас с Сашей, и как мы втроём рвёмся в бой, как освобождаются души и кружат вокруг Флауи шестицветным волшебным вихрем. Свет от них падал на её безжизненное лицо, зажигая тусклые глаза. Мика взяла меня за руку, опять мокрую и красную, и сказала за Жрицу: — Время пришло. Время вспомнить, кто ты, кто вы все, и ради чего стоит бороться. В другой моей руке горел маленький огонёк, ставший зелёным, как амулет Доброты, который я по глупости потеряла. Крохотный, весёлый, извивающийся, как травинка на ветру. Он контрастировал на фоне темной крови и черноты, в которой шла ожесточенная битва живых и мёртвых против сумасшедшего растения. — Что-то происходит в Коде, — Жрица не отрывала взгляда от происходящего. — Мы с Туманником и моей Сашей отправились в путешествие, чтобы узнать больше, но так ничего не добились. Герсон сказал, надвигается время тьмы. Он, говорит, видел Зло. — Буря Мечей? — То, что идёт за ней. Я хотела знать, что происходит, что это за время тьмы и почему мои руки в крови. Однако, победив Инка, я больше никогда не получала желаемого, словно вся моя удача иссякла без остатка ради той победы. Сон рассыпался, и Жрица и Мика обратились дымом. Я не успела спросить, осознать, как меня вздернуло, тряхнуло и унесло из сна в реальность. На сей раз я проснулась по-настоящему. Пальцы посинели от холода, который я перестала чувствовать. В горле поселилась жажда, колющая, как удар меча, и губы потрескались, и во рту высохло, так что язык отнялся. Боль в разодранном колене, которым я до слез билась об острые углы и на котором передвигалась под низким навесом, я старалась не замечать, но, проснувшись, ощутила, как совсем новую. Открыла глаза пошире и стала вглядываться в темноту, силясь рассмотреть хоть что-нибудь. Подруга лежала так неестественно и неподвижно, что мое сердце испуганно подскочило. Я распласталась на животе, подползла к ней, нащупала под волосами шею и спустилась к жилке пульса. Пока жива. Я подавила вздох облегчения, не желая признавать, что обделалась из-за такого пустяка, и стала пихать Сашу в плечо. Зачем? Тоже не знаю… наверное, я хотела рассказать ей, что видела, и спросить, снился ли ей Омега Флауи, ведь, если так, мой собственный сон — чистая правда. Она проснулась. Вид у Саши стал до того усталый и болезненный, что мне захотелось взвыть. Мне-то ещё повезло, подумала я с печалью и чувствуя каждую стонущую клеточку своего тела. На меня не обрушилось несколько тон. Я чувствую обе свои ноги, я могу двигаться, я могу дышать почти полной грудью, не напрягаясь. — Как ты? — спросила я. — Загораю, — прохрипела Саша и криво ухмыльнулась. — То есть, супер, — это не был оптимизм, присущий нам когда-то, в другой жизни. Она говорила это, потому что иначе было нельзя. Если не врать, кажется, все станет только хуже. Тяжесть в груди стала нестерпимой. Заболела голова. Чтобы занять мысли, которые текли, куда им вздумается, даже в самые безумные туннели моего сознания, я снова попыталась приподнять груду, прижавшую мою подругу к земле. Ослабевшие мышцы пронзили огненно-ледяные иглы. Всем, что ещё от меня осталось, я царапала неподвижный камень и впитывала в себя его неподъемную тяжесть. Стиснула зубы, врезалась коленями в пол, чуть не закричала в голос… А потом уткнулась лбом в этот гребанный камень и на мгновение потеряла сознание. — Интересно, придёт ли кому-нибудь в голову разгрести завалы? — спросила Саша. — Может, уже? Просто мы слишком глубоко? — предположила я. Что такого, кроме платформы, свалилось на нас, если здесь есть и кирпичи, и цемент, и стекло, и даже дерево? Неужто весь замок? Но как тогда мы выжили? Затем я смирилась с тем, что без чужой помощи не вытащу её, и пересказала свой сон. — Да на тебя пророчества так и сыпятся, — заметила Саша. — Я хочу пошутить че-нить про религию, но не могу ничего придумать. А вообще… — Это плохо, — докончила я за неё. — Да. Если я правильно понимаю, как работают пророчества, чем они чаще, тем ближе их исполнение. А тебе уже дважды напомнили об этой Буре Мечей. «Неужели слова Шута ничего не значат, и я поймала веревку, которую никто не держит с другого конца?», — я съежилась, представив, какой глупой нужно для этого быть. Поверить в слова утешения какого-то… просто доброго, странного монстра? Ну нет. Это же Шут! Мы с ним не были друзьями, но между нами была связь создателя и создания. Я просто знала, что Шут знает. — Эй… да все будет хорошо, вот увидишь, — прозвучал в притихшей темноте голос Саши. — Ты видела Омега Флауи во сне? — Да. На самом деле… — она прокашлялась. — Те дни не снились мне с тех пор, как мы покинули наш мир. И ты продолжаешь врать, хотела я спросить? Врать про свои чувства? Что ты боишься, что тебе больно, что ты, как любой нормальный человек, можешь злиться и ненавидеть всеми фибрами души? Или о чем ты таком врешь, о чем я просила тебя не врать в ту зимнюю ночь? Я вспомнила свои окровавленные руки, кровь из носа, мост и труп Пенька. Что все это могло значить? Почему они все пропали? Откуда эта кровь? Что-то ещё врало мне. Может, я сама?.. Близилось утро, я видела это по-зимнему медленно светлеющему лучику красного света. И тут мне стало страшно выходить, если нас спасут. Тот мир враждебен. Он захлебывается в своей жестокости и нерушимом круге войны, которому поддались даже мы, бывшие пацифисты. Нас приведут на могилы друзей, изобьют, пленят, снова изобьют и снова приведут на кладбище. Монстру, как человеку, так мало нужно для счастья! Всего-то убить кого-то другого. Эррор умер, но не умерло насилие, которое он породил. Моя маленькая зелёная надежда гасла, как спички в руках «бедной девочки с непокрытой головой и босой». И когда кончатся все спички, я замёрзну. — Знаешь… — Саша, надолго затихшая, подала голос. — Тебе не идёт быть грустной. То есть… я хотела сказать… ну… вся твоя прелесть в том, что ты не отчаиваешься, даже когда отчаиваешься, как бы странно это ни звучало. Может, мне показалось, и ты не хандришь, а придумываешь план спасения, но если хандришь — прекращай. — Я боюсь выходить. И боюсь остаться здесь, — призналась я и взглянула на потолок. — Хах… то же самое. Я просто хочу, чтобы все это кончилось. И ты тоже этого хочешь. Чтобы больше не бояться. Поэтому… поэтому просто вспомни кое-что. Любое наше приключение, любую нашу неприятность, и как мы справлялись с ней. Я подумала о Флауи и Азриэле. Они казались выше самой Эббот и были до краев наполнены магией. Они могли управлять временными линиями, уничтожать все под ноль и восстанавливать из ничего. Они были фактически богами. Но мы их победили. А это, победа над столь могущественными существами, говорит о многом. Как минимум, что мы можем все, если захотим. Вот только я не испытала прилива вдохновения, только разочарование. «Время пришло. Время вспомнить, кто ты, кто вы все, и ради чего стоит бороться». И ради чего? Ради чего я боролась тогда? Сказочной страны, где все были моими друзьями, и любая наша ошибка могла быть исправлена велением супер-девочки с красной душой. За что я борюсь теперь? Я подумала о Буре Мечей. Вот ради чего ещё стоит сражаться. Ради того, чтобы они выжили. И ради этого можно пересилить все свои страхи. Хотя бы попытаться. — Я вижу блеск в твоих глазах! — улыбнулась Саша. — О чем подумала? — Что мы покончим с этим. Навсегда. Что мы спасём твою ногу, убьём Вариэль остановим Бурю и вернёмся домой. А ещё, что ты не можешь видеть, потому что здесь темно, хоть глаз выколи. Я верила в это, но смутно. Но я держалась этого прозрачного и хрупкого, как туман, пути. И тут второй лучик, лучик веры, пробился сквозь камни. Он упал на нас, коснулся моей кожи и смутно знакомым гулким голосом произнёс: — Я нашла их! Санс — я узнала его по перестуку костей и силуэту, — занял оставшееся между нами место. Я вжалась щекой в камень и почувствовала, как его бедро вжимается, как множество игл, в мою ногу. Саша вскрикнула. Все случилось внезапно, я не успела даже вдохнуть, а потом мешок, в котором мы провели всю ночь, наполнился запахами моря. — Ублюдок! — взорвалась Саша. — Ты живой! — Ещё как, — выдавил Ocean! Санс. — Но скоро точно умру, потому что здесь очень тесно! — Санс! — получился не крик, а шепотом. — Она… Сашу придавило. Ты уверен, что сможешь нас телепортировать? Ты же это задумал, верно? Я сильнее ухватилась за надежду и мечту вновь увидеть свет и вдохнуть воздух с Поверхности. — У меня совсем мало сил, поэтому далеко я вас не перенесу, — словно не слыша нас, сказал он. — Но я сделаю все, что смогу. Эй, подвинься! Я не знала, куда мне ещё двигаться, но я так сильно прижалась к стене, что чуть не превратилась в блинчик. Тогда Санс, кряхтя и не нарочно избивая меня локтями, заерзал на месте. Как только возможно, я вывернула шею, чтобы узнать, чем он занят, и было решила, будто старый друг сошёл с ума. Он сорвал низ своего безнадежно испорченного мундира и стал заматывать лоскут наподобие косички. — Ты что… — начала я. — Вот, — сказал Санс. — Саш, я не знаю, что с тобой будет, когда мы переместимся, но лучше, чтобы твоего крика никто не слышал. Возьми это в рот. — Потрясающе, — вздохнула она. Перед этим Санс добавил в веревку свой ремень, так что штаны с него чуть не сползали. Саша открыла рот и вгрызлась зубами в получившийся кляп. Она задышала глубже. Я, кажется, видела, как она дрожала. Санс приобнял её, поддерживая, и взлохматил волосы со сломами, тихими, шелестящими, как последний листопад: — Все будет хорошо. Верь мне, бро. Почему я не сказала ей того же? — Готовы? Саша быстро закивала, и я вторила ей. А потом надежда стала голубыми пузырями, дунула на нас морским бризом и въелась в нос запахом йода. Был свет.***
Ту холодную ночь Яростная и Восьмирук провели, помогая Сансу. Вместе со своим побратимом он успел переместиться и живым добраться до земли, но совсем вышел из сил. Ocean! Санс обещал, что скоро вернётся и приведёт с собой девочек. Яростная тогда стояла у образовавшейся груды, настоящей горы под четыре метра в высоту, и тряслась. Её плечи прятала только лёгкая курточка, босые лапы касались подмороженной земли, нос кусал ветер. Она ждала. Могло показаться, что она так прощалась с похороненными под завалами людьми. Вокруг неё носились монстры, но всем по большей части было плевать на замок, ведь все думали, что никто не пострадал, ни на кого не упал шальной кирпич. Зато пострадали дома, магазины, фонарные столбы. Все это из-за неё. У них была разница в возрасте пять лет. Жрице двадцать, Яростной — двадцать пять. Но почему-то она чувствовала себя глупым котёнком по сравнению со своей предводительницей. Она тихо всхлипнула. — Я не могу, — наконец выдавила девушка, чьи чудовищные, казалось, несовместимые с жизнью трансформации были в самом разгаре. Три месяца назад начались проблемы со зрением, и Яростная едва могла разглядеть лицо Жрицы. Ещё хуже она видела банку от кока-колы, которая таинственным образом упала вместе с Рыцарями в Чёртову Дыру. — Не получается! — Раньше-то, до Падения, получалось, — заспорила Жрица. — Давай, Яр. Устрой шоу. Сомни её. Она напряглась, вытянула руку и, казалось, коснулась чего-то, едва уловимого, могущественного, пьянящего. Воздух поплотнее обычного. Чувство… то самое чувство, рождающееся в душе и идущее к телу… Яростная так зажмурилась, что решила — сейчас череп треснет и серое вещество польётся из заострённых, но пока ещё человеческих ушей. Жрица верила в неё, хотя раньше они никогда не были близки. Яростная, как и все новички, занималась делами хозяйства, Жрица, некогда глупая девчуля, без памяти влюблённая в Туманника, делала уроки, ходила на свидания и, бывало, убивала тварей из другого мира. Сейчас все изменилось. Жрица вдруг обратила внимание на Яростную, а может — лишь на её связь с Силой. Она опустила руку. — Не могу. Тьма… она что-то сделала со мной… или эти мутации… я не знаю, — она обречено вздохнула. — Простите, Ваше Величество. Жрица покачала головой. — Возвращайся в тюрьму, — смирилась она. — Ты нужна нашим драгоценным заключенным. Завтра продолжим. Яростная на негнущихся ногах последовала прочь из королевских покоев, если их можно было так назвать, и, опираясь на стену, нашла выход из пещеры. Тьма, как и всегда, ни лучика солнца, ни проблеска луны. Тьма, отныне более ощутимая из-за наступившей слепоты. Яростная надеялась, что это ненадолго. У Крыла Ворона, вот, помимо перьев стал расти клюв, и он на год остался немым. Ничего, прошло же! Или, вот, Красный, у которого хвост из жопы вырос! Она не добрела — споткнулась о корни и уткнулась лицом в дорожную грязь, от которой почему-то несло дерьмом. Разумеется, местная еда не порядок, но разве это причина, чтобы срать там, где не следует? Когда она вернулась в тюрьму, Мглистый был уже на месте. Посвистывая, он рассматривал повисшие в воздухе деревянные бусы, которые ему на День Рождения подарил Бузина. Ноги, вернее, кончавшиеся длинными острыми когтями лапы, он положил на стол. — С возвращением, слепошара! — завидев Яростную, обрадовался он. Хотя каждый знал, что этот ворчун не умел радоваться, тем более — если приходила его знакомая, с которой у них были контры ещё до Чертовой Дыры. И, увы, одинаковые способности. — Где была? Мужика своего кадрила? Одна из бусин залетела ей в глаз. Яростная сделала вид, будто не заметила этого. Она могла бы ответить, что ищет способ, как бы беспалевно прибить Мглистого, который метил на место поближе к Жрице и горделиво скалил свои кривые клыки каждый раз, когда становился на шаг ближе к цели. Но в этот раз все, чего хотелось Яростной — стать невидимой. Потому что она бесполезна. — Яр! — Восьмирук, шатаясь, шел к ней. В его чёрных глазах клубилась темнота, в которой без труда читался Гастер. И говорил он устами Восьмирука. — Сейчас. Прогоняя прошлое, она посмотрела в настоящее, на завалы. Это она нашла их, роя, ломая когти, но зная, что отныне никогда не воспользуется Силой. А потом что-то шевельнулось под обломками, сверкнуло, и в следующее мгновение, время, появилась голубая вспышка. Она раскрыла, лопнула, как пузырь, и на землю рухнули скелет и те, кого он обещал вернуть. Яростная сорвалась с места. Тишину разорвал шум. Все как в потоке смолы, медленно и нереально. Аня стиснула зубы, но не закричала. Она уперлась руками в асфальт, раскрыла рот так широко, что могла сломать челюсть, перевернулась. Она баюкала свою несчастную ногу, она дышала… а потом открыла глаза. Саша же отреагировала совсем иначе. Она упала безжизненным мешком костей, и что-то в ней жутко хрустнуло при падении. В тот миг она закричала — закричала, прокусывая кляп, выворачивая шею, заламывая руки, желая выпрыгнуть из кожи. Слёзы брызнули из её ставших большими, как луны, глаз, треснул ремень, вздулись вены на красной, как раскалённый металл, коже. Она дёрнулась — господи, пронеслась пугающая мысль, она дёрнулась, как одержимая, — и выгнула спину. Яростная бросила мимолётный взгляд на то, что когда-то было её ногой, на исцарапанные серые щёки и… нет, не так. Она смотрела на них и видела полностью, как будто могла взглянуть на их травмы изнутри. Её сердце сжалось, и в нем зародилась чёрная злоба, правда, Яростная ещё не поняла, что это она, и упала рядышком с подругами. Она поступила, как должно — схватила Аню ещё до того, как ты бросилась бы к Саше, прижала к себе. Аня плакала, и Яростная прижимала её к себе, свою бывшую наставницу — несостоявшуюся Жрицу. Прошло всего несколько секунд, и она отпихнула от себя монстриху. Саша не замечала ничего вокруг — существовали лишь её приглушённый крик, её вопли, её боль. Восьмирук занимался рыженькой. К тому моменту, когда его лапы коснулись её тела, она потеряла сознание, и обвисла в его когтях, будто сломанная кукла. — Поднимайся, — услышала она, как сквозь толщею воды, Оригинального Санса. Он подал руку Ocean! Сансу, бессильно развалившемуся у его ног, и помог встать, даже несмотря на собственную травму. А затем они пошли, вернее, побежали. В этот охваченный рассветом час Яростной казалось, что самое страшное позади. Осталось лишь найти остальных и убить тварь, из-за которой все это произошло. Яростная ненавидела себя. Она представляла, как скажет Ане и Саше, что их друзья живы, но она бросила их. — Где Лохматик? — спросила она, боясь услышать ответ. — В Чертовой Дыре. В безопасности. Они остановились, переводя дыхание, в узком проходе между домами. Яростной было достаточно того, что Лохматик жив, чтобы её сердце радостно запело и застыдилось. Пришедшая в себя Аня, которую кошка поддерживала при ходьбе, открыла рот для встречного вопроса, но тут Яростная дала ходу. Восьмирук сказал, что осталось недолго. Они спешили. Тело в его лапах безжизненно трепыхалось, как порванный парус на ветру. «Почему ты не использовала Силу? Как ты здесь оказалась?», — наверное, хотела спросить Аня, и Яростная не знала, как ответит. Но она лишь сказала, повернув к ней голову: — Я рада, что ты жива. «Я тоже, — подумала Яростная. — Я тоже рада, что жива».
