Сдавайся и Борись

Кристр в длиннополом кафтане из плотного бархата, вытянув ноги, сидел на скамье под пестрым навесом. Только его сапоги выглядывали из-под широкого, богато расшитого подола. Рядом, точь-в-точь повторив позу посланника в силу столь же внушительного роста, расположился его помощник Лейв. Менее почетные гости и простые зеваки сидели на голой земле вдоль ограждений, подстелив под себя холщовые мешки. Нетерпеливых зрителей собралось на огромный военный отряд, только вот вооружены они были не как рыцари щитами и копьями, а добротными кружками с сидром и многообразием жирной снеди. Все любовались на обязательные ритуалы надевания — а часто и переодевания — стальных пластин, застегивания и подтягивания ремешков, до тех пор, пока доспехи не садились на широкоплечих виствирнийцев как влитые. Со стороны казалось, будто одеяние рыцарей не имело веса — настолько они сроднились со своей броней, что носили ее так же легко, как и льняную нательную рубаху. Благородные красавицы на трибунах щурились на солнце, любовались прекрасно владеющими оружием воинами и ласково улыбались герольду, вышедшему к судейской ложе. — Уважаемый сир Томас Орсеоло, имеющий честь биться на королевском турнире в синих цветах, вступает в поединок с высокородным рыцарем Вильямом Мортимером, — Кристр поморщился, глядя, как громогласно, надрывая голосовые связки, объявляет глашатай начало боев. — Сегодня вашему вниманию будут представлены конные сшибки, суть которых, напоминаю, заключается в том, чтобы сломать копье или выбить противника из седла. Герольд замолчал, отступая в тень гудящих трибун, и через мгновение взору толпы предстали два противника с цельнодеревянными копьями со стальными наконечниками наперевес. Каждый из них удерживал под уздцы массивного коня-тяжеловеса. Жеребцы, подхватив азартное настроение своих хозяев, фыркали через плоские, с широкими ноздрями, носы и перебирали мускулистыми ногами. Рыцари поклонились зрителям и направились к дамам из королевской ложи. Королева и еще одна женщина — посланник не разобрал издалека — повязали свои вуали на копья, и рыцари разъехались в противоположные концы ристалища. Когда мужчины понеслись друг на друга, Лейв тихо выругался на языке Дюн и покосился на посланника. Свартабран спокойно наблюдал за турниром. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда тяжелое громоздкое оружие снесло рыцаря в синем, который сопровождал посольство, с коня. Послышались жалобный лязг металла и довольный возглас толпы. В воздух поднялись клубы пыли. Свартабран и сам был неравнодушен к оружию, даже сейчас он крутил в руках тонкое лезвие небольшого клинка. На его родине считалось, что каждый мужчина обязан всегда, в любое время сна и бодрости богини Огня, быть при оружии. Но у их обычая имелся смысл: обеспечить защиту себе, своим женщинам и отпрыскам. А действо, наблюдаемое сейчас посланником, было лишено всякого смысла, разве что кроме денежного вознаграждения и досуга зевак. Это унижало военное искусство. Это унижало мужские достоинство и самоуважение, за которые каждый муж Белых Дюн без раздумий пустил бы кровь. С раннего детства их учили, что сражаться стоит или в настоящем бою, или для тренировок тела и духа. Никогда — за деньги, всегда — за честь. Так, чтобы пела душа: с достойным противником или учеником. Именно поэтому их народ называли дикарями и варварами: потому что они умели сражаться, а не играть в войну. Они кололи, резали и рубили врагов, как мясники на скотобойне, и воздух на мили вокруг побоища всегда был напоен сладким железистым запахом крови и наполнен криками и хрипами умирающих. То, что видел сейчас Кристр, искажало саму суть воина. Это было странно и в корне неверно. Но, как ни смешно, надо было выказывать должное уважение культуре соседей, даже если сам посланник находил это крайне бескультурным. — Что за красавец-жеребец у этого Орсеоло! — поделился Лейв своим восхищением с посланником. — Хотя нет, оба хороши! Только они и достойны внимания на этом, как они говорят, турироне. — Турнире, — усмехнулся Кристр. — Да, кони знатные. Спины — загляденье, сильные, хорошо поставленные. Все движения плавные, не зажатые. Говорил он негромко, но каждое его слово падало, как удар колокола — важно и весомо. — Еще бы, мужиков в такой экипировке таскать на себе! Ну, какой красавец! — воскликнул Лейв. Он с неподдельным восторгом оглядывал серого ширококостного коня, пока воины заходили на третий заезд. Он был для рыцарей в этом поединке последним и решающим. Зрители на трибунах зашумели, размахивая яркими праздничными лентами. Те, кто был с выпивкой, загрохотали кружками о землю. — Слышал, у Орсеоло с Мортимером какие-то личные счеты. Вот они волками друг на друга и глядят. — Вижу. Но сир Вильям пособранней будет, он-то и выйдет победителем. — Почему? — Любые эмоции мешают, Лейв. Чему тебя только учили? Отсутствие разумного страха и холодной трезвой головы — глупость, недостойная воина. К тому же она может стоить жизни. Взгляни на сира Томаса, половина его сил уходит на разжигание злого огня в глазах. И не успел Свартабран договорить, как в стычке на ристалище со страшным хрустом переломилось копье Орсеоло. Толпа взорвалась. Трибуны поднялись, аплодируя и скандируя «сир Вильям», и Кристр с Лейвом последовали их примеру. Рыцари сошлись у королевской ложи, сняв шлемы. По плечам мужчин рассыпались, золотые у одного и русые — у другого, волосы. Они обменялись рукопожатиями и преклонили колено перед королем. Рикард Второй, улыбаясь в бороду с серебряными нитями седины, похлопал каждого по плечам, что-то сказал Томасу. Затем из-за спины короля выскользнула его супруга, с теплом взглянула победителю в глаза и вручила перстень с широким нарезным ободом невероятно яркого оттенка, окруженного пятью небольшими темно-бордовыми сапфирами. — Вот и милость по итогу турирона. Стоит ли получать раны и увечья на потеху сытому зрителю? — фыркнул Лейв. — Турнира, — спокойно поправил посланник. — Хлопай и улыбайся, Лейв. Я не желаю ждать аудиенции Его Величества до зимы. И ты не хотел бы долго любоваться на эти зрелища, не так ли? — Клянусь теплом родного очага, господин Свартабран, ваша правда, — покивал Лейв, глядя, как на поле выезжают новые рыцари под восторженные рукоплескания. — Вы знаете, я получил послание от Александра Вьери, — сказал он вдруг вполголоса. — Пишет, что был бы счастлив увидеться с вами лично, а не собирать крохи информации от своих — даже самых преданных — друзей. — Вот хитрый лис, — улыбнулся мужчина. — Будет ему встреча, но не раньше моей беседы с Рикардом. Нам следует быть осторожными, Лейв. Не заговаривай со мной об этом, пока не будешь уверен, что нас никто не слушает. — Обижаете, мой господин. Я всегда предельно осторожен. — Поэтому Светлый Владыка и я довольны тобой, Лейв. Миссия посланника была архиважной, поэтому, тряхнув копной рыжих кудрей, словно отгоняя восстающее чувство неприятия, он улыбнулся белозубой улыбкой, устремив свой взгляд на новый разгорающийся поединок. И все же двор Виствирнеи казался ему двором бестолковых детей, рисующихся на потеху старым нянькам.

***

На железных листах подпрыгивали, потрескивая, и накалялись до благородного золотистого оттенка коричневые каштаны. Лопнувшие шарики ссыпались в бумажный кулек, а дальше они легко раскрывались, осыпая шкурку, и приятно обжигали язык. — Эли, ты такая дурочка! — тихо посмеивалась идущая рядом Гвен. — Как можно было подумать, что святой отец будет договариваться с родителями о вашем браке! Это же смешно! Молодая женщина шла по торговой улице, держа под руку сестру. Они шли, слушая доносившиеся с разных сторон любовные песни менестрелей о даме сердца. И по правую руку пели о прекрасной властительнице темной ночи, а по левую — о светлооком ангеле, сошедшем с небес. И кажется, и в той, и в другой песне фигурировала одна и та же женщина. За последние недели здоровье Гвендолин поправилось, однако врач, выписанный графом из столицы, наказал ей не перенапрягаться и при малейших признаках недомогания присаживаться и отдыхать. Именно по этой причине за женщинами по улице тащились, помимо охраны, слуги с легким паланкином. Провести в нем всю дорогу графиня наотрез отказалась. — А мы все ломали головы, отчего наша резвая птичка целый месяц просидела в обнимку с арфой. Хотя мне кажется, что Вьери все понял — ходил с такой загадочной холодящей улыбкой до самого отъезда. Честно признаться, он мне не очень нравится, хоть он и хороший человек. Младшая закатила глаза, отправляя в рот шарик каштана. — Он же священник, Эли! И друг моего мужа — конечно, он хороший! — Сестра, ты сейчас от души посмеялась надо мной, — пропустила она мимо ушей последнее замечание, — но я точно слышала, что вы говорили обо мне. — А подслушивать недостойно, юная леди! Они подошли к небольшой лавочке, сколоченной из грубых деревянных досок, и Гвен протянула продавцу несколько монет. — Две кружки, пожалуйста. Как идут дела, уважаемый? — Сию минуту, добрая госпожа. Сейчас-сейчас! — засуетился невысокий старик. — Да все благолепно, ваша милость! Все хорошо! Под одним небом ходим, пущай взойдет Всеокий Авирий нынче ночью ярче прежнего. Заживем! Сестры улыбнулись, отведали крепкой медовухи. С ароматом меда и ощутимой горчинкой, этот напиток всегда приносил с собой легкое настроение. Элиза не удержалась и украдкой, быстро-быстро, будто этого никто не заметит, вытерла губы рукой. Так было вкуснее. — Пусть работа у тебя спорится, а семья будет всегда здорова, уважаемый, — проговорила Гвен, прощаясь. — С Восхождением! — С Восхождением! — ответствовал ей старик. — Да хранит вас Авирий! — Любят тебя здесь, сестра, — с улыбкой заметила Элиза и, когда они отошли от лавочника, сразу же сменила тон: — Я же подслушала не из злого умысла, Гвен. Расскажи мне, пожалуйста! Хотя бы что-нибудь, самую малость, прошу тебя. Я понимаю, что это не моего ума дело, но ведь это касается моего будущего. Подумай сама, что бы ты чувствовала на моем месте! Женщина вздохнула: — Говорили тогда действительно о тебе. Речь шла о контракте для договорного брака по протекции. Замуж за святого отца ты не пойдешь, — Гвендолин поцеловала девушку в лоб. — Договорной брак по протекции, — медленно повторила Элиза. — Значит, Вьери подсунул отцу в зятья кого-то из своих протеже! О, Всеокий, неужели тоже священника? Элиза затаила дыхание, пока сестра дожевывала каштановое лакомство. Неподалеку трубадур принялся перебирать струны лютни, затягивая чистым и звенящим голосом очередную балладу. — Твоим супругом станет сын Александра Вьери. Он не священник, это точно. И это все, что я знаю. — А имя? А возраст? А кто он, чем занимается? Он рыцарь? — девушка едва не подпрыгивала на месте. — Элизабетта, — строго произнесла старшая тоном суровой наставницы, — я ничего более не знаю. Не нашего ума дело. Рано или поздно, отец тебе все скажет. — Послушай, Гвен, но ведь если это контракт, значит, какая-то выгода у Вьери будет с этого брака. Ты точно ничего не знаешь? Быть может, граф Беккет… — Сестра, возьми себя в руки! Не пристало леди лезть в мужские дела. Девушка замолчала и насуплено взглянула на Гвен своими большими голубыми глазами. — И не смотри на меня так, маленькая госпожа! — примирительно улыбнулась Гвендолин. — Пойдем, милая, я видела несколько хороших коров и бычков. Думаю, в пару-тройку золотых уложимся. Они походили по ярмарке скота, которая еще не открылась в полную силу, из конца в конец. Поговорили с жителями деревни, пожелали счастья в ночь Восхождения и отведали еще много всего вкусного. Элизе нравились такие прогулки, она с любопытством глазела по сторонам и иногда справлялась у сестры о ее самочувствии. Гвен же хоть и не ощущала себя полностью здоровой, как прежде, каждый раз мягко улыбалась и заверяла, что с ней все хорошо. Они успели купить зерна на посев, заплатить за красивых коров с длиннющими ресницами и бычков в пару к ним, когда направились в обратный путь. Но пройти они успели совсем немного. Все изменилось как-то в один миг и, как это обычно бывает, никто не понял, в какой именно. Люди на улице забегали, заорали, с грохотом захлопывая створки лавочек. «Бык! Бык, мужики! Там бык вырвался!» — доносилось из толпы. Гвендолин мертвой хваткой вцепилась в рукав Элизы. Слуги, шедшие прежде за спиной, теперь обступили девушек, уговаривая хозяйку сесть в паланкин. — Я не могу оставить сестру! — возражала она звенящим голоском. Элиза видела, как торговавшие минутой ранее мужчины вцепились в своих женщин и детей и волокли их куда-то в сторону переулков и загонов с мелким скотом. Толпа билась в узкие крылечки и надрывно ревела от страха. А вслед за волной паникующих людей появился Он. Эли Он показался просто громадным. Высокий, черный, с налитыми кровью, багровыми, почти алыми глазами и устрашающими рогами, поблескивающими в свете солнца. На мгновение ей почудилось, что это пламя гнева. «Лишь бы не пламя бешенства», — мелькнула в голове неуместная мысль. — Вы будете ждать, пока ее милость лишится чувств? — недовольно спросила Элиза прислугу, не сводя глаз с быка, и ей казалось, что он смотрит прямо на нее. — Гвен, садись в паланкин. Я со стражей. Побегу в загон к овцам, там хоть толпа не затопчет. Меня защитят. Бегущий через улицу старый продавец, с которым успели пообщаться сестры, оказался за спиной у грозного животного и, запутавшись в своих длинных одеждах, упал наземь. В следующее же мгновение толпа взорвалась отчаянными воплями — бык пробил ему ребра. Он покрутил тупой мордой, оглядываясь, и все увидели, что старик оказался у него на рогах. Гвендолин вскрикнула и обмякла. Слава Авирию, уже в паланкине. Бык с мычанием пошел вперед. Сердце Эли колотилось как бешеное, и отчего-то ей в эту самую секунду так сильно, так отчаянно захотелось жить. Какая же она глупая, что потратила последний месяц на никчемную жалость к самой себе! Кому были нужны ее переживания, если она сама не удосужилась разузнать побольше о своем будущем. Будущем, которое могло оказаться вот на этих острых рогах. Какая ирония! Ведь сейчас она была согласна на жизнь и подле отвратительно толстого графа, и подле священника, годившегося ей в отцы, и подле того самого продавца медовухи. Лишь бы жить. И сейчас со всей ясностью она поняла одно: в ярких и страшных глазах быка отражалась борьба, борьба за собственную жизнь. На плечи Элизы опустились большие ладони солдата, удерживая ее на месте. Он ждал. Несколько раз девушка порывалась сделать хоть что-то, и всякий раз ее останавливали. Когда ей уже чудилось, что бык так близко, что она чувствует его разъяренное дыхание, эти же руки сильно толкнули ее в сторону вожделенного загона. Сам стражник выжидал наиболее выгодный момент, чтобы ударить мечом прямо промеж глаз быка. Этот удар был страшен. Толпа ахнула, когда бык рухнул на колени, как подкошенный. В серой пыли лежало неподвижное тело с окровавленной, разрубленной до белоснежной кости головой. От ужаса девушка отходила медленно. И как только страх немного отступил, Эли затопила волна жалости. Бык был напуган, не хотел умирать, да только сделать ничего не мог, грубо и яростно, по-звериному, отстаивая свои права. Она огляделась, отряхивая пыльные руки и вытирая их о платье, и окончательно успокоилась только после того, как разглядела вдалеке точку, бегущую по направлению к имению Беккета. Это был паланкин. Засыпая в тот насыщенный событиями день, Элиза, глядя в потолок под пологом балдахина, в мыслях сформулировала для себя правило, которым она не раз воспользуется спустя годы. За свою жизнь необходимо бороться, но делать это так, как не умеет ни одно животное в мире, — бороться с умом.

***

Звон колоколов в столичном храме Всеокого Авирия призывал горожан к вечерней праздничной проповеди. В окнах теплился свет, народ сновал по улочкам, не думая расходиться по домам. Кто-то из них спешил за благословением перед ночью Восхождения. В это время рыцарь Вильям Мортимер, ставший на сегодняшнем турнире героем дня, спокойно сидел в маленькой таверне, полной людей. Он говорил с завсегдатаями о пеших поединках и конных состязаниях, называемых мелé. Благодарные слушатели, разинув рты, с удовольствием внимали правилам, по которым в меле принимали участие две команды воинов, вооруженные деревянными булавами, и каждая старалась во время свалки вырвать знамя противника. А под красноречивые разъяснения Мортимера об особо важном в этом состязании тактическом мышлении они угощали мужчину пивом. Вообще Вильяма невозможно было не любить. Он был хорошим рассказчиком, любил компании, выпивку и войну. Женщины в большинстве своем были неравнодушны к нему не только из-за его доблести и рыцарских побед, но и из-за внешности. Сир Мортимер был невозможно красив: вьющиеся русые волосы и светло-серые глаза, решительный прямой нос и яркий чувственный рот. В его чертах прекрасно читались его ум, его страсти, не знавшие узды, и природное, никем не насажденное превосходство над прочими. Это лицо за годы военной службы не разукрасил ни один шрам, что было почти чудом для тех, кто побывал на настоящих побоищах. А когда друзья спрашивали, когда же он, наконец, женится, он лишь отшучивался. «Вот, — думал Вильям, — дошутился». — За ночь Восхождения Всеокого Авирия! — поднял тост кто-то из посетителей. Таверна стройным хором повторила произнесенные слова, опрокинув свои напитки, и все сложили руки под сердцем в божественном знаке. Было ли это богохульством? Отнюдь, их бог отличался особым терпением к человеческим слабостям. Эта ночь была праздником в далеком для Вильяма религиозном мире. Считалось, что именно в этот день давным-давно, в начале сотворения мира, человек, рожденный от самой кроткой на свете женщины и божественного проведения, взошел на небеса. До того момента не было на земле никого сильнее, мудрее и справедливее. Был Авирий прекрасный ликом и рослый статью, и много в чем не было ему равных. А когда он босиком поднялся по ледяной звездной лестнице, то засиял самой яркой звездой на темном полотне ночи. Тогда он смог всех видеть, всех окроплять божественной любовью и покровительством. И стал он Авирием Всеоким, совершившим свое восхождение во имя слабых людей. Вильям не очень хорошо помнил эту притчу, которой учат в каждой кафедральной школе. Да и ни к чему ему это было. — О! — воскликнул кто-то у самых дверей. — Опять ты, Мортимер! — Вечер добрый, Томас. С Восхождением! Мужчина досадливо поморщился, но ответил: — С Восхождением. Поговорим? — Отчего же нет, — согласился Вильям. — Говорят, каждая в пору выпитая кружка пива отнимает у лекаря по скойцу. Выпьешь со мной? Орсеоло свистнул, и в ту же минуту к ним подбежал молодой парнишка, готовый подать все, чего изволит съесть и испить господин рыцарь. — Ты предатель, Мортимер! — заявил Том, ополовинив свой стакан. — А ты болван. Неужели настолько затруднительно сложить два и два? — Боюсь даже вообразить, в каком положении сейчас находится моя семья. И все из-за твоего решения! — Подумал бы лучше о себе, чем высчитывать чужую выгоду, Томас. Я вам не враг, и тем более не предатель. — Скажи еще, что не купился на внезапно обогатившиеся прелести леди Анны! С таким приданым можно было бы отправиться под венец даже с жабой. — Полагаешь, на звонкую монету я променял счастье назвать леди Орсеоло своей женой? Это, по-твоему, похоже на меня? — Не произноси ее имени, гнусный перебежчик! Люди за золото отдают самое дорогое, что у них есть. Что для тебя самое ценное, Вильям, самое дорогое? — Моя честь, — немного подумав, кивнул мужчина. Орсеоло зло расхохотался: — Перед ликом Авирия ты потерял ее, Мортимер! — Слишком громкие слова, Том. Послушай сам, что ты говоришь! И попробуй взглянуть на все это беспристрастно. Ты, я, еще десятки и сотни людей, мужчины и женщины, — все находятся под чьим-то влиянием. Его Величество остыл к своей maîtresse en titre*, королева же пожелала скорее от нее избавиться прежде, чем Рикард вспомнит о существовании леди Фарнедо. Тут подвернулся я. Стечение обстоятельств, Том. Щедрый подарок, от которого нельзя отказываться, иначе это станет оскорблением королевской воли! Сам я никогда бы не предал доверие вашей семьи. — Кончай словами мусорить. Перстенек-то не жмет? — Какой же ты болван! Обозленный Томас вскочил и с силой ударил мужчину напротив по лицу. Его голова дернулась, на губах ощутился соленый привкус. Вильям отлично знал, как гибнут в глупых драках, но не ответить не мог. Случайный удар, а может, и не случайный иногда приводил к самым печальным последствиям. Мужики разняли их довольно быстро, для острастки покричав, что они совсем дурные — затевать драку в такую ночь. — Ты тут устраиваешь сцены уязвленной гордости, хотя я тебя никогда не подводил, Томас. Эй, мальчик, принеси нам еще пива! Нет, драться больше не будем! Передай хозяину, что не будем, — он потрепал парнишку по волосам и снова обратился к Тому, плюхающемуся обратно за стол. — Я еще посмотрю на тебя, когда наш король или твоя семья займутся вопросом твоей женитьбы, а потом и наследников затребуют. — Какая там женитьба, Вильям! — отмахнулся мужчина, потирая ноющую челюсть. — Меня это сейчас совсем не привлекает. Они выпили, помолчали. — На рубелийскую границу хочешь? — Хочу, — свел брови Орсеоло. — Не тебе, так хоть этим пижонам бессовестным надрать задницы! — Замечательно. Вот он, гордый сын Виствирнеи, — хмыкнул Вильям. — Ну, тогда помелькаем с тобой еще на турнирах здесь. Ты поправишь свое состояние, подзаработаешь на новую амуницию, конь-то у тебя знатный, замены не требует. И поедем. Томас осушил очередную кружку, крякнул и шумно выдохнул: — Давай договоримся, Мортимер. Ты проиграешь мне пару поединков. Maîtresse en titre — официальная фаворитка (фр.)