Сдавайся и Борись

Пожилая Нона сидела за прялкой на улице с другими женщинами. Утреннее солнце еще не сияло в полную силу, окрашивая в нежные персиковые цвета небо над крышей. Хотя, конечно, скоро вновь придет изнуряющая жара. На женском морщинистом лице застыло задумчивое выражение, она глубоко и тяжело вздохнула. Прямо перед глазами Ноны в графском саду Элиза сравнивала растения и тяжёлые плоды на ветках с рисунками на страницах книги, которую держала в руках. Она будто плыла по покрытой легкой дымкой дорожке, склоняясь то над одним, то над другим кустом. После напряжения последних дней Нона, наконец, смогла взяться за работу спокойно. Она была сиделкой ещё в доме Орсеоло, и видела путь взросления и Томми, и девочек. Не столь близкой она была для этих детей, но и не столь далёкой, наблюдая моменты слабости и боли у их постели. Помнила она и разбитые коленки со слезами, и простудные поветрия с горящими щечками, и первые женские дни с ноющей болью. Теперь вот довелось увидеть и такое большое горе как мертворождение первенца и родильную горячку в довесок. «Бедняжка Гвендолин!» — вздыхал весь дом. Казалось, даже сами стены скорбят с доброй хозяйкой. Основа принялась наматываться на пух, и старуха перехватила нить сухими руками. На её губах появилась слабая улыбка. Маленькая Элиза тоже была настоящей радостью в семье Орсеоло. Все отмечали, что при неяркой внешности, она была очаровательной, смекалистой и активной девочкой. Говорили, что она похожа на легкий ветерок: шустро бегала, успевая и поучиться, и пошалить в то время, как старшая Гвен сидела за рисованием или вышивкой. За это и многое другое Элизу любили не только в отцовском доме, но и в деревне. Кто же из крестьян не знал детей своего господина? И от этой привязанности к маленькой непоседе Нона смотрела на младшую Орсеоло с тоской. Ей не нравилось, что сейчас имение графа Беккета принимало немалое количество гостей. После долгого затишья такое наводнение господ кажется неестественным. А все неестественное таит в себе дурное предзнаменование. Получив письма от родственника жены и своего управляющего, Джон сразу же отправился в путь. И по приезде, спешившись, мужчина сломя голову побежал в спальню к супруге. Но приехал граф не один, а в компании очень неприятного типа в сутане. Нона сразу заподозрила в нем неприятную натуру, пусть он и был слугой Всеокого. В тот же день приехали и супруги Орсеоло. Мать семейства медленно, но верно угасала, будто кто-то выпивал все ее жизненные соки. Однако держалась она с достоинством, выпрямляя спину и отводя плечи назад, как казалось Ноне, из последних сил. В это время Элизу рассматривал ещё один человек. Из окна богато убранной гостиной залы Александр Вьери видел не трогательную малышку, как верная служанка, а девушку в самой поре девичьего цветения. Солнечный свет очерчивал ее профиль, пока она тянулась к очередному растению, и золотился на мягких длинных волосах. Она проводила пальчиками по очертаниям розовых бутонов, снова склоняла голову к книге и забавно сводила точеные брови. — И что ты об этом думаешь? — Беккет откинулся в кресле и прикрыл глаза. — Что зря ты называл леди Элизабетту неоформившейся девчонкой. На глаза явное прегрешение против истины, друг мой. Я хочу с ней пообщаться. Вьери заправил за ухо выбившуюся прядь смоляных волос и по-птичьи склонил голову. — Будет ещё возможность. — Ты прав, Джон. Как твоя супруга? — Слава Всеокому, с ней все благополучно. Сходи к ней, она будет рада видеть в доме святого отца. А я как-нибудь переживу, мы переживём. — Это правильно, — мягко произнес Александр, — семье необходимо тяжелые испытания проходить рука об руку. Значит, это горе закалит ваш дух, сделает ближе друг к другу. Ты же не бросишь графиню сейчас? — Конечно же нет! Отложу работу на пару недель, напишу в столицу об обстоятельствах, — голос был грустным, но твердым. — Вьери, она как меня видит, ударяется в слезы. Я не знаю, что делать. В жизни никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Утешаю ее, а она меня будто не слышит вовсе. Граф устало потер пальцами переносицу, не открывая глаз. — Женщины, — философски протянул священник. — Думаешь, зияющая рана будет причинять меньшую боль, если назвать ее царапиной? — Ей нужно время? — Да, позволь жене оплакать ваше несчастье. Будь рядом, но не жди многого, Джон. Это слабые души, наша мужская доля — укреплять их. Без тебя она никто, помни об этом. — Я лишь хочу, чтобы она поправилась. — Правда? — с полуулыбкой спросил Александр, и друг его мгновенно нахмурился. — Подумаешь о леди Элизе? Ее родители обеспокоены будущим девочки. Торопились выдать замуж, да там помолвка сорвалась, — он хмыкнул. — Опять. Оттого, вероятно, и торопятся, только бы дурные слухи о ней не пошли. — И они правы, друг мой. Ни к чему такой прелестнице злые пересуды. Чему леди обучена? — Да как все: грамоте, счету, музыке. В общем-то, всё как у всех, Вьери. Разве что детской пытливости да нерастраченной энергии много. Святой отец поглядел за окно и, не увидев там девушки, дернул уголком губ, усмехнулся. — Я вижу, — глубокомысленно проговорил он. — Точнее не видишь. Это именно то, о чем я говорил. Темные глаза с удивлением взглянули на графа. Тот, развалившись в кресле, по-прежнему сидел и не думал ни вставать, ни даже поворачивать голову в сторону окна, у которого, сложив руки на груди, расположился Вьери. — Элизабетта провела в моем доме нескольким меньше полугода. За это время, поверь, я успел привыкнуть к ее перемещениям. Сейчас наверняка маячит перед прядильщицами во дворе. Угадал? — Твои таланты в искусстве предсказаний заставляют думать о языческих силах, друг мой. Что же она будет делать потом? — Известно что! — улыбнулся мужчина. — Пойдет к сестре. — Они близки? — Они сестры, и на мой взгляд, здесь больше нечего добавить. Управляющий и старая сиделка говорят, что Элиза все эти дни, словно приклеенная, не отходила от Гвендолин ни на шаг. Священник вновь отвернулся к окну, где среди десятка сидящих слуг выделялась мельтешащая фигурка в голубом платье. Она переступала с ноги на ногу по щербатым плитам небольшой террасы, возводила руки над головой, все еще удерживая книгу, и что-то без остановки щебетала улыбающимся женщинам. Затем крутанулась еще пару раз и, подобрав юбки, скользнула в тень дома. — Я рассчитываю на твое скорое возвращение, друг мой. Сочувствую вашей утрате и разделяю вашу скорбь, но мы не должны забывать о цели и о том, что уже сделано. Ты нужен в столице. К тому времени, когда решишь уехать — надеюсь, это действительно не займет больше пары недель — посланник Кристр уже обвыкнется с порядками нашего двора. Нельзя его упускать, Джон. — Я подумаю. — Вот и подумай, — с нажимом произнес Вьери, потеряв на миг показное благодушие. Мужчины помолчали. — Ну что, Джон, готов ли ты — в некотором смысле — породниться со мной? За собственной спиной, обтянутой черной бархатной тканью, Александр не видел, как опешил его друг, широко распахнув глаза.

***

— И тебе ничуть не жалко эту маленькую девочку? Я слышала, это была ее четвертая помолвка, а ты так грубо ее разорвал. Даже не предупредил малышку. Или она не такая уж и малышка, а вполне себе сговорчивая леди, и ты там был уже не первый? — тонкая ручка, обвитая сияющими золотыми браслетами, скользила по мужской груди, слегка задевая темные курчавые волоски. Анна Фарнедо была занятной женщиной. Отнюдь не красавица, но полная неуловимой притягательности невысокая шатенка с яркими глазами и стройной длинной шеей. Выросла Анна в провинции, где она общалась только с глупыми овцами и с еще более глупыми мужчинами, только начинающими военную карьеру. В столичное светское общество ее ввел отец, желающий подороже продать единственную дочь. Однако при дворе она не задержалась. Отметив ее обаяние, грацию движений и легкость, с которой она училась всему новому, королева решила отправить Фарнедо в составе посольства в Рубелию, где девушка прожила десять лет. Она с легкостью овладела певучим рубелийским наречием, секретами светской жизни и искусством быть женщиной, без чего, как и без знания языка куртуазной любви, королевский двор превращался из райского сада в мрачный склеп. И по возвращении на родину уже зрелой женщины никто и глазом не успел моргнуть, как Рикард Второй оказался покорен чувственностью, которую за годы посольства открыла в себе леди Фарнедо. Она была страстной, умелой, абсолютно лишенной предрассудков, но это, конечно, было известно всей Виствирнее лишь понаслышке. Как, вероятно, был бы счастлив ее отец, если бы несколькими годами ранее не скончался от страшной эпидемии, накрывшей столицу. — Ну же, Вильям, ответь мне! Мне очень любопытно! Скажи, как ее звали. Анна откинулась назад, и ее домашнее платье из полупрозрачного шелка распахнулось, обнажая молочно-белые груди. Продолжая дразнить поджарого мужчину, другой рукой она стала ласкать себя, по очереди поглаживая и сжимая темные соски. — Оставь болтовню, — прорычал он, приникая ртом к мягкой груди. — Ви-ильям! Она капризно застонала, требовательно шевельнув бедрами. — Элиза, ее имя Элиза… Не дразни меня! — мужчина впился пальцами в мягкие бедра, перекатывая новоявленную супругу на спину, и закинул изящные ножки себе на плечи. Несколько минут спустя удовлетворенный Вильям откинулся, восстанавливая дыхание. Женщина склонилась над его пахом, дразня языком опадающую плоть. Ей нравился этот резкий и пряный вкус, но еще больше — власть над мужчиной. — Рикард любил, когда ты стояла перед ним на коленях? — зло ухмыльнулся он, сжимая темные волосы на затылке и задавая темп. — И всему этому ты научилась в Рубелии, у этих выскочек? Сир Вильям никогда не жаловал соседей. Во всем мире рубелийцы считались изворотливыми хитрецами, охочими до дешевой вычурности и помпезности. Справедливости ради надо заметить, что во многом они преуспевали. Это была развитая страна, ни в чем не уступающая Виствирнее, да ко всему прочему она славилась своими шелками, модными туалетами и странными ритуалами знати. Например, все знали, что положение приближенного к короне можно было узнать по длине носков его туфель. Чем они длиннее — тем выше положение в обществе. Смехотворно же! Однако все резко изменилось около года назад, когда отношения между Виствирнеей и Рубелией стали напряженными, грозящими перейти в военный конфликт. С того времени Вильям не просто недолюбливал все, что было связано с соседями — он испытывал чувство, близкое к ненависти. — И многому другому, муж мой! Она мстительно прикусила горошину соска, пока подтягивалась к изголовью кровати. — Совсем недурно. Оказывается, быть женатым мужчиной весьма приятно. И это я еще не смотрел на содержимое всех тех сундуков, с которыми тебя выпроводили из замка, женушка. Раскрасневшаяся Анна приподнялась на локте. Глаза ее смеялись. — Да ты зол! Неужели малышка Элиза этого стоит? Она тоже многому обучена, муженек? — Советую тебе вспоминать ее имя как можно реже. — Как скажешь, — покладисто отозвалась женщина, закидывая руки за голову. — Мы останемся жить здесь или вернемся ко двору? — Здесь останешься только ты. Очевидно: дорога в замок тебе заказана, Анна. А в этих стенах наши с тобой встречи будут редкими и исключительно ради исполнения супружеских обязанностей. — Вильям, не будь таким строгим, муж мой. Ни ты, ни я не виновны в том, как сложились наши жизни. — А ты, вероятно, думаешь, что судьба коленопреклоненной шлюхи, которая при первой же возможности прыгает в постель к монарху — это пример тяжелой доли? — Я думаю, что я лишь слабая женщина, лишенная острого ума и понимания. И ты простишь меня однажды. — Не раньше, чем закончится мое последнее сражение на ривелийской границе.

***

— Проходите, дитя мое! Леди Элизабетта, не так ли? — раздалось из каменных недр помещения, которое Беккет гордо именовал гостиной. На взгляд Элизы это слово подразумевало что-то тёплое и светлое, что олицетворяло бы радушие хозяев. В имении графа гостиная была просторной залой, как и все кругом, выложенной из камня. На полу красовался пестрый ковёр, несколько маленьких столиков-близнецов, разношёрстные стулья и три кресла. Возможно, все эти предметы по отдельности были очень дороги и презентабельны, но вместе смотрелись нелепо. Как рыцарь за вышивкой. — Добрый день, ваша светлость! Ее взгляд метнулся за спину мужчины, где на невысоком столике, выставляя блестящий бок, лежала новенькая деревянная доска, расписанная в черно-белый квадрат. — Играете в шахматы, миледи? — Александр вскинул бровь. В голосе у мужчины была легкая пробирающая хрипотца, вызывающая неприятный холодок меж лопаток. — Весьма неуверенно. Это изумительная работа, — она приблизилась, разглядывая искусно вырезанные шахматные фигуры. — Графу повезло найти такую красоту. Один лишь взгляд на доску вызывает желание сыграть. — С чего вы взяли, что это приобретение вашего зятя? В голубых глазах мелькнуло изумление, и она сразу же прикрыла губы ладошкой. — Я… ой, простите, ваша светлость! Я просто… граф Беккет так неравнодушен к необычным вещицам вроде этой, что я даже не задумалась. Прошу прощения, если… Щек Элизы коснулся жар, окрашивая кожу смущённым румянцем. — Не оправдывайтесь, дитя моё. Видите ли, Джон — мой старинный друг, поэтому его пристрастие знакомо мне так же, как и вам. Это мой ему подарок. Эли отвела взгляд в сторону. — Не смущайтесь, я не обижен. Но если вы хотите загладить своё простительное заблуждение, можете составить мне компанию. А то я разыгрываю третью партию против самого себя. — Как пожелаете, ваша светлость. Однако я предупредила вас, что я не сильный противник. Она опустилась за столик со стороны чёрных, испытывая странное волнение. Священник, представленный всем как близкий друг Беккета, улыбался. И в этой улыбке действительно не было обиды. Но она была подобна грозовому раскату: величественная, неожиданная и не сулящая ничего хорошего. — Никто не рождается мастером, миледи. Только пообещайте мне, что не будете просить перехаживать заново, — добродушно сказал Александр. — О, нет! Что вы, ваша светлость! — девушка издала смешок, надо признать, довольно нервный, и тут же поспешила исправиться: — У вас есть мое честное слово, да и я считаю, что такие капризы — преступление против шахмат. — Похвально, — проговорил Александр, делая первый ход пешкой. — Совсем недавно видел вас с книгой. Надо думать, читали балладу, посвященную летнему цветению? Она покачала головой: — Это был манускрипт о травах, написанный монахом одного северного монастыря. — Значит, увлекаетесь естествознанием? Очень странный выбор для юной девушки. — Вряд ли это можно назвать увлечением, ваша светлость, — Элиза сдвинула брови, обдумывая возможные ходы под внимательным взглядом Вьери. — Скорее интерес к случайному труду. — Запомнилось что-то из прочитанного? — Конечно! Rosa centifolia foliacea, Rosa pouzinii, Malus prunifolia и, — она непроизвольно почесала нос, припоминая название очередного фруктового дерева, — кажется, Pyrus communis*. — И все же, предпочтение вы отдали розам. Вместе с этим замечанием святой отец забрал черного коня, и тут Элиза поняла, чем закончится игра. И по её слабой улыбке Александр догадался, что она поняла. Ходов за семнадцать, по соображениям девушки. — Как думаете, жизнь похожа на эту игру? — И да, и нет, ваша светлость. — Поясните. — Люди обязаны думать, что делать дальше и стоит ли им идти на риск, но в жизни гораздо больше фигур и гораздо больше целей. Так мне думается. А вы? — Занятно, — мужчина чуть откинул голову, рассматривая девушку из-под ресниц. — А я думаю, что очень похожа: ведь когда партия заканчивается, миледи, и пешка, и конь, и королева — все оказываются в одной коробке. Шах и мат. Он артистично развёл руки в стороны. — Хорошая игра, — улыбнулась Элиза. — Спасибо. Внимательные глаза, поблескивающие в свете полуденного солнца, светились ласковым участием, которого ждут от любого священника. — Вы слукавили, миледи, сказав, что слабо играете. У вас хороший учитель. А хотите урок и от меня? Она озадаченно кивнула. — Поражения часто становятся источником мудрых мыслей. В числе которых и та, что побеждать намного приятнее. Разумеется, если не упустить свой шанс. Идите, миледи, и помните, что риски хороши именно тем, что имеют свойство оправдывать себя. Скажите графине Беккет, что я скоро приду, и потом я с удовольствием посмотрел бы на окрестный храм Всеокого Авирия. Девушка выпрямилась, развернувшись к мужчине, и изобразила низкий поклон. Она не видела, как потемнели глаза Александра, взирающего на нее с высоты своего роста. — Благодарю, ваша светлость. Элиза склонила голову под благословение Вьери и вышла из залы в замешательстве, но быстро отогнала это чувство. Она поднималась по скрипучей лестнице в покои сестры, до которых к сегодняшнему дню могла бы дойти и с закрытыми глазами, и спиной вперед. Казалось, странных разговоров на сегодня было достаточно, но Эли даже не догадывалась, что ей предстоит стать свидетельницей еще одной любопытной беседы. Двери в хозяйскую спальню были приоткрыты. — Матушка, но граф мне ничего не говорил об этом, — голос сестры как-то странно дрожал. — Только потому, милая Гвендолин, что мы с твоим отцом попросили его заняться этим вопросом. Он переговорил с Вьери, и тот предложил… — Предложил ей стать леди Вьери? О, Всеокий! Элиза резко затормозила у дверей. В комнате послышались шорохи. «Похоже, мама присела на постель сестры», — решила она. — Не вижу причин для слез! — приглушенный голос принадлежал отцу. — Элизабетта не может всю жизнь находиться ни под нашим, ни под вашим с графом крылом! Никто из нас не хочет, чтобы ей была уготована судьба старой девы! — Папенька, ей всего-то шестнадцать… — На днях будет семнадцать, — скупо проронила леди Орсеоло. — Дело не в возрасте, Гвендолин. Сир Вильям, обрученный с нашей Эли, недавно женился. — Не может быть! Я же видела, как он на нее смотрел! Он не мог так поступить. — И тем не менее. Сейчас мы не в том положении, чтобы отказываться от благородного и — не могу не заметить — очень выгодного для твоей сестры предложения святого отца. — Да, — выдохнула Гвен чуть слышно. — Это действительно лучшее, на что Эли могла… Дальше Элиза уже не слышала. Она, будто во сне, медленно развернулась и побрела по коридору второго этажа в обратном направлении. Боль, осознание, что тебя предали и предпочли другую, ощущение нереальности происходящего — этот мятежный клубок эмоций втолкнул девушку в темное нутро музыкальной комнаты. Это было ее излюбленное убежище от целого мира. Здесь обитали лишь гордая арфа и простая в обращении свирель — небогатый выбор. Зато было еще небольшое зеркальце, столик и обитый темной тканью стульчик. На нем как раз лежали эскизы Гвен, которые Эли стащила под шумок. Жаль только, что у самой Элизы никогда не получалась такая искусная вышивка, как у сестры. Нитки в ее руках путались, стежки косили в разные стороны, как солдаты после возлияний, и полотно в целом быстро приходило в негодность. Она провела пальцами по колковой раме, шейке любимой арфы, словно лаская инструмент. Как они сказали? Леди Вьери? Это же не может быть правдой — Александр совершенно точно одного возраста с графом Беккетом. Ее сестра с женихом смотрелись у алтаря, как племянница с раздобревшим дядюшкой, а если сейчас рядом с Эли встанет Вьери… уму не постижимо! Элиза металась из угла в угол, словно случайно залетевшая в дом птица. Точно так же метались и мысли в ее голове. Да и какая жизнь ее ждет? Проповеди, церкви, жизнь во имя Всеокого Авирия. Быть может, тогда семье проще было бы отдать ее в монастырь? «Проще, но не выгоднее», — мысленно внесла ремарку девушка. И кого в этом винить? Разве что рыцаря Вильяма Мортимера. Когда они обручились по воле своих семейств, ей было четырнадцать. И она никогда прежде не встречала мужчин, подобных ему. Белокожий красавец с пронзительными серыми глазами и внушительной осанкой, когда-то подъехавший к дому ее отца, облаченный в доспехи, не мог оставить девичье сердце равнодушным. Он был внимательным, воспитанным и нежным. Так ей казалось. Сейчас Элизе все виделось то ли каким-то жестоким сном, то ли наведенным мороком. Дернув пару раз струны и получив от них в ответ чистые высокие ноты, она провела ладонями по мокрым щекам. Даже не заметила, когда появились слезы. На прощание окинув комнату взглядом, Элиза Орсеоло решительно двинулась к выходу. * Два вида роз, яблоня сливолистная, груша обыкновенная (лат.)