Часть VI. Глава 38. Долгая ночь. Крис - Фриск
30 декабря 2022 г., 14:00
Бой казался вечным.
Я кубарем покатился по грязи, подхватил меч и, резко встав, быстро отразил удар. Тень Асгора закричала, вскидывая трезубец, и я увернулся. Разъяренный монстр ринулся на меня, но я выкрутился, запрыгнул сзади и всадил меч глубоко между позвонков. Раздался отвратительный хруст, и мой враг рассеялся дымом, а я упал на ноги, чуть не подогнувшиеся от силы, с которой они врезались в землю.
Bird!монстры еще кружили в небесах, прорывая ряды вражеских летунов или бессмысленно захлёбываясь в их густой, непроглядной тьме. Возле трещины, которая образовалась на горе Эботт, шла ожесточенная борьба темночей и порождений Антипустоты, теснившихся на самом крае бездны.
Я стер пот с лица, пошел, ускорился, одним коротким кадром рассек грудь призраку, всадил второму в бесплотную печень, и тут первый, который еще не умер, налетел сзади, и я принял бой сразу с двумя неосязаемыми противниками. Когда оба были мертвы, я ринулся дальше. В пылу драки я забыл о боли в туго стянутом бинтом животе, потому что для меня существовали только пронзительные вопли врагов. Нас было мало, и я хотел перед смертью унести хотя бы сотню. А то и несколько сотен.
— Подсобить? — из толпы возник Санс, одним взмахом короткого меча разорвавший глотку своему темному двойнику. Над его головой горели голубым огнём три здоровых гастер-бластера, а за спиной, как хребет некого существа, росла гора из костей. Я с благодарностью принял его помощь, отошел за спину и перевёл дух. Затем, развернувшись, ударил мечом и выставил перед собой щит, в который врезалось метко брошенное копье.
«Сражаться до последней капли крови, — твердил я себе. — Надеюсь, я смогу».
— Ты видел наших? — спросил я быстро.
— Кажется, видел Лохматика, — сообщил Санс. — Их там теснят, как… ай, ну как сжимается алюминиевая банка под прессом!
— Свят?
— Нет. Будто и не выбрался…
Я запретил себе сомневаться. Запретил бояться. Сейчас я был в Буре Мечей, а здесь важно только одно — как долго ты проживешь и скольких убьёшь. Стиснув зубы, мы выбились на свободное пространство, на котором протекало сразу несколько маленьких боев, и кое-как сориентировались. Между нами, поднимая снежную пыль, промчался конь. Вокруг шумели клинки и вьюга. Звёзд, конечно, было не видать.
Санс дрался самоотверженно. Я никогда не видел, чтобы кто-то был настолько храбр и глуп, бросаясь в самую гущу и направляя все свои резервы исключительно на атаку. Он почти не уворачивался, только бил, пытаясь захватить как можно больше тварей. Неужели это из-за Папируса? Лишившись брата, он лишился смысла жизни? И сейчас он, пройдя сквозь черного, глючившего, как облитый водой компьютер, Аарона, отвлёк на себя сразу пятерых…
Не чувствуя страха. Не боясь боли.
Я раскрутил меч, как колесо, и острой стороной лезвия раздробил ребра Ториэль. Она зашипела, я попытался отшатнуться, но меч засел глубоко. Также это значило, что её можно убить. Что я и сделал, сорвав с себя плащ, быстрым движением перевязав его вокруг её шеи, потянув на себя, а после, схватив за голову, свернув шею. Когда я обернулся, Санс стоял на коленях, расстреливая напирающие на квадрат пехоты ряды противника. Те, с кем он дрался, были уже мертвы.
Снова посмотрел наверх и вдруг подумал о Сьюзи. Наверное, она была бы счастлива поучаствовать в Буре. Ральзей бы впервые не возражал, чтобы она убивала все, что движемся. Сама Сьюзи убила бы тысячи врагов без передышки. Рядом со мной. Как друзья, которым все ни по чем.
«Ты слишком много думаешь, Крис».
Я вздохнул, взял меч в другую руку и вернулся в реальный мир.
***
Клин пехотинцев с разгона врезался в в копошащееся, как стая муравьев, тело. Словно гигантский кинжал, маленькая дивизия, которую Яростная мысленно обозвала «Пробиватели», крушила все, что защищало доступ к сердцу этого безумного, хаотичного куска призрачной плоти — первые ряды, вторые, третьи, их копья, кости, трезубцы и щупальца. Словно кинжал, дивизия «Пробиватели» врезалась в это тело. Но вместо того, чтобы разорвать и разрезать на части эту стаю, они увязли в эластичной и вязкой как смола толпе. Яростная и Блудник бежали к ним на помощь — сперва своим ходом, потом с помощью коней, ценных, как ограненные драгоценные камни. Вокруг них бились и умирали. Под ударами алебард, мечей, боевых цепов и ятаганов надломились и на время остановили свое наступление воины тьмы с юго-востока от горы Эботт. Целители и неравнодушные бойцы тащили своих товарищей в укрытие, пока оттуда же вылетали, как стрелы, уже подлатанные. Врезавшийся в смолу бесчисленных чудовищ клин — еще недавно грозное, безжалостно калечащее железо, теперь больше напоминал тонкую ледяную сосульку, падающую с крыши многоэтажного здания. Они было рванули, рвя и полосуя, но призраков было много, так много, и все они с лёгкостью проходили сквозь доспехи и щиты, что вскоре от «Пробивателей» могло ничего не остаться. Тогда Яростная оскалила зубы, ткнула коня пятками и погнала его полукругом, чтобы ударить с напирающих на клин призраков, откуда бы они не ждали. Блудник пробежал мимо пехоты, смял двоих одним махом и воскликнул, стрельнув в воздух: — Пошли вон из этого мира! Яростная использовала Силу впервые с тех пор, как разбросала обломки портальной платформы по всему Новому Дому, и боялась, что провалится. Но все получилось: только вскинув лапу, направив коня, а с ним и Силу вокруг себя, на врагов, она заставила порождения Антипустоты отступить. Они рассыпались, как угольное крошево и таяли, будто дождевые капли в море. Яростная ненадолго пришпорила коня, оглядывая место сражения. Впереди кипела еще одна схватка. Её соотечественники и парни из Oceantale отчаянно оборонялись от наседавших врагов. Слева два громадных Онионсанса бились против костяного дракона, извергавшего белое пламя, что разрезало мглу не хуже ножа. Вокруг стояли крик и рёв, мелькали пики, неслись звон и грохот. Далеко-далеко, за пределами видимости, прогремел взрыв. «Ну!», — хотела крикнуть Яростная, навязать на кулаки сбрую, но тут неожиданно все заслонило черное знамя, шипящее и огромное — волна, рой, стая, сплошное черное месиво из монстров Антипустоты. Яростная крикнула, поднятый криком конь сделал прямо-таки олений прыжок, спасая её, и волна опала за её спиной. Снег хватался за шерсть, ветер выбивал слезы из красных глаз. Над головой завыли болты. Грохот, стук, ржание. — Да стой ты! Женский крик. Женщина - рыжеволосая с синей кожей. Её копье оставляло голубой огненный след в ледяном воздухе. Рядом — трое кавалеристов в латах. — Ты кто? — Андайн смахнула пот с лица рукой, в которой держала копье. — Яростная, — прохрипела она. — Из Альянса. Подруга наших хранителей душ. А тебя я знаю. Ты Андайн. А еще я потеряла своего друга. — Значит, вряд ли уже найдешь, Яростная. Тогда давай к нам… вперед, черт подери! Нас окружают! Андайн неслась наравне с конями, будто не уставая, не чувствуя потребности перевести дух. И уже через несколько минут сумасшедшего галопа, сползая со своего быстрого жеребца, Яростная с остальными ударила по другую сторону от лагеря. Перед ними, выставив вперед щиты, неслись солдаты. Затем они — и пехота, и малая конница с Андайн, — врезались во врага. Стычка была короткой, но жуткой: стена щитов раскрылась, смятая, как фольга, трезубец врезался в грудь коня, и упавшая с него Яростная оказалась посреди темноты. Они как-то прорвались. Яростная не знала, как. — Раскрой мне ряды! Я ударю! Я прорвусь! — Погибнем все зазря, их там дохера! Стертый в пыль обсидиан в белой пурге… Яростная и Андайн встали плечом к плечу, продираясь, как сквозь терновник, к лучику свободы. Трое с помятыми щитами, один всадник на коне, вместе с ними они уничтожили черное облако врагов, а потом на них скопом бросилась другая партия, на сей раз с неблагородной спины. Последний конь упал, поскальзываясь в лужах собственной крови. Воин, потерявший меч, подхватил секиру павшего товарища. Яростная заставила призраков отправиться восвояси. Андайн, окрасив мир вокруг них голубым светом, вонзила копье в землю. Она вспомнила битву на Грибных пустошах и вдруг поняла со всей пугающей ясностью, что тот мордобой, та мясорубка, та откровенная и бескомпромиссная резня даже отдалённо не похожа на происходящее сейчас. Никакая из битв, в которых ранее Яростная принимала участие, не была похожа на попытку залатать полностью уничтоженную плотину пластырями из аптеки.***
Лохматик думал, что хуже уже не будет. Он ошибся. Даже когда путь был очищен, и патруль мог пройти дальше, темнота и снег не позволяли видеть ничего дальше собственного носа. Горели факела, извергалось во все стороны пламя, но даже этого было не достаточно, чтобы разглядеть весь масштаб битвы. Лохматик, чья шерсть потяжелела от влаги, чьи движения стесняла броня, мог только догадываться, какой ужас творился на всем поле. И видеть блеск стальных лат, клинков и льда. — Щиты! Как львы, они прогрызались вперед, но в итоге останавливались на долгие минуты, чтобы отразить новый натиск и не дать себя расколоть, окружить и уничтожить. Лохматик вместе со всеми поднял щит. Мимо пробежал Серафим, срывающий с себя, точно присосавшихся пиявок, призраков, и они сыпались с него, сыпались как ливень из тумана. Они ударили по щитам с такой силой, что Лохматик чуть не потерял равновесие и сделал несколько шагов назад по скользкой, холодной земле. Рядом с ним заорали от ужаса и натуги. Лязгал металл. Он вспомнил, как когда-то давно, когда его кости только вытянулись, а из кожи стала расти шерсть, он лежал весь в поту. Он горел так, что его кровь кипела, и его рвало семь раз на дню, и он не мог ничего есть. Яростная была с ним. Всегда. Она выливала его блевоту, кормила легким супом с ложечки и всеми силами сбивала температуру. Когда Лохматик жаловался, что у него из пальцев растут когти, а из десен клыки, и что он весь разваливается на куски, она внимательно его слушала, гладила по лбу и повторяла: «Ты выдержишь». Сейчас он бился в обещанной Буре Мечей, Битве всех Битв, и, прокручивая в голове те кошмарные деньки, искал веру. Он обязан выжить и принести победу каждым взмахом своего топора, чтобы потом найти Яростную и поблагодарить за все. И спросить, что это было тогда, в лагере. На помощь пришли нейтралы. Как шипы, они вонзились в напирающего врага со всех сторон и тут же скрылись в море противников. Поднажав, патруль Лохматика бросился в гущу боя, убрал щиты и принялся работать мечами, с наслаждением погружая металл в плоть. Отчаянный визг раненых заставлял его сердце биться жарче. — Нас подавляют! — прохрипел кто-то. Лохматик закричал — откуда у него только силы взялись? — занося топор и разбивая им черепа. Сквозь него, как сквозь ветер, пронеслось несколько призраков, и Лохматику казалось, что он тонет в ледяной проруби, но некой частью сознания продолжал работать лапами. Он расшвыривал врагов могучими взмахами топора. Пробился к отряду, что пришел на помощь. Сорвал со спины товарища оскаленную Альфис и разорвал на части.***
Очень долго Антипустота была в изоляции от других миров. И теперь её жители, вечные, кровожадные и бесчисленные, развлекались по полной. Убегая и по пути перерезая горло Фроггиту с жуткими глазами, которые смотрели прямо на меня, я думал именно об этом. Что для нас смертный бой, для них — пирушка. При мне костяной дракон протаранил одного из множества Онионсанов, вгрызся ему в голову и снял скальп своими острыми зубами. На меня упал труп, я встал и подхватил недогоревший факел. Их были орды. А нас все меньше и подмоги, как и скорого конца битвы, ждать не стоило. Я жалел, что мне не удалось закончить начатое, и Фриск не погибла. Жалел, что не успел сделать столько всего важного в своей жизни. Из были орды, нас мало и число продолжало уменьшаться. Я так разозлился, что нашел в себе силы в течении часа убить еще десятерых. Пробел, удар, уворот, отбил копье, всадил меч глубоко в грудь, вырвал и бросил другому в голову, подобрал, закрылся щитом. Потом случилось нечто странное, сюрреалистическое. Мой меч сломался, когда я развеял как утреннюю дымку ещё одного глючного и клинок врезался в каменную, покрытую коркой серебристого льда, твердь.***
После формированного броска вперед и недолгой отсидки за баррикадами в попытках подлатать легкораненых, Блудник, Белый Волк и Восьмирук, который искренне считал, что Чара погибла, сброшенная с его спины в начале боя, выползли вместе со своей ротой и продолжили обстрел. Звериный вой переходил в хриплый лай. Рядом с ними приземлялись крылатые, и их мощные крылья рубили не хуже разделочных ножей. Мимо промчался на вороной кобыле низкий козленок с криком: «Прорываются!». Блудник бежал, как будто землю под его ногами усеяло огненными искрами. С грохотом, лязгом и звоном, в рёве монстров сбилась с черными вторая часть их роты, пока другая продолжала бежать, окружая. Они фактически подлетели, скользя по льду и хрустя подморозившимся бурачником, за спину врагу и открыли огонь. — Блу! — он обернулся в сторону звука, который был громче всего сражения, и увидел, как, скалясь мечами и пиками, к ним, закрывая брешь в обороте, из окоп за лагерем бегут монстры и люди. Среди них он увидел Чару, ловкую, маленькую и с лицом, залитым запекшейся кровью. Они на ходу перестроились, и Блудник, отступив, позволил собранной второй шеренге пойти в лобовую, не сбавляя при том огня. «Привет, девочка, — поздоровался он с ней без слов. — Надеюсь, мы оба выживем в конце». Белый Волк упал, как подкошенный, когда на него свалилась, сверкая когтями, тварь с глазами красными, как кровь. Блудник боялся стрелять в неё, потому что мог навредить Белому Волку, который, вытащив кинжал из чехла, пытался поранить её прозрачную шкуру. А затем, когда ему удалось вогнать кинжал ей в плечо, Блудник выстрелил трижды, после чего она испарилась. Грудь волка была исполосована тонкими, кровоточащими ранами, нагрудник — вскрыт, как ореховая скорлупка. Он кричал, только Блудник не слышал его. Блудник пытался поднять товарища, хватая за металлическую руку и за лямки нагрудника, но лишь спину надорвал и тоже упал, прострелив тотчас голову одному призраку. — Вставай! — Не могу… — Вставай, говорю! Он хотел даже оторвать его протез и снять побольше брони, чтобы можно потащить на себе (на надорванной спине…). Белый Волк хрипел. Кровь фонтанчиком билась из его горла, и Блудник с ужасом понял, что когти задели еще и шею. — Не могу… — Чара! — Блудник кричал истошно, будто сам был ранен. — Чара, кто-нибудь! — он поднял с земли тряпку, видно, оставшуюся от распыленного монстра, которого до этого ранили не то в голову, не то в плечо, и зажал рану как мог. — Помогите! Но никто не пришел. Затем на Блудника бросились сзади, и, спасая свою жизнь, он трижды пырнул врага кинжалом Белого Волка, подхватил свой кольт, почти разряженный, бросил и взял ствол. Он отходил от раненого, окружённый боем и не понимающий, куда двигаться и в кого стрелять. А когда он упал на колени с хлещущей из ребра кровью и обернулся, прежде чем продолжить сражаться, то увидел, что Белый Волк смотрит в черное небо потухшими, широко открытыми глазами, и грудь его не двигается. Чувствуя, как расползается гнойная рана на сердце, Блудник взмахнула кинжалом и, разбрызгивая кровь и сдерживая слезы, бросился убивать. Он потерял брата, лучшего друга и теперь отличного напарника, с которым они вместе дышали запахом пороха и чистили оружие. Теперь он один. Совсем один в этом хаосе из боли, пыли и ярости.***
Как можно описать то, что я чувствовал? Ужас. Кошмар. Звездец. За моей спиной кипела битва. впереди тоже была битва. Все было в огне, в леденящем кровь белом ветре и темноте без серебряного света ночных светил. Когда я нашел Блудника и Чару, то было уже поздно — Белый Волк был мёртв, как бы Блудник ни убеждал Восьмирука в обратном. Но я согласился сопровождать его с таким ценным, пусть и бессмысленным грузом, вместе с Чарой. И когда я стал таким циничным? — Назад! Нас ломали. Теснили. Громили. Большая часть нашей армии, в том числе и полевые врачи, отступала к Эботт, все дальше от лагеря, куда можно было бы прийти за помощью хирургов. Они уходили к горе, стекались туда, как вода в канализационную решетку. И вместо того, чтобы помочь, я, как и многие другие, бежал в другую сторону. В лагерь. Чтобы продемонстрировать хирургам мертвеца. Когда мы вошли в госпиталь, раненый выл и скреб стол. Я без удивления заметил Шута, который, весь замызганный кровью, ковырялся в чьем-то разорванном желудке. Он что-то говорил трём другим хирургам, среди которых я не увидел Ральзея — вероятно, он был в другой палатке, где занимались целебной магией. Пахло мерзко. — А здесь, взгляните, голубчики, — говорил Шут. — Прекрасный образчик лапаротомии… Бедный Фриск, не правда ли? Ну, попробуем зашить… — он лишь на мгновение отвлёкся: сверкнул глазами в нашу сторону, махнул рукой и коротко сказал: — Ларт, разберись. — Он мертв, — это было странное существо — не то ящерица, не петух, и толстый еще, и коротенький. Он был в белом фартуке, что весь замызгало кровью и пылью. И он, этот Ларт, с печалью смотрел на нашего павшего товарища. — Зачем вы его тащили? Там же далеко… — Мёртв? — осведомился Шут. — Жаль. Кажется, я его знал. А теперь выбросьте его. У нас очередь. — Повтори? — оскалил зубы Блудник, вынимая облепленный грязью меч. Хирурги дружно вздрогнули, сбились в кучу, и лишь Шут остался стоять, продолжая рыться в теле повизгивающего молодого мужчины в доспехах. — Он был моим другом! Мы… мы столько вместе пережили! Он жизнью каждый раз рисковал ради нас! — Благородный, значит, — процедил Шут. — Блу, мне жаль, правда жаль, но у меня сейчас человек со вскрытой брюшной полостью, человек, который при этом еще дышит. А Белому Волку уже ничем не помочь. Не знаю, что я ощутил: разочарование, гнев или боль утраты, ведь я знал его в бою и в мирной жизни, я защищал все это время его тело, пока Блудник верил, будто мертвого можно спасти. Я застыл на пороге палатки, не слыша ничего и не видя. Я даже не сразу почувствовал, как Блудник с силой пнул меня в плечо, таща за собой Белого Волка. Мертвого Белого Волка. — Все еще много крови. Гастер, будь любезен, зажим. Поставь сосудистую клемму, Ларт. Эй, приятель, ты как? Держишься? Кто побеждает?.. Хм… А кто там побеждает, правда же? — Никто, — буркнула Чара, взяла меня под локоть и поволокла за Блудником. За нами, как тень, проскользнула, лязгая тяжелыми латами, воительница, вида которой я не различил, кроме её длинных волос. И она несла потерявшего сознание скелета с пробитым черепом. Вот он точно не жилец. Блудник сидел над телом павшего товарища. Его глаза, до этого открытые и уже покрывшийся пленкой, были закрыты. Я подошел к Блуднику со спины, взял за плечо и глубоко вздохнул. Вместо свежего воздуха — грязные запахи, запахи смерти. Чара же села на колени, чтобы своей рукой обнять Блудника за шею и коснуться щекой его щеки. И я снова удивился. Удивился тому, какой эта Чара стала… другой. При всей своей остроумности и жестком нраве она была доброй, учтивой и понимающей. Если она раньше была кровожадным демоном, то это ушло в далекое пошлое, понял я, и мое сердце сжалось. — Сделай сброс, — прошептал Блудник одними губами. Они были сухими и красными из-за крови. — Прошу тебя. — Я не думаю, что получится, — так же тихо ответила Чара. — Прости. Блудник закрыл лицо рукой и заплакал. Он даже не скрывал, что плачет, и это, признаться, вывело меня из равновесия. В смутных чувствах я коснулся рыжеватых волос Чары, затем темени друга и направил в него свою жалкую успокаивающую магию. И пошел в направлении другой палатки, все переваривая факт того, что мы только что потеряли Белого Волка. И где там Святослав, Яростная, Лохматик, Эхо, Аня и Саша? Неизвестно. Я боялся думать об их смерти, ведь мысль могла сделаться реальностью. Лагерь так опустел… Вдали разносились звуки боя. Беспощадного, безумного боя, в котором одерживали верх наши враги. А как иначе? Их было явно больше нескольких тысяч, и их было трудно убить. Ты можешь прирезать хоть сотню, и ей на смену придет еще две. И ты умрешь. Просто умрешь. — Крис, — я вошёл в палатку. На полу сидел, ожидая своей очереди, монстр с длинной раной на всю ногу. На некогда белом и стерильном операционном столе лежал труп. Ещё секунда, и он рассыпался в прах, а юный маг, пытавшийся его спасти зелёным светом своих рук, увидел меня. — Ты ранен? — Нет. — Продолжайте без меня, ребята, — сказал Ральзей, кивнув остальным членом персонала — хирургу и другому магу, точнее, колдунье-человеку. Он подошел ко мне, мы выбрались из палатки и я крепко, от души обнял его. Ральзей похлопал меня по спине, улыбаясь от уха до уха. Пока я воевал, у меня из головы не выходил образ нас троих — воинов Дельты. И я думал, представлял, как найду Ральзея и ощучу то самое чувство единения, что было со мной в Темном мире. Перед смертью я хотел только этого. Быть с семьей. И я рассказал другу обо всем, что увидел, как разбил меч и дальше разил Зло его обломком, как помогал нести труп и как чуть не потерял веру. — Возвращайся к ним, — сказал Ральзей. — А я скоро приду. Блудник возвращался, прихрамывая, из палатки. Судя по всему, ему только что залатали ребро. Чары нигде не было, как и тела Белого Волка. Наверное, решила убрать от греха подальше. Потом вернулись и она, и Ральзей с, как ни странно, здоровым копьем. Чара странно посматривала на маленького козленка, а тот улыбался ей, сверкая красивыми и добрыми глазами. Он вложил копье в мою руку и произнёс: — У тебя был хороший меч. Но сейчас он сломан, соответственно, пора сменить оружие. Как, знаешь, любимые, но порванные носки, на новые и теплые. — Ну ничего у тебя сравнения, — заметил я, не скрывая довольства. Все же было невероятно круто оказаться рядом с Ральзеем и впитать капельку его мудрости ещё разок. — Спасибо, приятель. Чара неловко переминалась с ноги на ногу, Блудник, сгорбленный и уставший, будто не спал много-много ночей, хмуро смотрел на меня. Я же вспомнил то чувство из логова пауков. Я не был частью их команды. Я плохо их знал. Поэтому считал, что не обязан быть вовлеченным в общее горе, даже если мне тоже было плохо, пусть и отчасти, из-за чьей-то смерти. И мне вдруг показалось — только показалось, — что я снова готов драться, пока не истеку кровью.***
Наверное, в часу третьем беспрерывного сражения Эхо подумала: «Вероятно, я не выживу. Надо бы отыскать Гриллби и на всякий случай попрощаться». Летели, свистя, стрелы. Долгое время залп запрещали под предлогом того, что страшно зашибить своих, но когда твари из Антипустоты сбились в кучку, полетели они — град смертоносных стрел с темными, блестящими наконечниками. Она слышала шелест их перьев, чем-то смахивающий на шелест листьев на ветру. Как они вонзаются в землю и плоть. Их обстреливали, обстреливали и обстреливали. Затем крикнули «Кончились!». Ещё раз крикнули. В третий. Лучники стали либо уходить в ближний бой, вынимая клинки, либо бежать поднимать уже использованные стрелы. Эхо, Ocean!Санс и Свят были в части пехоты, которая вырвалась из оцепления, прилетела на всех парах в лагерь и, взяв все запасы стрел до последнего, погнали в обратный путь. Её как раз ранили в ногу, и она ковыляла с перебинтованным коленом, опираясь на пику. Святослав орудовал мечом, как сранный боженька, только, бывало, топтался в чьей-то крови и поскальзывался на ней же. Огненный Шрам с криками поджигал все, что видел, а видел он исключительно черное. Затем, исполнив свою маленькую миссию, они оказались в океане призраков, скалящихся, рычащих, источавших кровожадность и ненависть, как и невыносимое зловоние. Вот тогда она и подумала о скором наступлении смерти. — Господи, черт! — удивив Эхо, вскрикнул Лансер. — Они нас сейчас задавят! — Святослав! Сделай что-нибудь! Да что он мог сделать? Мальчик едва стоял на ногах. Хуже того: амулеты на его груди погасли и не подавали никаких признаков жизни. Щелчок. Полетели стрелы. Благо, пущенные по направлению ветра и из очень туго натянутой тетивы, так что смерть осыпалась только на воинов тьмы. Эхо подумала, что хочет домой. Бля, бля, ей так хотелось домой, в любое из мест, которое она бы назвала своим домом. В родной мир. В другой мир, в котором она оказалась до Падения. В Чертову Дыру. В «Горячего лося». Куда угодно, лишь бы выжить и лишь бы там была живая, невредимая и улыбающаяся ей Маска. Только это невозможно. А если это невозможно, ей нужен Гриллби и, решила она, Белый Волк — самые лучшие мужики на свете, с которыми она прошла через упавшие подносы, пролитое пиво, подгоревшие котлеты и приятные зимние вечера после трудного дня. — Рвемся! — воскликнул Свят. — Дальше! Н-н-навались! Они протаранили брешь в строе противников, позволим взятым в окружении монстрам и людям вырваться. Те сбежали и сильнее заработали тяжелым оружием. Святослав что-то крикнул, поднимая свой меч, и повел свою жалкую армию в атаку. А она заметила, что нам со стороны лагеря движутся ещё кто-то, и это, едрить их налево, были все те, кого нашим медикам удалось вернуть в строй. И воины, что их несли, тоже там были. И… «Наши!». Она отсалютовала Крису, Чаре и Блуднику, в тот миг ни разу не промахнувшемуся. Явились, не запылились! Даже как-то умирать расхотелось, если рядом эти определенно чокнутые, но хорошие ребята. Нужно остальных найти, и вот тогда они всех порвут! С силой-то Лохматика и Восьмирука! — Бей-убивай! Это вам за Маску! — они не были виноваты в её смерти. В том, что случилось, вина Оригинального Санса, пропавшего в пучине боя, и Вариэль, которую Эхо, благо, прикончила. Но все сейчас сейчас ей хотелось мстить. Мстить дальше, мстить долго, пока каждая погань не заплатит за смерть её возлюбленной. И, чувствуя друзей со всех сторон от себя, она боролась, как в последний раз. Ярость, биение разгоряченного битвой сердца, звон крови в ушах, они заглушали боль от свежих ранений. Эхо колола, прыгала, наскакивая на спину, врезаясь рогами в грудь, и вопила, как её четвероногие собратья. Даже когда их всех захлестнула черная волна, она не опустила пику.***
— Свят! — я увидел его, и с моих плеч словно упала Эботт. — Я так рад тебя видеть! Мы не обнялись. Во-первых, потому что мы были слишком заняты боем, во-вторых, я посчитал, что с копьем будет обниматься очень неудобно, поэтому я просто встал рядом с ним и помог заколоть никак не умирающего призрака. Мы встали плечом к плечу и вместе, как машина для убийств, разбили ещё нескольких, а затем Святослав протрубил, перекрикивая бой: — Я тоже рад тебя видеть, пусть и не вижу! — Черт, вот да! ЛАНСЕР! Я увидел его совсем рядом, всего в пыли, такого маленького и при том грозного, что я испугался, не зашибет ли он меня, если я подойду ближе. Но я дал ему знать о себе, вступив в бой сразу с двумя призраками. Копьем размахивать было неудобно в ближнем бою, поэтому я двигался там, где было почище. Лансер увидел меня, улыбнулся и тут же увернулся от взмаха острых когтей. Блудник нажал на курок, понял, что и ружье, которое подобрал по пути, разрядилось, затем швырнул его через строй призраков, поднял свой меч и продолжил драться. Рядом с ним, сокращая расстояние между друг другом, махались Чара и темный двойник Папируса. С другой стороны к ней двигалась Андайн с черным копьем, которое я отбил собственным ударом. Я не знал, как сообщить о смерти Белого Волка. Не знал, нужно ли это сейчас, когда дело паршиво в любом случае, и та брешь, что для нас проделал отряд Святослава, теперь раскрылась, чтобы засосать всех обратно. Большинство уже шли вверх, обороняясь от превосходящего числом противника. Другие, кто бился с Серафимом в гуще, умирали в темноте и в клыках этих жутких тварей. — Ну все, гады! — услышал я торжествующий голос Эхо, уходящей от нас все дальше и дальше в своем танце смерти. — Умрите! — Эхо, вернись! Не разделяться! — крикнул жуткого вида тип, завернутый в бинты с ног до головы. А потом что-то случилось. Это было похоже на взрыв, только не реальный. Он был у меня в голове и всех тех, кто его услышал и вскинул головы, чтобы понять, откуда идет звук. Он был невидимым, он был не материальным, как те же призраки, потому что сломалось нечто такое, что ломаться, по сути не должно. Но оно ломалось регулярно, и вот, спустя столько попыток, не увенчавшихся успехом, напора, как в заполненной до краев дамбе, оно случилось. Над самой вершиной Эботт раскрылся новый портал, поменьше. Он скорее напоминал излом в пространстве, нежели черную дыру. Неужели подкрепление вражеской стороны? Нет, они бы выбрались из основного портала… и тогда я понял. И тогда увидел, как неведомое чудовище на восьми мощных лапах врезается в землю, так что разлетается в пыль камень, и ревет, и от этого пронзительного звука по горной породе расползаются трещины и раскалывается её структура на огромные, размером с людей, куски. Наблюдая за происходящим на горе, я подумал: «Вот те влипли».***
Бездна, разделившая мир пустоты и Оригинальную Вселенную, разверзлась прямо под нами, под Тоби, схваченным за горло громадными жвалами, и под чудовищем, которое старалось лишь ради этого момента. И во всем была виновата я. Только я. Вскрикнув, что было сил, Саша в один прыжок оказалась на спине Эррора и Инка и всадила меч ему глубоко в затылок, от чего их голова резко дёрнулась, и жвала разжались. Тоби Фокс оттолкнул от себя монстра, но тот словно не заметил — взмахнув когтем на огромной уродливой лапе, он полоснул пса по лбу, а после снова бросился на него, пытаясь подмять под себя. — Идём! — это крикнула я и вместе с Аней полетела на подмогу. Кровь полилась сильнее, только я не замечала больше ни красных ручьев, плавающих в невесомости, ни боль. Как замерзшие на окне капли последнего осеннего дождя, этот миг замер, я и Аня, Саша и Фокс, мы все замерли. Я повторяла себе, что это моя вина, моя проблема и моя война. Это я выпустила их, я сломала границу между Антипустотой и Оригинальной Вселенной, я заварила всю эту кашу, и все ради мести, которой я даже не хотела. Мы прыгнули за подругой, но вместо того, чтобы бить Эррора и Инка на спине, я перекатилась на мех Тоби. Пасть, набитая словно непрекращающими крутиться циркулярными пилами, оказалась прямо передо мной, и я без страх вонзила нож между вертящимися рядами зубов. Я почувствовала, как у меня в голове закричали оба скелета, крик этот переполняли раздражение, ярость, страх. Они не привыкли к настоящей боли, а сегодня её было очень много. — НЕ ДАЙ ИМ ВЫБРАТЬСЯ! — завыл пес. — ПОЗДНО, СТАРЫЙ ДУРАК! МЫ УЖЕ НА ВОЛЕ! — оно (они?) расхохоталось диким смехом, и я осознала, что разум мой начал таять, пока этот голос, звучащий и внутри, и снаружи, набирал силу. Они дернулись, оттолкнули от себя пса, и тут я с ужасом поняла, что мягкая поверхность исчезла из-под моих ног, и я вешу над пропастью, держась за один только нож… Они снова закричали, на сей раз от боли, с которой чьи-то когти и зубы рвут твое толстое брюхо. Пес распорол напоследок живот, полилась бело-черная, как гной и грязь, кровь. Мы тоже закричали, когда мир опасно накренился и завертелся, будто мы сели в вагончик на самых ужасных и небезопасных американских горках в своей жизни. — Держитесь крепче! — голос Ани. И мы полетели вниз. Мы летели из черноты в ночь, где было темно, но и был свет, и наша одежда развивалась, как флаги, и ветер пустоты и всей Мультивселенной свистел в ушах. Они падали верхом на гигантском, озлобленном пауке, а я перешла в открытое падение, распластавшись на спине, как звёздочка, и пронзительно крича. Я переворачивалась, мир преломлялся, вертелся, как глина на гончарном круге, и я разглядела в этом хаосе лишь море черноты, в котором, как искры от костра, пылали факела. Мощные и в то же время мягкие лапы, облепленные жижей, схватили меня и прижали к пушистой груди, в которой я утонула всем телом. Я ничего не видела, но чувствовала, как все вокруг продолжает крутиться, как крутимся мы сами. И я старалась дышать ровнее, верить, как раньше верила, что Санта Клаус под Северным полюсом делает игрушки в компании эльфов, а зубная фея дарит за хорошие белые зубки монетки, которые можно выменять на любую вещь, что я не разобьюсь. Я не умру, потому что уже мертва — или все же жива? А потом мы врезались в землю.
