Не тот хранитель

С размаху рухнув в повядшую осеннюю траву, выдохнула и устремила взор в облачное небо. С земли поднимался холод, остужая распаленную голову, и я, наконец, успокоилась. Было неприятно, что кольцо, носящее проклятье, попало домой: я не просто сплю и принимаю пищу там, хижина – островок безопасности и постоянное место, где нахожусь. Как если бы Тьма проникла в мое сердце. Хотя, возможно, так и было? Я – убийца эллет, и, уничтожив Таолу, чаще жалела о потерянной госпоже, нежели о ее несчастной служанке. Может быть, Тьма уже у меня внутри, поэтому я не в состоянии противостоять. Кольцо вызывало противоречивые эмоции. Оно было тяжелым, но в то же время даровало владельцу возможность взлететь до небес, получив невиданную мощь. Когда я держала его в руках, внезапно захотелось плакать, а потом – горько расхохотаться от осознания собственного могущества. В сознании нарастало раздражение. «Проклятый старик», - внезапно подумала я, - «Зачем ему такая вещь? Он же не сможет ее использовать, а дрожит над кольцом, как…» Я осеклась: это не мои мысли. Что это? Томас дал стол и кров, с терпением относился ко всем особенностям, и всегда платил по-честному. Подобные мысли не были достойны эллет, так думать могла только изгнанница – озлобившаяся, опустившаяся, и кольцо с удовольствием подталкивало меня к этой грани. Если так подумать: Томас никогда не крал, но очень уж любил ювелирные изделия, порой был не в состоянии отказать себе в удовольствии купить безделушку. А тут – увидел кольцо, и словно с ума сошел. Стянул чужую вещь, оставил за нее меньшую плату, чем кольцо стоит, рыдает над ним как сумасшедший, да и я не лучше. Сознанием овладела мысль, навязанная чем-то: «А что, если с кольцом что-то случилось?» Меня бросило в холодный пот. Выйдя из себя в ходе ритуала, я опрокинула стол, и артефакт упал. Что, если… Если с ним что-то случилось, если поцарапало мою… мою прелесть? Чего? Я моргнула, отгоняя наваждение. Через натруженные руки ювелира проходит огромное количество металла. Те, кто занимаются ювелирикой, годами наблюдают, как нечто не особо красивое обретает прекрасную форму, и, чтобы холодный разум эльфа-ювелира распалился от вида украшения – нонсенс! С чертовым кольцом явно что-то не так, и мне уже не особо хочется иметь с ним каких-либо дел. Немного остудившись вдали от дьявольского изделия, я смогла освободиться от мыслей, навязываемых извне. Они не мои. Даже сейчас я была созданием Света, и любые поползновения Тьмы ощущала особо чутко, поэтому и сопротивляться было проще. А что было бы, окажись здесь кто-то, не награжденный даром Валар? Мы с Томасом сцепились бы? Подрались бы, как когда-то с Таолой? Хоббит наверняка нанес бы удар тросточкой, а я, возможно, схватилась бы за кухонный нож. Знакомая песня. Наверное, не следовало оставлять Томаса наедине с проклятой вещицей. Я понятия не имела, что буду делать с кольцом, но то, что его надо изъять у старика – факт. Вот только как забрать? Дед вцепился в золото, как клещ, и вряд ли что-либо может убедить его расстаться с вещицей. На самом деле, веселого мало: если в ближайшее время ничего не сделать, дедушка может умереть, или сойти с ума. Если придется, я отберу у него кольцо. Что бы он ни думал, это для его же безопасности. Легко поднявшись с чуть примятой осенней травы, я побрела в сторону дома, легко ступая по едва видной тропе. Может, сказать правду? Что кольцо – темная вещица, и что, если оно останется у мастера, то быть беде. Или попробовать купить кольцо? Проклятье, ни один из этих доводов не поможет достучаться до сердца человека, чей разум был поражен Тьмой. Если опоздать, последствия будут ужасны: даже эльфийская магия не в состоянии исцелить всего. Первое, что бросилось в глаза, когда я влезла обратно в окно – мой старый друг, сидя на полу, прижимал Кольцо к груди, не замечая чадящего на огне супа. Оттягивая момент разговора, я начала осторожно снимать раскаленную кастрюлю, попутно пролив половину содержимого в очаг. Раздалось шипение, и воздух вокруг наполнился ароматным паром. Узрев меня, старик бодрым козликом подскочил на ноги, и резво поднял перевернутые стол и стулья, обтер рукавом сидушки. - Ты только что был болен и плохо себя чувствовал, - хмуро произнесла я. – Что изменилось? - Плохо? О нет, я чувствую себя лучше, чем когда-либо, - отмахнулся хоббит, все еще тяжело дыша. Вдохновленный, он уютно свернулся на стуле, поджав под себя лапки. Тросточка одиноко валялась рядом с осколками разбитой чашки, по комнате плыл запах испорченной похлебки, а посреди всего этого кавардака счастливо жмурился старик с золотом в руках. - Нельзя его носить, - выпалила, торопясь предостеречь. Кольцо все еще было здесь, я чувствовала это, но его сила изменилась. Когда его коснулась я, украшение словно царапнуло душу, но, в то же время, разум наполнился вдохновением. Сколько всего можно сотворить, надев его. Колечко точно поможет искупить грехи, вернет все, что я потеряла – и даже больше. Его создавали, чтобы творить страшное, но я ведь не собираюсь делать ничего плохого? Только исправлю пару несуразностей. Или хотя бы верну улыбку на собственное лицо. Воздух в комнате словно накалился до предела, как будто я оказалась рядом с работающей во всю мощь раскаленной кузницей. Но когда Кольца касался Томас, под его пальцами голос в моем разуме затихал. Наверное, тихо нашептывал о золотых горах и счастье. Давил на виски, мешал думать. - Убери его. Убери его, сейчас же! – вскричала я, выцарапывая украшение сиз рук сопротивляющегося старика. - Оно мое, не смей, - он буквально повис на мне, не желая расставаться с проклятой вещицей, - я его купил, оно мое. Моя… моя… прелесть! С огромным трудом, все же убрала украшение от полурослика. Он больно дергал за волосы, яростно пихался, но я удерживала его в стороне от Кольца. Рука с украшением поднялась высоко над головой, и Томас отчаянно прыгал, пытаясь его достать. Было бы смешно, если бы тот на полном серьезе не пытался вырвать волосы, попасть в глаза, расцарапать кожу. - Сейчас я положу его, - громко произнесла, перебивая злобный клекот, - в мешочек. А мешочек – на стол. И не смей больше трогать такие вещи, понял? Томас послушно притих, но его горящие, как угли, глаза, пристально следили за моими действиями. Я поставила стол в нормальное положение, завернула Кольцо в ткань, усадила старика и положила мешочек перед ним. Он моментально схватил тканевый мешок, и прижал к сердцу. Я подобрала бумаги с пола, смела весь мусор от чашки, и протерла поверхности чистой тряпицей, убирая следы разгрома. - Не могу понять, - наконец произнесла. – Это Кольцо делает с разумом невероятные вещи, и в умелых руках оно либо уничтожит мир, либо сделает нестерпимо прекрасным. Но как ты бы смог его использовать? - Уничтожит мир? – удивился старик, и покачал головой, отчего седые кудри слегка колыхнулись. – Вовсе нет, солнышко. Оно проясняет ум, и приводит ко мне прекрасные идеи. Мы разбогатеем, Лавен! На этот моменте запуталась окончательно. На меня Кольцо реагировало совсем иначе, нежели на Томаса. И, уверена, что, надень я это Кольцо – и никакие торговые идеи не пришли бы в голову. А еще я была твердо уверена в том, что таких вещиц не делают даже у эльфов. На минуточку: даже магия моих сородичей никогда не вмешивается в сознание человека столь сильно. А заставить простого торговца на ровном месте создавать гениальные проекты – самое что ни на есть радикальное вмешательство. Или лживая магия: Кольцо просто манипулирует стариком, обещая горы золота старому предпринимателю. Это Кольцо вмещало в себя слишком большую мощь для маленькой безделушки и, судя по всему, обладало своей, злобной волей. Оно чуть ли не кусало окружающих, стравливало, толкало на ужасные поступки. - Слушай, друг, - очень мягко произнесла я, - нам с тобой нельзя использовать Кольцо. Томас испуганно зажал ткань с украшением в маленьком сморщенном кулачке, и замотал головой, словно прячась от моих слов. Он ведь всю жизнь работал, но денег особо не было, и к закату дней Томас не смог исполнить ничего из того, что планировал на жизнь. Кольцо же сулило невероятные возможности и счастье. - Лавен, я очень стар, - наконец вздохнул он, - понимаю, что это плохая вещь, но мне осталось не так долго. Всю жизнь бьюсь за каждую монетку, неужели хотя бы в старости нельзя хорошо пожить? Я отвела взгляд. Бесполезно объяснять, что Кольцо губит его: Томас полон эйфории, не услышит доводов. Куда хуже будет, если старик решит, что я хочу присвоить себе вещичку. В самом деле – а может, он прав? Если бы речь шла о юном хоббите, я бы не оставила все так, но Томас и вправду очень стар. Если бы мне оставалось совсем мало времени, разве не захотела бы я воплотить мечту? - Этот артефакт убивает со временем, - предупредила я, - после того, как тебя не станет, я хочу забрать его и отнести туда, где оно ни до кого не дотянется. В самом деле, не могу же я отобрать Кольцо? Я даже не уверена в том, что оно губит носителя. Все, что я видела – развивающаяся зависимость, но Томас и вправду доживает последние годы, его такие вещи не особо волнуют. Впоследствии я жалела о своем выборе. Будь я старше и мудрее, то не согласилась бы. Но Томас был моим единственным другом, и обокрасть его, отнять что-то насильно – я просто не могла так поступить. *** Время двигалось вперед неумолимой рекой, вот только мне стало куда труднее плыть в его стремительных водах. После разговора Томас переехал жить в мою хижину, так как Бри перестал казаться безопасным местом. Сначала он боялся тех, у кого столь недальновидно позаимствовал Кольцо, а затем страх распространился и на все остальное. Несмотря на это, в последнее время он почти не носил Кольцо по ночам, несмотря на страхи. Нахождение в невидимом состоянии причиняло ему почти физические страдания, и старик был вынужден отказаться от сна с Кольцом на пальце. Торговля шла в гору, и полурослик неуклонно богател. Люди очаровывались красивыми словами, покупали украшения: Кольцо знало толк в убеждении, и помогало хоббиту, даже когда он просто держал украшение в кулаке. Вскоре, по требованию Томаса, я взялась за расширение хижины: спать в одном помещении с посторонним хоббит более не желал, а мне было весьма удобно присматривать за Кольцом, пока оно находилось в зоне досягаемости, поэтому я исполняла все капризы мастера. Осенью заложила фундамент для средней по размеру комнаты, а весной построила стены, окна, крышу. Хижина стала выглядеть нелепо, на мой взгляд, но Томас ясно дал понять, что я здесь не хозяйка. Спорить не стала, но осадок остался. Если раньше Томас был бережлив, то теперь его приятная, ненавязчивая черта характера превратилась в самое настоящее скупердяйство. Он почти перестал мне платить за изделия, заявив, что у меня все равно нет выхода, кроме как работать на него, и вообще, он еще подумает, кому завещать Кольцо. Поневоле, я вспоминала тихие вечера времен его сравнительной юности, когда давнишний друг сбегал от домашней ругани в мою хижину. Изначально он бегал только в таверну, но, когда понял, что там жена неизменно находит его, то внезапно вспомнил про мой домик. Помнится, когда он впервые заявился ко мне, я удивилась до безумия. Шел первый год нашего знакомства. Кажется, это была… …зима. Яблони укрыты мягким снежным одеялом, трава дремлет в ожидании весны, а мороз рисует холодные узоры на окнах. Сердце печалил лишь скудный зерновой рацион, и я искренне скучала по молодому кисловатому щавелю, свежему чаю с листочками ацеласа, и по меду. Увы, ацелас нескоро воспрянет ото сна, а пчелы, что носят мед в улей, который я смастерила, примутся за работу только весной. Я грустила по госпоже, которую оставила с тяжкой ношей на сердце, а мысли о жуткой смерти Таолы все еще были свежи. Стыд загнал меня в эту нору, где и проживу до момента, когда эльфы не покинут Средиземье, или пока Тьма не заполнит все вокруг. Сердце было сковано отчаянием и унынием. Именно в этот момент на пороге появился мистер Томас Глубокоп со свертком подмышкой. - Мороз! – пропыхтел он, стряхивая снег с кудрявых рыжих волос, на тот момент еще даже не тронутых сединой. – Есть чем согреться? Встретив мой удивленный взгляд, он махнул рукой: - А, неважно. Я принес бренди, - и, не церемонясь, прошел в дом. Пока ставила чайник, парень вскрыл сверток, и деловито разложил еду на столе. Пахло копченостями, а почетное место в центре стола занял свежий хлеб, и сушеные яблоки. - Миссис Глубокоп в последнее время особо свирепствует, - жаловался он, разливая огненную жидкость, - поэтому я решил навестить своего самого душевного мастера. - Если бы мой муж пил в таких количествах и пропадал целыми днями неизвестно где, я бы тоже была не рада, - во мне проснулась женская солидарность, а юный мастер закатил глаза. За окном свирепствовала метель, а я расслабленно грызла сухие кусочки яблока, пока Томас жаловался: - Все женщины одинаковы – что эльфийки, что хоббитесы. Ради всего святого, я же не на Могильники пошел гулять, а в ближайшую таверну. И зачем так возмущаться? - Не ты ли неделю назад сетовал на расточительность миссис Глубокоп? – я вспомнила, как Томас сидел за этим же самым столом, и показательно хватался за сердце, драматично тряся полупустым кошельком. – Сдается мне, сейчас твоя миссис точно так же моет кости тебе. Мальчишка удивленно моргнул, и рассмеялся: - И то правда, мы с ней два сапога пара. Но домой в ближайшее время я все же вряд ли пойду, - подмигнул он, и принялся раскуривать дымный лист в трубке. В дни юности, когда я еще могла на полном праве называть его мальчиком, Томас частенько ходил ко мне в гости. Вначале он просто искал тайное место, где можно спокойно выпить, но постепенно начал задавать вопросы. Он был совсем как ребенок: вечерами сидел, считал золотые монетки и клал их в столбики, периодически забываясь и складывая деньги в небольшие башенки, и краем глаза наблюдал за моей работой. Томаса приводило любопытство: он спрашивал про язык эльфийского народа, частенько просил рассказать какую-нибудь древнюю легенду, про еду и напитки, про то, как строится наше хозяйство. Вначале было страшно, что хоббит начнет расспрашивать про мою жизнь, и постепенно выяснит, из-за чего я оказалась изгнанницей, однако парнишку не интересовали семейные склоки, как он выразился. Кажется, Томас был уверен, что меня выжили завистливые родственники, как произошло с ним в Хоббитании когда-то. Наверное, именно Томас в свое время не дал моему характеру испортиться окончательно. Все еще было трудно смотреть кому-то в глаза, однако, благодаря мастеру, я могла найти слова для повседневного общения. Но по-настоящему я начала ценить своего маленького друга только после того, как чуть не погибла у себя же дома. Сарай, который использовала в качестве ванной комнаты, совсем прогнил и покосился, поэтому вновь пришлось освоить ремесло плотника. Я обрабатывала доски для сарая, измеряла, забивала гвозди, прикидывала, пилила. Мне всегда нравился ручной труд, а смотреть на творение рук своих было несказанно приятно. Закончив подготовку, начала отрывать гнилые доски – они отходили совсем легко, и за час я сняла чуть ли не половину стены. Конструкция должна была выстоять, и выстояла бы, однако я не учла, что здание действительно прогнило, и держалось на честном слове. В один момент я пела про веселые вечера в Хоббитоне и пыталась оторвать очередную доску, а в следующий - ощутила сильнейший удар по темечку. Клянусь, что услышала треск собственного черепа – а может, это трещало дерево, развалившееся от встречи с моим несчастным затылком. Как выяснилось позже, несущая конструкция крыши надломилась из-за внутренней гнили, и меня чуть не убило обломком балки и куском шифера. Томас нашел меня через несколько часов, истекающую кровью: повезло, удар пришелся не ржавыми гвоздями, и что мастер привез еще досок именно в тот день. Приди он через день или два – и кончено. Весь мир вокруг пылал – а может, это была я сама, сгорающая от лихорадки? Помню холодное прикосновение ко лбу, свежий запах отваров, колыхавшиеся на ветру занавески, и печальную мордашку Томаса, который сетовал на то, что его миссис очень не вовремя уехала в Шир. Причем тут миссис – поняла много позже, когда мальчишка с видом нашкодившего щенка начал извиняться за то, что за неделю болезни меня не переодели ни разу. - Я обтирал тебя, как мог, но все равно надо помыться и сменить одежду, - бормотал полурослик, суетливо гремя кастрюлями в двух шагах. Столик был заставлен какими-то холщовыми мешочками и склянками, а когда я поднесла к глазам одну из этих склянок, брови взметнулись вверх. - Сколько ты на все это потратил? – я тщетно пыталась представить общую стоимость дорогих лекарств. - Спокойно, - смеясь, полурослик забрал у меня бутылочку, - ты схватила самое недешевое снадобье, остальные попроще, не пугайся. Аптекарь сказал, оно эльфийское, должно помочь. Хоббит открыл пузырек и, поднеся к нему ложку, принялся капать чудодейственное средство. Аж кончик языка высунул от стараний, ну любо-дорого смотреть. - Я испугался звать лекаря, - пояснил он, когда лекарство было благополучно проглочено, - думал, ты забралась в такую даль и глубь не просто так. С первого взгляда рана выглядела плохо, а со второго – решил, что сам справлюсь. Я деловито взяла предложенное зеркало, и оглядела свою многострадальную забинтованную голову со всех ракурсов. Пока можно было только сказать, что мистер Глубокоп не пожалел ни бинтов, ни денег на лечение. А судя по тому, что он уходил от ответа, когда я заговаривала с ним о суммах, которые он выложил – возмещения убытков мастер не хотел. Томас по-прежнему почти ничего не знал обо мне, а со временем, обзаведясь детьми, старый друг почти перестал заходить для дружеских визитов – только по делу. Я терпеливо ждала, когда же вырастут его дети и внуки, потихоньку записывала интересные вещи, которые понравились бы мастеру. Истории про Амрота и Нимродель, сказки про мифрил, и песни нашего народа, от которых на душе становилось легче. Увы, всем этим можно смело растапливать камин, поскольку Томаса более не интересовало ничего, кроме денег и безопасности Кольца. Я жалела, что не решилась забрать Кольцо силой, не выкинула его в реку, или не закопала в огороде тайком, пока мастер спит. Я на многое не смогла решиться, и многое сделала неправильно: потакала, соглашалась там, где не должна была, трусила. В конечном счете, единственно правильная вещь, которую сделала: переезд в сарай, потому что круглые сутки находиться в одном доме с Кольцом стало просто невозможно. Его сила настолько давила на окружающих, что по ночам не могла спать от гнетущего страха: на грудь словно клали мельничные жернова. Я смотрела, как разум моего друга погружался в пучину безумия, и ровным счетом ничего не могла сделать. Если раньше жила просто в уединении, то теперь положение напоминало осаду. Томас постоянно просил расставить каких-нибудь эльфийских ловушек на подходе к дому, и первое время даже слушалась его, скручивая на тропах охотничьи петли. Но, когда мастер заговорил о смертельных механизмах и медвежьих капканах, я отказалась их выставлять. - Воры могут обрезать твои петли-ловушки, и прийти сюда, - хоббит буквально задыхался от страха, а его лоб покрылся испариной, - и тогда они заберут Кольцо. Я честно пыталась снять боль и успокоить его, но не помогало. То ли потому что не была целителем, то ли потому что боль Томаса была иного рода. Все продолжалось до тех пор, пока не пришло время в очередной раз чистить Кольцо. Как правило, Томас отдавал мне украшение, закрывал двери и окна, а затем уходил в дом в Бри. Запертая в своей же хижине, я послушно чистила украшение. Долгое время не могла понять, почему Томас во время чистки не сидит рядом, ведь его прелесть находится в чужих руках, пока он не объяснил, что просто не может смотреть, как чужие пальцы касаются Кольца. Чистить его самостоятельно он не хотел, так как был, в первую очередь, хозяином ювелирной лавки, но не ювелиром. Страх повредить Кольцо перевешивал страх перед воровством. Наверное, старика немного успокаивал тот факт, что мне нет смысла воровать вещицу, ведь она и так по завещанию будет моей. А может, в нем все еще боролись остатки живого разума – уже и не понять. Как только дверь за мастером закрылась, я неспешно начала готовить все для чистки: хлопковую тряпочку, перекись, нашатырь, развела мыло в теплой воде. Мерзотное Кольцо безмятежно принимало теплую пахучую ванну, бесстыдно испуская эманации Тьмы, причинявшие раздражающую боль светлому эльфийскому разуму. Я была даже не уверена в том, что чистка была нужна – Кольцо всегда ярко блестело, словно его только что отпориловали – но так Томас мог хоть немного прийти в себя и отдохнуть. Вытащив и обтерев его тряпкой, я положила Кольцо в шкатулку мастера, и вернулась в комнату с камином. *** Ожидание тянулось, как ириска, согретая на солнце. Обычно Томас возвращался к себе домой на несколько часов, и затем уходил в хижину. Однако прождала всю ночь, запертая у себя же дома, но он так и не явился. Пламя взметнулось искрами в последний раз, и я осталась ждать в промерзающем доме. Может, его не выпустили обратно дети, которым надоело, что дедушка пропадает неизвестно где? Или стало нехорошо? Все-таки он стар, могло случиться все что угодно. Одолеваемая волнениями, я сидела возле остывшего камина, обняв собственные колени, пока небо на Востоке не посветлело. Потеряв терпение, поднялась на ноги, приблизилась к окну, и, ухватившись за раму, немного приподняла, чтобы снять с медных петель. Хоть Томас и унес ключ, но я знала свой дом достаточно, чтобы найти другой выход. Я тот еще строитель, поэтому окно было закреплено на петлях не так хорошо, как должно: попросту не смогла смастерить полностью скрытые петли. Тем не менее, благодаря этой небольшой детали, я сумела покинуть дом, не разбивая стекло. Немного поколебавшись, все же вернулась к шкатулке, и вытащила оттуда Кольцо. Томас прав, нельзя оставлять без присмотра. Впрочем, надевать тоже не стала, вместо этого спрятав украшение во внутренний кармашек своей потертой охотничьей куртки. Подумала, достала из комода зимний капюшон, и накинула его на голову, скрыв под тканью волосы и уши. Если повезет, примут за человека. Покинув хижину, я торопливо пошла в сторону лесополосы, отделявшей домик от Бри. *** Бри был мрачным городком, окруженным глухими стенами. Обилие путников заставило жителей очерстветь, стать подозрительнее, чем в других уголках Шира. Здесь проще слиться с толпой, если знать, что делать. В своей простой одежде путешественницы я выглядела невзрачно: потертые сапоги, пыль дорог на штанинах, руки в карманах безыскусной курточки. Не видя ушей, люди могли принять меня просто за очень красивого человека – если не приглядываться. Менее осторожная особа могла бы попытаться поселиться в Бри, или чуть чаще посещать городок, однако многочисленные посещения – залог того, что местные запомнят тебя. Может даже, дадут глупую кличку. При таких обстоятельствах, можно хоть шарфом по глаза обмотаться – все равно со временем признают эльфа, и конец спокойной жизни. Скорее всего, сородичам безразлично, где я и что со мной, однако становиться объектом обсуждения местных я не собиралась. Стыд за свою жизнь и ошибки был слишком силен. В Бри я вошла несколько необычным способом: с разбегу сначала на дерево, а затем по стене. Цепко хваталась за ветви, находила опору, быстро перебирала руками и ногами, отталкивалась, чтобы, наконец, оказаться на стене. Искать ворота было бы дольше, и, если честно, не особо хочу мелькать перед привратником: неясно, что именно случилось с Томасом, почему он не вернулся вовремя. Пока не выясню, что произошло, буду тиха и незаметна, как мышь. Я спрыгнула со стены, и метнулась в тень ближайшего здания, чтобы оттуда оглядеть улочку. Ночь уже окутала все вокруг, и торговые лавки, в большинстве своем, были закрыты деревянными ставнями. Единственным источником веселого шума были только кабаки да таверны, где народ гулял на все гроши. Под ногами чавкала грязь – увы, Бри о мостовых только мог мечтать – а с неба капал дождь, превращая дорогу в настоящее болото. Я прошлась по торговым улицам, хотя все было давно закрыто, и глупо полагать, что Томас до сих пор гуляет здесь. Низко опустив голову, наконец, добралась по улице до жилища семьи старика, и нерешительно замерла. *** Госпожа Глубокоп наслаждалась легким чаепитием перед отходом ко сну. Сдоба и сыры высились над столом аппетитной горой, кипел чайник. Мальчонка с кучерявой головой тайно от бабушки наполнял розетку для варенья. Домик хоббитов прекрасно просматривался с улицы, и старик мог спрятаться от пытливого эльфийского взора разве что под кроватью. Таверна на соседней улице гуляла. Люди, гномы, хоббиты слились в единую гудящую толпу. На столе ловко отплясывал танцор с мокрыми от пива темными волосами. Выпивохи то и дело поднимали наполненные кружки, разбрызгивая пиво повсюду. Юный танцор только и мог, что утираться рукавом в пылу танца. Щеки раскраснелись, глаза блестели. Ловко лавируя в толпе, я прошлась по залам в поисках Томаса, но надежда найти друга стремительно таяла. Трактирщик с веселой улыбкой попытался заглянуть под капюшон, но я проворно увернулась, и хлопнула входной дверью. Наверняка мы с мастером разминулись. Я выбрала кратчайший путь, по тропе с моими же ловушками, в то время как старик пробирался обходной дорожкой. На обратном пути к хижине только и можно было мечтать о лошади. Бесконечный лес щедро осыпал золотой листвой, вода просачивалась сквозь швы башмаков, а жестокий ветер то и дело забирался под капюшон. Ноздрей коснулся запах дыма. Ближе к хижине никаких сомнений не осталось: впереди пожар. И чужаки. Тропа была испещрена следами грубых сапог, ни одной нетронутой ловушки не осталось: все они сработали. И все были срезаны. Впереди трещало пламя, охватившее хижину. Скорее всего, враги поймали Томаса. Можно было только молиться, чтобы похищение было ради денег: госпожа Глубокоп просто заплатила бы выкуп, и мастер вернулся бы живым и здоровым. Интуиция же печально склонялась пред худшим вариантом, а, когда сердца коснулись едва уловимые нотки Тьмы, я остановилась. Понятия не имею, что за Кольцо оттягивает нагрудный кармашек, но слугам Тьмы нужно именно оно. Пойду вперед – попаду прямо в лапы темного народца. Выскочить к хижине, и с боевым кличем ринуться в схватку – красиво, благородно, обречено на провал. Можно ли спасти Томаса, и не погибнуть самой, будучи вооруженной лишь благими намерениями? Расступаясь пред чьим-то неосторожным телом, впереди болезненно зашумел куст. Враг бесцеремонно шел сквозь кустарник, не заботясь о том, что у старого кустарника хрупкие и тонкие ветви. Несколько шагов с тропы – и я слилась с тенями старого леса.