Сдавайся и Борись

Это утро, словно в насмешку, выдалось пасмурным и ветреным. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь серую толщу облаков, окропляя бликами туманную дымку над окрестностями Лорва. Вдоль петляющей дороги вились живые отцветающие ограды и высились черепичные домики, увитые плющом и диким виноградом. Замок издали казался давно пустующим и неухоженным, но явно не заброшенным. Карета подъехала бесшумно. Ступив на влажную землю и оглядев встречающих, Элиза устремила свой взгляд на жениха, безошибочно угадав его среди шести-семи человек. Это было нетрудно: он стоял рядом со своим отцом, и если не был его точной копией, то сходство, как говорят, было налицо. Отличались только глаза — они не были черными, как у Александра, скорее карими, но взгляд был столь же тверд, как и отцовский, и вдобавок скован толстой коркой льда. Филипп рассматривал навязанную ему невесту, заложив руки за спину и склонив голову набок. И он не мог не заметить, как неуютно она чувствовала себя под этим взором. Преодолевая внезапно накатившую панику, Элиза оставалась стоять на месте, хотя очень хотелось сорваться с места и бежать неизвестно куда. — Леди Элизабетта, счастлив видеть вас! — шагнул к ней Александр, легко целуя ее в зардевшуюся щеку. — Не краснейте, миледи, мы ведь с вами без пяти минут как вхожи в одну семью. Позвольте познакомить вас с вашим женихом, — он сделал пас рукой в сторону сына, подводя девушку к нему, — виконт Филипп Вьери. Известен не только своим усердием в работе, но и особым талантом говорить с ловчими птицами. Сын мой, леди Элизабетта Орсеоло. Насколько я помню, у твоей невесты хороший музыкальный слух и занятное пристрастие к случайным книгам. Формальный поцелуй коснулся лишь самых кончиков заледеневших пальцев. — Миледи, — Филипп склонил голову. — Добро пожаловать в Нодери-кастл. Голос у него был низкий и с уже знакомой Элизе легкой хрипотцой. — Виконт, — выдавила она из себя, изобразив реверанс. Девушка перевела взгляд на присутствующего здесь Джона Беккета. Увидев его еще из окна кареты, она подумала, что, видимо, именно он поведет ее к алтарю. В дороге она решила, что эту миссию доверили стряпчему, но сейчас она уже не была в этом уверена. — Ваша милость граф Беккет, рада видеть вас в добром здравии. — Да что нам сделается, — улыбнулся мужчина, взглянув на Александра. — И мне приятно вас видеть! Надеюсь, в моем имении все благополучно. — Не беспокойтесь. Ваша супруга идет на поправку. Управляющий, кажется, намеревается жениться, а кухня работает так же исправно, как и при вас, — прошелестела Элиза, от волнения выдавая все мысли, пролетающие в голове. Святой отец с графом не скрывали снисходительных улыбок. — Полагаю, вы устали, миледи, — сухо заметил жених. — Вас проводят, и багаж принесут следом. За их спинами столпилась немногочисленная прислуга. И среди них женщин было значительно меньше, нежели мужчин. Все это время они попеременно вытягивали шеи и менялись местами, чтобы взглянуть на невесту молодого хозяина. Филипп проводил взглядом девушку, следующую за одной из служанок, и повернулся к крючконосому человеку в наглухо застегнутом черном дублете с узкими рукавами. Он сам часто работал с бумагами и не узнать птицу того же полета просто не мог. «Искусство стряпчих таково — туман, и больше ничего», — вспомнил он присказку, дернув уголком губ. — Мастер Гордон, к вашим услугам, — представился мужчина, глядя на Филиппа. Поклон вышел у него неудачным, больше похожим на быстрый кивок. — Его светлость Вьери доверил мне составление контракта по договорному браку, — продолжил он. — Когда вам будет угодно взглянуть на бумаги, виконт? Я готов в любое время ознакомить вас с соответствующими документами и разъяснить каждое слово. Филипп приподнял брови в легком изумлении. Разъяснить ему каждое слово? Что же, это должно быть интересно. При его опыте и знаниях ввести Филиппа в заблуждение было поистине непосильной задачей. — Полагаю, мастер, вы тоже утомились в дороге. Передайте мне бумаги сейчас, я их изучу, и после мы с вами все обсудим. Самое позднее — завтра. — Как прикажете. Не то, чтобы Филипп не доверял выбору отца и работе стряпчего. Педантичность мужчины была известна всем, и благодаря этому и многим другим качествам он стал одним из самых усердных секретарей и доверенных лиц виствирнейского казначейства. Тем временем Элиза, озираясь по сторонам, поднималась по массивной деревянной лестнице за горничной. О, это было… монументальное здание, только запущенное. Видно, что здесь наводили чистоту, но или не слишком усердно, или просто не хватало рабочих рук. Как она успела заметить, слуг здесь немного. Эли вздохнула и, подобрав подол, ступила на кое-как вымытый пол второго этажа. — Мы пришли, миледи, — произнесла служанка, со скрипом отворяя дверь. — Комнаты в левом крыле на этом этаже полностью выделены хозяйской семье. В конце галереи — комнаты для гостей. Прислуга живет под крышей. — Тут довольно холодно, — повела плечами девушка, заходя внутрь выделенных ей покоев. — Сейчас же затопим, миледи! Мы ждали вас ближе к вечеру — вот и не успели, вы уж не гневайтесь. И вещи ваши Стив с Питом принесут с минуты на минуту. Не извольте беспокоиться. Желаете принять ванну с дороги? — Не откажусь, — улыбнулась Элиза. — Как тебя зовут? — Полли, миледи. Сейчас я все устрою… В дверь постучали — лакеи доставили багаж, за ними в комнату вошла крепко сбитая женщина средних лет в сером переднике и с убранными косынкой волосами. При ее появлении Полли сразу же приосанилась. — Чего стоишь? — зычным голосом вопросила матрона. — Давай-ка беги за этими оболтусами, пусть бадью скорее тащат! Я помогу вам, миледи, вы не возражаете? Мое имя Маргарет, но все зовут меня Мадж. Я здесь вроде экономки и кухарки. Серединка на половинку, так вот. — Приятно познакомиться, Мадж. — Полли, ты все еще здесь? — прикрикнула она. — Живо-живо! Девушка рассмеялась и, сделав страшные глаза, помчалась прочь из комнаты. Экономка и кухарка в одном лице тем временем зажигала свечи в комнате, коих оказалось много и самых разных. Одни были тоненькие и высокие, в красивых подсвечниках, другие — широкие и низкие, третьи — и вовсе огромные, стояли на полу. В комнате витал запах жженой пыли и воска. В раскрытые двери вошли те же двое мужчин, они притащили довольно большую бадью и затем вернулись еще раз с ведрами, из которых поднимался горячий пар. Полли, прошмыгнувшая следом за лакеями, уже хлопотала на коленях перед камином, стараясь развести огонь. — Да вы вся трясетесь, — покачала головой Мадж, совлекая с Элизы верхнюю одежду. — Успели все-таки продрогнуть на улице. Глупая эта традиция — привечать да разговоры разговаривать с гостями у самого порога! Лучше бы в дом завели сразу. Как бы не разболелись вы перед церемонией, миледи. Так вот. Элиза слабо улыбнулась. Хотелось бы ей подтвердить, что в ее ознобе виновны холод и усталость, да только она понимала, что они лишь укрепили реакцию тела на это волнительное утро. Уже через несколько минут она млела в горячей воде, в которую Мадж добавила по две-три капли масел розы, шалфея и столовую ложку молока. Такие омовения смывали усталость и помогали при простудных поветриях. В камине на поленьях потрескивал огонь, а на свечах подрагивали маленькие язычки пламени. И в их свете было видно, что комната эта является временным пристанищем: узкая кровать под пыльным балдахином, полоска ковра с одной её стороны, с другой — шкаф для одежды, туалетный столик и кресло. Не аскетично, но и без явных излишеств. — Ой, миледи, вы-то не голодная? — спросила вдруг Полли, уже ловко разбирающая необходимые вещи из сундуков. — Поди мужчины дела свои решать будут — им вечно не до еды. Подать вам обед сюда? На пустой-то желудок и сон не идёт. А вам бы подремать, миледи. — Спасибо, Полли, — кивнула разморенная Эли. — А что у них за дела? — Так мастер Гордон тоже отдыхать пошёл, а граф, его светлость и хозяин наш заперлись в кабинете. Все умишками шевелят. Непростое, небось, это дело. — Ну, что ты все болтаешь! — одернула девушку Мадж, уперев руки в бока. — Иди-ка сходи за съестным для леди Элизабетты. Вот же горазда языком чесать! Полли прикрыла створку шкафа — та так же жалобно скрипнула, как и входная — и вышла из комнаты. — Мадж, скажите, а как долго вы у виконта в услужении? Женщина вздохнула, наскоро протирая подоконники и оконные рамы: — В Нодери мы всего с неделю, миледи. Господа же приехали второго дня. А в семье Вьери я уже довольно давно: с детства виконта, пожалуй. Не в няньках, конечно, но тоже не последний человек из слуг. Так вот. — Видно, что среди женской прислуги вы самая старшая, Мадж, — смежив веки, проговорила Элиза. — А что про виконта скажете? — Ой, да с малолетства такой смышлёный мальчик был, миледи! Вы знаете, такой хорошенький: черноволосый, лицо умное, открытое, — даже не раскрывая глаз, Элиза различила в её голосе искреннюю улыбку. — Конечно, всегда себе на уме. Немного скрытный, диковатый, но это и неудивительно. Мария, падчерица ваша будущая, тоже такая, хоть и хорошенькая девочка. Да вы и сами увидите. — Вы сказали, и слуги, и хозяева совсем недавно здесь. А святой отец намеревается остаться после свадьбы? — Говорят, что нет, миледи. Такой занятой и близкий к Всеокому человек, как его светлость, не сильно тяготеет к мирской жизни. За хозяина здесь виконт, и земли эти вроде как тоже ему принадлежат. Да только вот пустовал долго замок. Ох, сама ругаю Полли, а вот тоже заговорилась, — всплеснула руками Мадж. — Пойду-ка я лучше делом займусь. Сейчас девочки придут помочь. Извините, если что не так. Вернувшись с тяжелым подносом, Полли представила ещё одну девочку-горничную — Джуди. Она показалась Эли серьезной, деловитой и совсем не болтливой. Без лишних слов та занялась волосами будущей хозяйки. — Такие у вас локоны, миледи! Я знаю для вашего цвета очень хороший травяной отвар, — едва слышно выдохнула Джуди, и это были ее единственные слова. Элиза нежилась в исходящей паром воде, едва ли не мурлыкая от удовольствия. Она сощурилась, слегка пошевелив руками, разгоняя воду небольшими волнами, и с вожделением подумала, как сейчас она промоет волосы, высушит их, перекусит и ляжет в чистую постель. Дорога немало утомила её: два дня — не такой уж большой срок, однако тяжело долго сидеть, не меняя позы. Слуги её развлекали, и она изо всех сил старалась прислушиваться — все же говорили о семье, частью которой ей суждено было стать. Они говорили о всяких мелочах: что скоро привезут серых борзых — любимиц Александра, которых он подарил сыну; что Марии из мягкой ткани пошили чудные носочки на шнурках; что на кухне не хватает помощниц, и всем миром слуги гадают, в какой же срок виконт прикажет сеять озимую пшеницу. Она вспомнила жениха. И принялась невольно сравнивать его с Мортимером: Филипп был несколько выше, зато в плечах не так широк. Короткие смоляные волосы, мощная упрямая челюсть на узком лице и тонкие, сжатые в нитку губы. Выглядел он словно старше своих лет, и Эли как-то отстранённо отметила, что был он не так хорош и красив, как сир Вильям. Вероятно, дело было в том, что образ его не дополняли бравый конь, сияющий меч и рыцарский герб на груди налатника*. Было так странно думать о том, что Джон Беккет, к которому она когда-то испытывала отвращение, поведёт её к алтарю. Что мужчина, который внушал ей чувство, близкое к трепетному страху, станет ей свекром. А этого Филиппа Вьери со строгими глазами она назовёт супругом. А ведь у него ещё и дочь есть. Интересно, почему девочка не вышла ее встретить? Оттого, что она диковатая и скрытная? И любил ли Филипп её мать? Быть может, он тоскует по ней? Да глупости, наверное. Уже не единожды жизнь продемонстрировала Эли, сколь реальность далека от романтических баллад. «Не стоит приписывать людям излишних добрых черт», — решила Эли. И не потому, что они ими не могут обладать, а лишь потому, что обманутые ожидания оставляют после себя только горечь, которую порой можно даже ощутить на языке. Она видела дурной пример Гвендолин. Ее сестра так ждала любящего и нежного супруга, а получила толстого вне всякой меры и — как-то Гвен не удержалась и поделилась с сестрой — грубого мужчину с бычьей шеей. Она мечтала о детях, а еле вырвала свою жизнь из когтистых лап родильной хворобы. С тех пор Эли уже никогда не сможет забыть запаха смерти и ее крадущейся поступи. «Мир мечтаний прекрасен и возвышен, словно птичий полет в небе, — говорил Элизе учитель, — однако нельзя забывать и о том, что жить нам суждено на земле». Сейчас она понимала эти слова, как никогда лучше. Уже сквозь дрёму девушка чувствовала, как её обтерли полотенцами, слышала, как предложили парного молока и лепешку с козьим сыром. И так хорошо, в темной маленькой комнатке, разомлевшая и сытая, Элиза провалилась в сон. Где-то на грани между явью и миражом ей подумалось, что утка, цветы и послание — отнюдь не подарок ее жениха. Замечательно, что во сне все это не имеет никакого значения. В мире снов, как и в мире мечтаний, исчезает даже страх.

***

А страх, по мнению посланника Белых Дюн, мог быть хорошим слугой, но совершенно отвратительным хозяином. Примерно той же точки зрения, судя по всему, придерживался и Рикард Второй, прозванный в миру Завоевателем. Король Виствирнеи сумел найти золотую середину между любовью и страхом подданных. Его почитали, и за него молились. Его гнева боялись, и порой даже его камердинеры ходили вокруг него на цыпочках. Да и кто поймет этих монархов? Люди, облеченные немереной властью, совсем не такие, как простые торговцы на улицах, и даже близко не такие, как самые уважаемые аристократы благородных кровей. «У правителей всегда искаженное восприятие мира, — думалось Кристру, — и не каждый из них был способен достойно нести тяжкое бремя власти». Однако глядя на мужчину, восседающего на троне спокойно и уверенно, будто он на нем и родился, посланнику не казалось, что королю это в тягость. Рикарду было почти пятьдесят, и его здоровому облику позавидовал бы любой юнец. Пусть с сединой в волосах и бороде, с поблекшим от возраста цветом радужки, но не угасшими в глазах бодростью и силой, король выглядел внушительно и соответственно своему возрасту. — Ваше Величество и досточтимый принц, — поклонился Кристр. — Владыка Белых Дюн шлет вам свои почтение и любовь. За себя и своих людей обещаю чтить дом, который дал нам тепло, кров и уют, вести себя как должно гостю и уважать хозяина, как родного брата. Не поднимая головы, Свартабран ждал, когда заговорит король после традиционной формулы вежливости уроженцев Белых Дюн. — Светлый посланник, это честь для нас — принимать столь близких к Владыке верноподданных. Мы с супругой и сыном рады вам и вашим людям. Войдите под наш кров и будьте в нашем доме желанными гостями. В зале повисла тишина. Посланник сделал рукой какой-то замысловатый жест и выпрямился во весь рост. К ногам Его Величества тут же приволокли десятки раскрытых сундуков и ларцов, и из их недр сверкали массивные золотые браслеты с драгоценными камнями размером с буфетные блюдца, ожерелья в виде цепей, с формой которых поспорила бы любая рыцарская кольчуга. Были здесь еще кольца, серьги, цепочки, украшения для волос, броши, кубки и плоские блюда — и каждый предмет ослеплял блеском и своей ценностью. Рикард же больше заинтересовался другими сундуками, из широкой пасти которых выглядывали неизвестные плоды яркого цвета. Глядя на них, хотелось улыбаться, даже аромат их был не просто приятен и сладок — он был солнечным, иначе не скажешь. Так пахнет остывающая после жаркого дня плодородная почва. — Что это? — спросил король, взяв в ладони ярко-оранжевый плод. — Померанец, Ваше Величество. Мякоть его сочится сладостью песнопений дочерей огненной богини, а сок слегка горчит на языке. Он напитан силой земли Белых Дюн и взращен вам в дар. Наши женщины делают из померанцев засахаренные десерты, они очень хороши с ледяной крошкой в особенно знойный день. Из них можно давить сок и готовить лимонады. У нас верят, что эта ягода благотворно влияет на сердце и даже излечивает подагру. — Ягода? — изумился Рикард. — Несколько крупновата, не находишь, Джеймс? — И в самом деле, ваш померанец размером с миниатюрное пушечное ядро, — заметил принц. — Простите нам наше неведение, посланник Кристр, но в наших краях ягоды крупнее сливы не найти. Свартабран почтительно поклонился. — Благодарим вас за дары! Поверьте, без ответной любезности мы вас не отпустим к Светлому Владыке. По позе смуглого мужчины было видно, как после этих слов он весь подобрался, словно хищный зверь перед прыжком. Он внимательно взглянул в лица венценосных хозяев виствирнейских земель. — Светлый Владыка будет счастлив, — вкрадчиво начал он, — если ответная любезность будет носить не столько материальный характер, сколько союзно-духовный, Ваше Величество. Король покивал головой и улыбнулся, сощурившись. — Отдаю вам должное, посланник Кристр, — со сдержанной улыбкой отозвался он. — Красиво говорите и изящно преподносите. Пожалуй, стоит отрезать языки каждому, кто посмеет назвать вас и ваших людей дикарями. — Я рад, что мы сразу же поняли друг друга. Но искренне надеюсь, что помимо этого мы достигнем и согласия по этому вопросу. Что вы думаете, Ваше Высочество? — Мы выслушаем все, что вы захотите сказать нам, уважаемый посланник. И поскольку ваше предложение напрямую касается меня, я, как вы понимаете, более всего заинтересован в достижении полного взаимопонимания между нашими странами. Однако должен заметить, что даже духовные дела имеют свойство оказываться вполне материальными, — его взгляд опустился на подношения Рикарду Второму. — Разумеется. У меня с собой письмо от Светлого Владыки Вашему Величеству и словесный портрет Светлейшей Фрейи… И, с позволения короля, посланник поведал о невероятно красивой, гибкой и высокой молодой женщине. Говорил он о ее мягких красных волосах и строгих изумрудных глазах, о тонких лодыжках и всегда прямой спине. О том, как любит Фрейя гулять по мраморным холлам, стены которых украшены блестящими мозаиками, а полы застланы пушистыми коврами. Как вдыхает она терпкие ароматы живых цветов и фруктов, как отщипывает от пухлых гроздьев спелый виноград и танцует босая, гремя браслетами на ногах. Как нравится ей играть на сазе, похожем на виствирнийскую лютню, и петь о горячем солнце, о горячем песке. У Фрейи есть еще две сестры и пять братьев, рассказывал посланник, и многие из них уже в браке и все принесли в свои семьи по одному-двум крепким сыновьям. Кровь Владык сильная и певучая, непременно приносящая почет и божью милость. Женщины их столь же плодородны, как и их земли, и столь же ярки и сладки, как любой из померанцев в этих золоченых ларцах. — Этот союз выгоден и приятен со всех сторон, уверяю вас. Насколько я знаю, для Его Высочества есть только три подходящие наследницы на выданье: Светлейшая Фрейя из Белых Дюн, Вивьен Рубелийская и её сестра. Но, пожалуй, она еще слишком мала. Озвучивать причины наших сомнений о брачной договоренности с королем Рубелии я не буду, Ваше Величество, — Кристр помолчал. — А вот за нами будущее. Возможно, мы не так современны и развиты, как страны, которые называют просвещенными. Но и многие из них не стали бы таковыми, если бы вы не оправдывали прозвище Завоевателя. Мы будем счастливы подарить вам самое дорогое, что есть у Белых Дюн: кровь Владыки и его воплощение в юной Фрейе, наших воинов, о которых слагают легенды, и дары нашей плодородной земли. Дюны — цветущее государство, Ваше Величество, но цветем мы обособленно, а это значит, что многие наши чудеса скрыты от глаз. У вас же есть возможность приоткрыть дверь в наши сокровищницы, которые полны не только благ материальных. И хитрый взгляд Свартабрана встретился с глазами принца Джеймса, в которых отражались пески с яркими шатрами под бесконечным звездным небом.

***

— Сегодня мы говорим о стремлении употребить все силы и таланты человеческие на то, чтобы сделать каждый уголок земли таким же счастливым, как и ваш собственный дом. Каждому из вас под силу стать одним из созидателей Царства Божьего на земле. Мы должны помогать сохранять веру в то, что божественные силы создали для нас мир, которому только наши собственные ошибки и заблуждения препятствуют стать раем. Прислушайтесь не ко мне, а к гласу Всеокого, ибо я пребываю здесь только лишь вашим истинным братом в вере. Мои глаза как святого отца — это его глаза, моими устами говорит его любовь к людям, моими устремлениями ведает сам Авирий. Элиза сидела на лавке в местном храме, слушая проповедь Александра Вьери. Она заметила это еще во время их первой беседы за шахматной доской, но теперь ей особенно бросалась в глаза его склонность к излишней театральности. Однако нельзя не признать, что выходило это у него весьма эффектно. В доме Всеокого неподалеку от Нодери-кастла ей понравилось: здесь было светло, тепло и уютно. Храм украшали витражи с божественным жизнеописанием, и свет сквозь них проникал внутрь, создавая поистине сказочную атмосферу. Многочисленные колонны устремлялись к своду, расходясь под самым куполом в разные стороны, словно деревья, поддерживающие небеса. На стенах можно было разглядеть фрески и лепнину с текстами молитв и самых важных заповедей. Во всем чувствовался отпечаток времени, придающий пространству храма незримую высшую власть и могущество. — И если человек не преуспевает, значит, Богу нашему не угоден его труд, — говорил Александр. — На моем примере смотрите, что Всеокий Авирий — это любовь! Я готов помочь сохранить вашу веру в то, что ваши родные любят вас и счастливы в вашем доме. Так, как был бы доволен Авирий вашими мыслями и деяниями. Все нуждаются в такой помощи! Мы постоянно испытываем в этом великую нужду. Ведь столь много вещей в этом мире способны заставить нас усомниться — достаточно только позволить чему-нибудь поколебать наш душевный покой. Сокрушить дух человека — это призвание дьявольского труда. Подумайте о том, что вы делаете. Подумайте! Не следует жить в своем доме, словно в лагере, осажденном со всех сторон вражескими отрядами смутных подозрений. Живите честно и благообразно и не сомневайтесь — Всеокий не сможет обойти вас благодатью. Женщины, смиряйтесь! Мужчины, трудитесь и воспитывайте себя и ваших женщин. Тогда вы всё поймете. Это предвкушение того высшего блаженства, что ждет нас в Царствии Божьем, которое мы пытаемся создать на земле! Сегодняшняя проповедь была задумана святым отцом, вероятно, в преддверии свадьбы Филиппа и Элизы. Уже не раз Александр упомянул о силе брака, который питает обоих супругов. Много было сказано о важном месте, которое занимает в жизни каждого человека сей торжественный союз, и что вступать в него должно благоговейно и осмотрительно. И быть может, Эли бы даже прониклась его словами и поверила во все это истово, так, как надлежало женщине, если бы ее настроение не было испорчено несколькими часами ранее. Обитатели замка и его гости собирались в храм. Элиза оглядывала двор с его серыми чисто выметенными плитами, навес, под которым были аккуратно сложены колотые дрова, и выведенную из кухни трубу с вьющимся дымком. Все говорило о том, что вскоре Нодери обретет прежний толковый и живой вид. Девушка даже задумалась: неужели Филипп Вьери такой рачительный хозяин? В это мгновение во двор выбежала чуть полноватая синеглазая девочка с двумя косичками в белой очаровательной шапочке. Платье на ней было простым и чистым, а ее маленькие трогательные пальчики с розовыми ноготками были вымазаны в чернилах и краске. Заприметив Элизу, она остановилась, как вкопанная, и мгновенно насупилась, сведя на переносице черные брови. — Здравствуй! — шагнула к ней девушка и доброжелательно улыбнулась. — Мое имя Элизабетта Орсеоло. Твой отец, должно быть, рассказывал обо мне? Леди Мария, не так ли? Я очень рада нашему знакомству! Ответной радости что-то не наблюдалось. — Это ты! — обвиняющим тоном выдала девочка после недолгого сопения, пряча руки в подмышках — платье наверняка испачкалось. — Ты — новая женщина для моего папы! — Не просто женщина, леди Мария. Я его невеста, а значит, будущая супруга виконта. Она смотрела на Элизу с вызовом, вздернув подбородок и хлопая глазами. — Зачем? И что ответить на это капризному ребенку? Конечно, радости у самой Элизы тоже не было и в помине. Знакомиться с дочерью своего жениха она предпочла бы в его присутствии с положенными улыбками, реверансами и помощью третьих лиц. — Так было угодно нашим семьям. — Но я тоже семья! — отчеканила девочка, и Эли заметила, как дрожит детский, с маленькой ямочкой, подбородок. — Моя фамилия — Вьери, я — виконтесса Мария Вьери! Мне не нужна новая женщина для папы, нам не нужна, — поправилась она и дернула головой так, что даже косички взлетели. — Ему никто не нужен! Уезжай! Мария топнула ножкой и, развернувшись, бросилась в дом, стуча башмаками так, будто вколачивала колья в землю. Эли вздохнула. Прекрасно! Вот она и познакомилась со своей хорошенькой, как уверяла Мадж, падчерицей. Девушка потерла виски, уговаривая себя, что это просто ребенок, оставшийся один в незнакомом замке, беспомощный и обделенный вниманием. Но разве могут в детских глазах мелькать совсем не детские злость и ненависть? Об этом и многом другом размышляла Элиза на проповеди, во время которой ей полагалось думать о женском долге, семье, о почитании мужа. Например, о том, что ей надо бы найти с Марией общий язык, и как можно скорее. Ведь закатывать истерики на пару с маленькой девочкой — дурной путь к взаимопониманию с Филиппом. Да и кому будет верить этот мужчина: своей плоти и крови или совсем молоденькой жене, которая как легко появилась в Нодери-кастле, так же легко может и исчезнуть. На самом деле ее очень задело поведение его дочери. Пусть малышка, пусть избалованная, но ко всему прочему, кажется, совершенно невоспитанная. Или это все из-за неприятной ей мысли о том, что кто-то заменит место, принадлежавшее ее матери? Или она сама показалась Марии такой неприятной? Конечно, Элиза знала, что не так красива, как милая Гвендолин, но разве она настолько отталкивающая, что не сможет расположить к себе даже маленькую девочку? На что тогда она сможет надеяться рядом с виконтом? Опять стало как-то обидно. «Глупая-глупая Элиза», — покачала бы головой Гвен, если бы могла слышать мысли сестры. А вечером того же дня Эли вышла прогуляться на задний двор, проветрить немного голову после тяжких и большей частью неприятных раздумий. И хорошо прогулялась — так, что смущенная и окончательно сбитая с толку, она вихрем неслась обратно в свою маленькую комнатку. Мысли об открытиях последних дней сливались для Элизы в невыносимый, вызывающий головную боль яростный гул. А перед глазами по-прежнему стояла тихоня Джуди с поспешно задранной юбкой, с запрокинутой головой, прижатая спиной к стене старого амбара, всхлипывающая и как-то беспомощно цепляющаяся за плечи быстро двигающегося, обхватившего и вбивающегося в нее Филиппа Вьери. Ради Всеокого, а если бы это увидел ребенок? Что же это за желание, которое заставляет забыть обо всем и познавать друг друга почти в хлеву? И кто — ее жених! И уже завтра она должна была стать его супругой. Горло Эли внезапно перехватило, и неожиданные слезы защипали глаза.

***

Налатник — короткий плащ с разрезами на боках, который надевался на доспех воина