Сдавайся и Борись

Вот уже третий день Элиза пребывала в состоянии тихой и упрямой решимости. Отец действительно поговорил с ней. «Ты должна, ты обязана…» — повторяли любой девочке с самых пеленок. Со временем к таким беседам невольно привыкаешь. — Но, папа, — она сама не знала, что хотела сказать, глядя в глаза тому, кто — она точно знала — любил ее. — Без «но», Элизабетта! Не стоит нагружать свою золотую головку лишними мыслями, просто делай то, что тебе велят. У нас на тебя большие планы. Надо ли говорить, что девушке и не полагалось знать об этих планах? И у кого «у нас» — у отца с матушкой или у отца с Беккетом? Спрашивать об этом было бесполезно. Девушка тоскливо взглянула на главу семьи. — Жить будешь в предместье Лорва, — при упоминании столицы и без того большие голубые глаза распахнулись еще шире. — Твоего будущего супруга зовут Филипп. Вдовец тридцати лет, имеет несовершеннолетнюю дочь. Жена умерла три весны назад. Вот и все, что ей полагалось знать. Немного скомкано отец дал ей свое благословение — было заметно, что он волновался, — обнял и отправил готовиться к отъезду. Матушка за спиной мужа тогда лишь ободряюще улыбалась младшей дочери, время от времени прикрывая губы окровавленным платком. — Верю, моя дорогая, что ты наделена качествами, которые не позволят тебе уронить честь нашего рода. Быть может, они помогут тебе преуспеть, — отец многозначительно помолчал, — в чем угодно. Осознание, что жизнь поменяется безвозвратно и навсегда, приходило постепенно. Началось все с того, что Элиза не без сожаления простилась со своим учителем. Замужней даме он не полагался, мол, девушка на выданье всему необходимому уже была обучена. Эли же нравилась учеба сама по себе, и, конечно, она упивалась похвалами, которыми щедро, но не безосновательно осыпал ее учитель. Языки и стихосложение ей давались нелегко, но во всем остальном девушка и вправду преуспевала. А затем ее покои принялись захватывать кружевницы, модистки, чулочницы и башмачницы. Элиза недоумевала, к чему ей столь парадная «упаковка», но стоически выносила бесконечные примерки, подгонки и девичье щебетание сутки напролет. Тем более, что, положив руку на сердце, она могла признать: ее это увлекало. Пошив удобных шерстяных платьев перемежался с настоящими произведениями искусства, расшитыми золотыми нитями, украшенными кружевными вставками и меховыми оторочками. Полупрозрачный батист, солнечный дамаст и алая парча — все это выглядело настоящим женским раем. За то время, пока шла подготовка гардероба, девушка у мастериц выучилась изготавливать билименты — орнаментальные ленты для украшения квадратных вырезов у платьев, поясные мужские кошели и стеганые рукава. За работой девушки, отводя душу, пели или пересказывали душещипательные пастурели*. — Миледи нужно носить глубокий синий, — проговорила девочка-швея, ползая вокруг Элизы, подгибая подолы нижних юбок и что-то приметывая на ходу. — А еще цвет розовой азалии и небесной бирюзы. Глядя в зеркало при очередной примерке, Эли по-детски недовольно поджала губы. Ее кожа, тронутая летним солнцем была не так бела, как несколькими месяцами ранее. А на носу и скулах примостились по паре редких веснушек. Сейчас она выглядела проще, чем хотела бы. Она тяжко вздохнула — и тут в дверь постучали. — Войдите! — откликнулась Элиза, чувствуя, как в плечо вонзается острая булавка. — Ой! — Цветы для миледи! Слуга внес небольшую корзинку в комнату, деревянно поклонился и тут же ушел. Элиза шагнула к доставленному подарку и вдруг замерла. Это не цветы. Совсем не цветы. Под полосатой тряпицей лежала убитая накануне утка со свернутой шеей. — О Всеокий! — пораженно воскликнули служанки. — Она что — мертвая? Тем временем Эли отбросила кусок ткани в сторону. Утка была небольшой, белогрудой с серым оперением, а рядом с ней на сухой соломе все-таки лежали цветы. Она насчитала в аккурат семь стеблей — именно такое количество традиционно дарят в день обручения. Девушка нахмурилась, оглядывая странный букет. Ее учитель знал язык цветов так хорошо, что ему даже не пришлось бы напрягаться, чтобы расшифровать негласное послание. Ах, белая сирень означает невинность юности, маки говорят об утрате, бузина — о сочувствии. И дерзко выделялась на их фоне темно-красная роза, полностью распустившаяся и бессовестно пышная, означающая то ли траур, то ли признание в чувствах. Горькая роза. Быть может, траурная любовь? Из-под букета девушка выудила письмо, приказав всем возвращаться к работе. И когда служанки вновь занялись ее юбками, развернула немногословное послание.

«Природою порядок установлен, Что даже змеи яд терять должны, В плену преступник жалости достоин, И на смиренных льву не нападать. Простите. Возражать был несвободен. Не злитесь. Злого не хотел сказать»

Элиза судорожно вздохнула, приложив руку к корсажу и мучительно раздумывая. Не жених ведь так иносказателен? Роза была бы неуместна, он даже не видел ее. С другой стороны… он возражать был несвободен. Девушка фыркнула — как и все в этом мире. К чему утка? Трофей с охоты — доказательство силы, расположения. Он злого не хотел сказать… За эти несколько мгновений она до последнего слова запомнила стих и уже сворачивала интригующую записку. Надо обязательно рассказать Гвендолин. — На сегодня все, миледи. Завтра примерим свадебное платье, — прощебетала швея, помогая девушке переодеться. И только она успела облачиться в свои одежды, как шустро выскочила за двери, игнорируя возбужденные перешептывания слуг. Сестре нездоровилось после происшествия на торговой улице, и она редко заходила в покои Элизы. И все-таки, предчувствуя, что ближайшие перемены грозят отрывом и от Гвендолин, маленькая Орсеоло то и дело убегала к сестре. Как это часто бывает, потребность в более тесном общении люди испытывают именно в моменты грядущих расставаний. Так было и с сестрами. Они вспоминали свое детство, собственные проказы, укромное место за огромным дубом, куда они убегали, стащив с кухни сливы и конфеты в подоле, совместные уроки, и как ссорились, награждая друг дружку обидными тычками и щипками. Вспомнили, как готовили вместе с матушкой и старой кухаркой джемы и те самые конфеты. Как они учили девочек делать микстуры, настойки и разные припарки из трав. Старшая леди Орсеоло не раз говорила дочерям: «Очень важно, чтобы вы учились всему, что может оказаться необходимым для ведения хозяйства в большом доме. Хозяйка всегда должна держать слуг при деле, иначе праздным рукам дьявол легко найдет работу вместо вас. И при этом не забывайте про силу собственного примера». Не без боли в сердце Эли думала, что ныне матушкины руки бездействовали, раньше всегда живое лицо с каждым днем становилось все более отрешенным, а взгляд — полным боли. — Какой дерзкий подарок! — сокрушалась Гвендолин после рассказа сестры, отставляя в сторону ромашковый отвар. — Кем бы ни был этот человек, пусть Всеокий оградит тебя от его внимания! Даже думать боюсь о смысле всего этого безобразия… Не рассказывай родителям, Эли! Подумать только, темно-вишневая роза, подстреленная птица, этот стих! — Не скажу. Как думаешь, это может быть Филипп Вьери? — Нет, что ты! — отрицательно покачала головой женщина. — Вы даже не знакомы, зачем бы ему просить у тебя прощения. И все это слишком вызывающе, на мой взгляд. Гвен придвинулась к сестре, обняла ее за плечи и погладила по голове, совсем как маленькую. — Лучше об этом забыть, милая, — глубоко вздохнув, проговорила она. — Тебя совсем скоро ждет большое путешествие в новую жизнь. И супруга своего не спрашивай, вдруг разозлится. А вам бы пока свести знакомство миром, церемонию чинно провести, да и вообще попривыкнуть друг к другу. Тебе — особенно. Поступок незнакомца — думала Элиза — хоть и был, как сказала Гвен, вызывающим, но все же романтичным. Если это окажется ее будущий муж, то она вряд ли расстроится или потребует разъяснений. Хотя сейчас очень хотелось! С таким чувствительным мужчиной можно не бояться за порывистость собственных эмоций. Конечно, так она себя успокаивала. Неделя шла за неделей, и в дорожных сундуках Элизабетты росла стопка готовой одежды. В последние дни девушка стала замечать, что к ней возвращается страх перед неизвестностью. Она испытала его в первый раз больше месяца назад, когда решила, что ей суждено стать женой Александра Вьери. Тогда она размышляла, как же они будут жить, чем будут наполнены её дни, но прежде всего — как после обручения их поведут туда, где и должно твориться бракосочетание между женщиной и мужчиной. Она невольно покраснела. Суть ее мыслей осталась прежней, добавились только переживания о личности Вьери-младшего и странном подарке. Но и об этом ей было велено не думать. «Как можно не думать? — возмущалась Элиза про себя. — Разве у меня нет головы, чтобы размышлять, или нет сердца, чтобы чувствовать?» Одетая в новое дорожное платье, девушка украдкой выглянула в приемный зал, где уже застелили скатертями стол. Этим утром его сервировали лучшим серебром Беккетов, огромные блюда из зелени и овощей походили на цветочные клумбы, перемежающиеся со свечами, бокалами и графинами с вином и сидром. На столе Эли увидела каштаны и виноград — символы плодородия — перепелок и пироги с орехами и арманьяком. Не иначе, знаменитая кухня Беккета в действии! Завтрак в семейном кругу пролетел быстро и на удивление тихо, так что Элиза даже моргнуть не успела, как обнаружила себя у кареты, глядя на суматоху вокруг. Родители и Гвендолин последний раз обняли Элизабетту, передавая ее друг другу, как маленькую статуэтку. — Помни, Эли, — сказал отец перед отправкой, — ты — сокровище Орсеоло, наша жемчужина, и твои успех и счастье жизненно важны для нас. Что-то показалось ей неправильным в этой фразе, но она лишь степенно кивнула. — Вы готовы, леди Орсеоло? — обратился к ней стряпчий, назначенный в сопровождение. — Для меня честь быть в ответе за столь очаровательную невесту. Поторопимся, миледи. Мастер Гордон был прямым, как палка, безукоризненно вежливым и ответственным мужчиной. Хотя, при всей его любезности, в его взгляде девушка видела, что она для него не более, чем просто груз, который необходимо доставить в Лорв. Он поклонился провожающим, после чего помог девушке взобраться в карету, отдал распоряжения конюхам, и сам, буквально влетев на коня, помчался во главе процессии. Прочь от имения Беккета. Элиза выглянула из окна, в последний раз оглядев пыльный двор, мощенный крупными серыми камнями, глухие стены и узкие высокие окна, и перевела взгляд на семью. Гвен и матушка слабели на глазах, то и дело утирая слезы, а отец поддерживал под руки обеих женщин, выпятив грудь так, будто это были самые важные проводы в его жизни. «Да благословит ее Всеокий Авирий», — думал каждый из них, провожая взглядом карету. «Да благословит их Всеокий Авирий», — вторила им Элизабетта с упрямой решительностью, подавляя в себе страшное волнение. Кажется, она ехала прямо в неизвестность. Права была Гвендолин: по крайней мере, конкретно эта дорога совершенно точно приведет ее в брак.

***

Трое мужчин сидели в кабинете, обшитом дубовыми досками. Они не ели и не пили, погрузившись в напряженные размышления. — Король и святейшее собрание церкви хотят назначить нового архиепископа Лорвейского. После смерти последнего этот пост пустует. — Ты ведь не последний человек в государстве, Александр, — непривычным для себя образом понизил голос Беккет, расстегивая пуговицы жилета — уж слишком сильно он жал. — Откровенно говоря, отец, сомневаюсь, что кто-нибудь сможет постичь твой секрет. Удивительно, как тебе удается оставаться светским человеком, будучи духовным лицом. — Действительно! — сдержал хохот Беккет. — Ваш двуликий отец, Филипп, поражает меня всю жизнь. — Осторожнее с эпитетами, друг мой. Предпочитаю думать, что я больше талантлив, нежели многолик. — О, безусловно, — сухо поддержал его сын. — Так что с постом? Ты можешь претендовать на него? — Могу, однако единогласия ждать не приходится. Джон подался вперед, взгляд его стал цепким. — Сколько? — Четверть поддержит меня, вне сомнений. Но ожидая лучшего, надо готовиться к худшему. Я был бы признателен, если бы мы общими усилиями повлияли на членов собрания, — мягко сказал Александр, выразительно глядя на собеседников. — Ты должен зацепиться на этом голосовании, выделиться. Пойдем проторенной дорогой, друзья мои? Звонкая монета не раз склоняла людей к необходимым решениям. — Конечно, — согласился Филипп, точно так же, как и родитель, задумчиво проводя пальцем по губам, — но этого может оказаться недостаточно. У нас есть земли к северу от столицы. Уверен, с ними можно будет расстаться, отец. Только для даров придется выбирать наиболее отдаленные друг от друга участки, чтобы это не походило на открытый демарш. У Вьери-старшего мелькнула и растворилась в темноте глаз отцовская гордость. — Здравая мысль и масштабный подход. Предлагаю начать с записок на булавке. О, а вот записки на булавке были простым, но любимым изобретением Беккета. Как правило, небольшие клочки пергамента с маленькими намеками, прикалывали к одежде человека, с которым хотели договориться. И булавка раздражала тело до тех пор, пока ее не обнаруживали. Это была искушенная игра. В записках писали по одному-два слова: например, «истина», «судный день», «курия» и прочее. Так у людей зарождались семена мысли, а затем, чтобы они проросли и заколосились, появлялись новые послания с суммами подкупа. Дальше дело стояло за малым. Иногда, конечно, все заканчивалось грубостью, но Беккета это нисколько не смущало. Александр не раз ловил себя на мысли, что его друг Джон всегда вызывал у него смешанные чувства. Таким удивительным образом в нем сочетались противоположности, такими диковинными узорами и гранями сверкала эта личность, что время от времени становилось не по себе. Казалось, противоречия в нем были всюду, куда ни взгляни: и во внешности, и в самой его сущности. Беккет не был даже близко хорош собой, и его движения, то плавные, то неуместно резкие, ограничивал его немалый вес. В душе он был готов помочь всем и каждому, по-настоящему проникаясь к людям, но порой был необъяснимо жесток даже с самыми близкими. Иногда на него находили непродолжительные приступы сентиментальной нежности, хотя такое поведение свойственно многим по-настоящему жестоким людям. Все знали, что Беккет — человек широких взглядов, но никто не мог с точностью ответить, чем он занимался, где побывал и с кем свел знакомство. Но Вьери знал, что Джон не щадил сил на службе, знал себе цену и никогда не упускал своего. Как и имение, и растущие с годами титулы, и королевскую милость, и нежную красавицу Гвендолин Орсеоло, что смотрела на мужчин испуганной ланью и не раскрывала в их присутствии рта. Не в привычке графа было говорить о себе, но когда бы его не посетила удача, он был готов распахнуть ей дверь на первый же ее робкий стук. — В конце концов, — усмехнулся Беккет, — все в руках Всеокого! — О нет, все в руках святейшего собрания церкви. А это не одно и то же, — серьезно заметил Филипп. Святой отец только покачал головой, но поминать Авирия не стал. — Как дочка, сын мой? Лицо Филиппа вмиг просветлело, делая его непривычно открытым. — Мария молодец, учителя ее хвалят. Мало кто в шестилетнем возрасте танцует, рисует и складывает стихи хотя бы вполовину столь же талантливо, как она. — Рад слышать. Молодая мачеха наверняка прибавит ей интереса к жизни в замке Нодери. Отправишь туда. Глядишь, и состояние этого каменного мешка поправится, благодаря задору юных леди. Нодери был небольшим, но основательным замком, и кроме всего прочего, давно пустовал. Однако по словам Александра, он стоил того, чтобы вернуть ему былое величие и вдохнуть в него тепло семейного очага. Молодой мужчина отвел взгляд. — И зря ты кривишься, Филипп, — весело заметил Беккет. — Через пару дней будем поднимать кубки за здоровье молодых! Эх, люблю я свадьбы! Не сказать, что бриллиант чистой воды моя свояченица, но твой отец не даст соврать… Он поиграл кустистыми бровями, глядя на друга в упор. — Да, Джон прав. Элизабетта Орсеоло хороша, там в глазах такое — не на семнадцать лет, поверь. — Надеюсь, так и есть, — так же отстраненно проговорил Филипп. — Надеюсь, так и есть. Мария была для него единственным созданием, в ком он души не чаял. Он любил ее так, как можно было любить собственного и единственного ребенка. Его первая супруга была старше него, знатна и богата, однако Авирий решил отнять ее жизнь. После смерти матери девочка осталась совсем несмышленой малышкой. Неудивительно, что для нее были не памятны материнская ласка, тепло ее рук и звук ее голоса. Однако положив руку на сердце, Филипп не мог сказать, что почившая супруга была нежной матерью. После родов, которые той показались крайне разочаровывающими, ведь она так хотела, чтобы в ее утробе рос мальчик, она охладела еще больше, постепенно уходя от реальности. Казалось, будто она была погружена в некую тайную жизнь. Она тяготела к затворничеству, не хотела видеть своего ребенка и часто говорила странные вещи. «Пока я не рожу мальчика, небо не даст этой земле дождя» — шептала она, положив руки себе на живот. А вскоре сошедшую с ума женщину забрала эпидемия потницы. И Филипп — да сохранит Всеокий его черное сердце — воспринял эту новость с облегчением. В его нынешней жизни мужчину все устраивало: любимая дочь, государственная служба и никаких сложностей с ненормальными женами. У него были разные любовницы, не раз он бывал в борделях со зловещими фонарями и пестрыми решетками на окнах, не раз его развлекали служанки, готовые раздвинуть ноги за теплый обед и новое платье. В этом смысле Филипп не был брезглив, сердце его давно молчало, но игнорировать потребности тела здорового мужчины он считал лишним. Откровенно говоря, ему понравилось быть неженатым, и изменять это положение он отнюдь не стремился. Но отец был иного мнения.

***

«Государь! Знайте, что я покинула Вас, оставив свое сердце у изголовья Вашего ложа. Я отравлена, мой король. Отравлена ядом разлуки, и от этого страшного рока нет противоядия. В груди моей теперь бьется и разливается лишь кипящая боль. И я не вижу возможности быть счастливой вдали от Вас. В смиренной мольбе прошу Ваше Величество о добром расположении и о том, чтобы Вашу привязанность ко мне не умалило расстояние, разделяющее нас. Я клянусь Вам, что моя любовь останется в этом мире и после смерти в моей безутешной душе. Увы, мой король, для меня больше не светит солнце, не поют птицы, небо счастья заволокло тучами. Я молюсь за Вас! Помолитесь и Вы за свою подданную, мой король — ведь пока мое имя будет звучать на Ваших устах, я буду жива, как и моя любовь. Ваша верная и покорнейшая Анна Луиза Фарнедо Мортимер»

***

Пастурель* (фр. pastourelle) — разновидность лирического стихотворения, описывающего беседу и заигрывания рыцаря с пастушкой. Куртуазная любовь наоборот: дама стоит ниже кавалера (в этой сцене стихи обсуждаются прислугой женского пола — представляете, как их это увлекало? : D).