Не тот хранитель

Работать с железом, не смея головы повернуть в сторону блестящего злата и небесной чистоты каменьев – таков был приказ. Я взглянула в дрожащее отражение: тощие руки-ноги, тонкая кожа, натянувшаяся на вымахавших конечностях. Сорок лет – тяжкий возраст для эльфа, и дело тут вовсе не в красоте. Каждый из нас прекрасен, ибо полон достоинства, и сияет манящей вечностью изнутри, и даже тоненького, неловкого эльфа-подростка нельзя сравнить с гадким утёнком. Тонкие, слабые руки недостаточно обивали скобы, а неловкость растущего тела пока не позволяла делать особо тонкую работу. Казалось, еще вчера пальчики были совсем крохотны, а тело – миниатюрным и прыгучим. Когда эльфийский подросток начинает вытягиваться, он теряет всякую сноровку. Дети других рас растут либо гармоничней, либо быстрее. Воды Нимродели приятно остудили горячую кожу. Я схватила горсть песка, и позволила ему просеяться сквозь пальцы. Если Таола нашла, то я и подавно смогу. «Иногда Нимродель льёт драгоценные слёзы», - в тёплой ладони Лисицы спрятался округлый кусок янтаря, - «Ты не знала?» В карих глазах эллет плясали таинственные золотые искры, клянусь, размером с тот самый кусочек янтаря. С тех пор, как Таола отдала янтарь, я только и могла думать, что о броши. О чудесной броши, переливающейся десятком золотых огней янтаря, о броши для… Нет, госпоже Миренен не пойдет. Ни под цвет ясных голубых глаз, ни под пшеничные волосы. Вот Таоле, с ее волосами цвета красного дерева, с теплыми карими глазами – в самый раз. В воде исказился желтым полупрозрачный камушек, но на поверхности обернулся разочарованием: не янтарь. - Сокровищница Владык опустела, раз ученица мастера по металлу ищет полудрагоценные камни в реке? – невозмутимо осведомилась Лиса из-за спины. Пшеничные волосы госпожи Миренен легкой паутинкой рассыпались по плечам, а взгляд молчаливо укорял беглянку: эльфийским детям и подросткам не следует покидать Карас Галадона. Таковы правила. Нас не должны видеть смертные, особенно – вне безопасных стен. Первое правило несколько раз нарушалось мной в Лихолесье, а второе правило преступили мои родители, когда Галадриэль призвала их, но всегда была веская причина. Поиск материала для броши, которую я все равно не смогу выковать – не повод, достойный уважения. Во всяком случае, о том свидетельствовало разочарование во взгляде Миренен, в котором, буквально, можно было утонуть. Сейчас бы кинуться прочь, в родной флет, прижаться спиной к теплым доскам, и забыть о позоре, но взгляд Таолы таков, что буквально пригвоздил к месту. Захочешь – не двинешься. - Возвращаемся, - Миренен с сожалением ступила на берег, и устремила взгляд на противоположную сторону, - весь путь зря. - Нет, - Таола беспечно улыбнулась, и поставила ногу в мягком сапожке на веревку. Одну из тех, что были натянуты через Нимродель в качестве возможной переправы. Леди синда моргнула, обернулась ко мне, вместо поддержки найдя полную пустоту и непонимание, и вновь подступилась к Таоле: - Что значит «нет»? Ей не следует уходить, и, тем более, видеться с людьми. - О, госпожа. Ей много чего не следует, и прогулка с нами – не самое худшее из списка, - в голосе Таолы зазвучал металл. Лиса, та самая, что скалилась в мою сторону по меньшему поводу, вдруг попрала все постулаты, и ослабила железную хватку дисциплины. Звук смеха леди Миренен разнесся над рекой: - О, Таола, наша Фэартанис, похоже, прежде не видела твоей другой натуры. Служанка, находящаяся уже на полпути к другому берегу, прокрутилась на одной ножке, поворачиваясь к нам лицом, и виновато развела руками. Впрочем, не пытаясь объясняться: шум воды всё равно съел бы звуки. - Беря Лису на службу, я дала обещание прислушиваться к гласу интуиции Таолы. Кто же знал, что она всегда действует по велению интуиции, - усмехнулась госпожа, подсаживая меня на веревку. Значит, холодность и враждебность Таолы, ее утверждения о том, что моё присутствие рано или поздно навредит госпоже – всё не имело под собой основания? Держась за ладонь Миренен, я медленно ступала по натянутой веревке, пока нанда осматривалась на берегу. Чужеземцы, что искали укрытия под сенью Лотлориэна, не пересекали Нимродели. Стоит забывшемуся человеку попытаться переползти на безлюдный берег по невесомой эльфийской веревке – и в земле рядом с ладонью задрожит стрела, выпущенная из чащи. Намек понятней некуда. Ничего обнадеживающего в том, что рядом с рекой постоянно есть чужаки, и, если спросить мнение Миренен, госпожа мягко обозначит: - Раньше в нашем лесу не каждый путник искал укрытия. Мало приятного в ощущении постоянной опасности, пусть даже за гостями присматривает невидимая стража. Кто эти люди, что творится у них в голове? Нежные эллет не ходят заплетать косы к Нимродели, когда на той стороне встает лагерем очередной караван. - Ныне со стороны Кхазад-Дума не приходит ничего хорошего, - суховато произнесет Таола, напоминая не только о людях, но и о гоблинах, что поселились под мрачными сводами Мории. Караваны скрывались под сенью деревьев, и никто их не гнал. Не пустить путешественника, когда Кхазад-Дум обрел облик Черной Бездны – всё равно, что бросить утопающего посреди моря. Грязная, запылённая палатка притаилась в густой зелени. Ладная лошадка с округлыми боками самозабвенно обдирала куст дикой малины: так вкусно, что ее ушки не сразу шевельнулись в приветствии. Тонкая длань Миренен коснулась теплой шеи кобылы, и госпожа подметила, что лошадь хорошо выскребли и обтерли после дальней дороги. На бездымном костерке грелся медный чайник с закопченными боками. Я неуверенно осмотрелась, но нашла только примятую траву и следы в великом количестве. - Шли большим числом, но каравану уж время уходить, - пояснила Миренен, - остался только Халлас. Он всегда задерживается, дабы поздороваться с нашей Таолой. - Будь здесь кто-то, помимо Халласа, стражи леса развернули бы эльфийское дитя за две лиги до реки, - сухо отрезала Таола. В голове всё сразу встало на свои места. Вместо разочарования – «Зачем я кралась и ползала в кустах?» - пришло понимание. Да, просто позволили. Следом шла Таола, и я всё время была под присмотром. Только глупец будет расстраиваться, что ему не удалось проскользнуть под носом у союзной стражи. Если получилось обвести вокруг пальца – значит, то же самое сможет сделать и враг. Таола шагнула к пожилому караванщику, и под сенью мэллорнов зазвенел радостный вестрон. Леди Миренен подсела к костерку, и поворошила палкой, словно каждый день являлась навестить детей Илуватара, а я скользнула взглядом по мэллорнам, уходящим ввысь. Не было сомнений, что за нами пристально наблюдали: благородная синда, молодая нолдо, и отважная нандо – желанная добыча для злых сердец. Кипяток залил сушеные ягоды и листочки ацеласа, дурманя голову сладковато-свежим запахом. Я приняла обжигающую кружку, и мягко полилась речь на знакомом синдарине, продираясь сквозь резкий, ломаный акцент Халласа. Лориэн замер, пока чужестранец пересказывал вести из далеких краёв. Я готовилась к упоминанию орков, разрушений, и восточной Тени, но истории Халласа были полны тепла и семейственности. Настолько важное и сокровенное, что меня еще долго не отпускало впечатление, будто мы с Миренен поневоле коснулись чужих воспоминаний. О незнакомой мне постаревшей малышке Эмелин, что вот-вот освободится от бренной оболочки сего мира. О людях, что никогда не знали Лису лично, но всегда будут рады принять её под крышей своего жилища. Таола сражалась рука об руку с дедом деда Халласа, представителя гондорского народа, но память и благодарность поколений жила и передавалась дальше. Люди, те самые мотыльки-однодневки, трепетно проносили имя Таолы сквозь века, словно она была богиней для отдельно взятой семьи. Презрительная нандо, что сливалась с единой сияющей толпой галадримов, внезапно стала чуточку выше и светлее. Воображение нарисовало предка Халласа, воздевающего клинок пред последним боем, и – Таолу, закованную в золотую броню с головы до пят. Стремительно врезающуюся в орочий строй с клинками наголо. Медные волосы, яростный крик, луч надежды, следующий за ней по пятам. Рука, протянутая в трудный момент с риском для собственной жизни. Горсточка янтаря в кошельке, очевидно, предназначенная Лисе, оказалась в моей ладони. Деве осени – осенние же камни. Не для меня Халлас бережно собирал кусочки янтаря. - Пока что плохо получаются даже простые изделия, - предупредила я, в глубине души зная, что эта женщина не отберет подаренный янтарь. Только порчу камни. После меня всё переплавлять. Совсем не чувствую металл. Слабые удары для ковки обычного оружия. Неловкие – для тонких изделий. Еще лет двадцать даже подходить нельзя к благородному материалу. Если такие слабые руки, зачем взялась за молот? Что еще может сказать беспощадная Лиса, чего не говорил мастер, ожидавший большего от нолдорской девы из ремесленного дома? - Хочу корявый медный гребень с янтарём, - сверкнула наглой улыбкой кареглазая эльдар, - ты уж не подведи, Feartanis." *** "Медь на волосах цвета меди – отвратительное сочетание. Сливается воедино. Теперь-то пришло понимание мастера о том, какой гребень мог ей пойти: серебро, нефритовая зелень. А она всё носила мой янтарный гребень. И всё так же твердила, что мне не место подле госпожи Миренен. Я тянулась – меня отвергали. Таола равнодушно перебирала легчайшие изделия-паутинки, достойные принцессы. Моя гордость за нолдорское мастерство рассыпалась вместе с грудой драгоценностей, равнодушно отодвинутых Лисой: презрела. О Валар, да что было в том треклятом гребне, чего нет в искуснейших украшениях? - В тебе есть кусочек Тьмы, - проронила Лиса, и Миренен в смущении закусила губу. Я стояла пред ними с открытой душой и искренними мыслями, а Таола с той же честностью пыталась донести всё ту же причину. В тысяча первый раз объясняем, почему ты нам противна. - Госпожа, вы не можете выкинуть меня из свиты, - я скрипнула зубами. Ногти врезались в мякоть ладони – останутся следы. Миренен стыдливо отводит взгляд. Ее связывает обещание прислушиваться к Лисе, а последние три с половиной сотни лет интуиция Таолы неизменно реагирует на меня так, словно вместо нолдо пред ними сложилась кольцами гадюка. - Как только покинешь Лориэн, червоточинка начнет расти, - нахмурилась Лиса, - и леди Галадриэль против. Ей твое сердце верит? Насмешливое выделение слова «ей». О, как я им надоела со своим упрямством, непониманием, и недоверием к чудесной интуиции Таолы. Или к тому, что она выдавала за интуицию: желание отослать угрюмую и нелюдимую меня подальше от сияющей госпожи Миренен. Отступаю за дверь легкого флета госпожи. Я одна. Я одна. " *** "Обручальное кольцо чистейшего серебра – знак близящегося замужества госпожи. Миренен растила меня наравне с родителями, она же не дает познакомиться со своей будущей ривенделлской семьей. Таола частенько гостила в доме Элронда Полуэльфа, её глаза в последние дни буквально лучились тем счастьем, что источала звездная синда Миренен. Радость госпожи распространялась на всех близких. А я – словно прокаженная. Меня сторонились. Среди кусочков янтаря завалялась засохшая белесая ягода, коей прежде я не видела. Когда мастерила гребень для Таолы, было не до нее, но теперь я задумчиво перекатывала сморщенную ягоду по ладони. Надавила на сухую оболочку чуть сильнее – и вокруг разлился терпкий запах луга. Ягода исчезла из ладони так же внезапно, как в поле зрения появился флакон. Меня окружило облако дурманящего парфюма врага. - Решила отравиться змееголовом? – насмешливо прищурилась Таола, и ягода отправилась в карман камзола. - Лучше выпей это, - в ладонь лег пузырёк с зельем тайных покровов. Холоднее снега: по запотевшему боку сползла ледяная капелька. Говорят, пробирает до самой души, выволакивает на свет тайную сущность. Все явные и неявные мысли, желания будут ураганом проноситься по разуму. То, что таишь в глубинах разума, не хочешь признавать – всё осознаешь. Редкий эликсир. Не удивлюсь, если Халлас искал его десятилетиями по просьбе Лисы. Последнее несмелое предположение я высказала вслух. - Не Халлас. Семья Халласа. Попросила, когда ты только пришла в Лориэн, почти четыре сотни лет назад, - поправила Таола. - И я смогу поехать с госпожой, когда выпью? – с надеждой произнесла я, осторожно переворачивая пузырек. Ни осадка, ни явных примесей. На вид словно вода из горного ручья. - Ты плохо поняла, - со вздохом произнесла Лиса, - не только я против. Сама Владычица. Её ладони, накрывшие мои озябшие пальчики, горячее самой жаркой лориэнской кузницы. - Мои опасения не значат, что я тебя не люблю, Фэартанис, - бережные руки сняли со щеки сиротливую, горькую слезу обиды, - ты сама не простишь, если станешь причиной гибели Миренен. Иногда любить и заботиться – это отойти в сторону, освободить от своего присутствия. Порой ты просто лишняя, и всё. - Тогда что тебе надо? Зачем мне пить что-то, если всё равно не поможет? В дверях Таола обернулась, и по тонкому, печальному лицу пробежала светлая улыбка: - Это не мне надо, а тебе. Если видишь врага, с ним легче сражаться. Лунный свет, прорвавшийся из-под облаков и листвы золотых мэллорнов, в последний раз поцеловал Лису в щеку. На ключицы девушки падали мягкие тени, в медный гребень робко блеснул в волосах цвета красного дерева. Я ещё не знаю этого, но завтра убью её." *** Если даже не заходишь в Лихолесье: ты не в безопасности. Идешь по кромке леса, или просто по равнине: помни, смерть всё равно идет по пятам. Болотные ирисы давно уж отцвели, засохшие лепестки устлали всю Ирисную низину. Орки судорожно лакали болотистую воду, пока я, неловко зажимая вывернутую руку, отчаянно пыталась прикинуть, смогу ли перестрелять. Кольцо надежно укрыло меня от посторонних глаз, а командир, оставив подземелья позади, немного расслабился. Кто поверит в то, что изможденная эльфийка сумеет пересечь гномьи норы, кишащие гоблинами, да еще в такие сроки? Лук висел поперек груди, и я, примериваясь, осторожно захватила стрелу поврежденной рукой, и медленно натянула воображаемую тетиву. Плечо словно сжала незримая рука: больно, больно, больно до одурения. Не смогу. Пока не вправлю, бесполезно. Лук тем более не удержу поврежденной конечностью, да еще вытянуть вперед придется… Нож Теодена остался в глотке подземного гоблина. Если только они лягут далеко друг от друга, смогу незаметно отобрать меч у одного из них, перережу всех и каждого. Пусть даже выдам себя и ввяжусь в драку: никто не придёт на помощь, а Дол-Гулдур уже отсюда видно. Среди засохших ирисов насмешливо белели крупные, перезревшие ягоды свежего змееголова: всё-таки умереть мне от них. Всегда хотела покатать их на языке, очень уж красивые. Расчет был прост: мне не уйти живой. Фэамаур и Индильнен почти наверняка не придут, с рассветом я ввяжусь в драку. Либо буду изранена и истеку кровью, либо попаду в плен, и, видят Валар, для женщины смерть гораздо слаще сей скорбной чаши. Когда схватят, сводить счеты с жизнью уже поздно: скрутят, обыщут, найдут всё лишнее. Ягоды вязали рот, и я, поморщившись, проглотила. Желудок сжался, получив дозу смертельного яда. Из куста высунулась огромная мохнатая голова волчицы, повела носом, и вылезла из уютного укрытия на равнину. Округлые темные глаза смотрели сквозь меня. Волчица повела носом, чихнула, и медленно потрусила к Сир Нинглор по чавкающей почве – напиться, как мне подумалось. Я ведь невидимая, бояться нечего. Успокоившись, я вновь занялась созерцанием беспорядочного разброда и шатания бывшего орочьего отряда. После долгой дороги, тяжких испытаний, голода и смертей товарищей орки никак не хотели организовываться. Если бы не страх пред ятаганом командира, ни один из них не поднялся бы, и… Резкая боль пронзила лодыжку. Волчица сомкнула челюсти на ноге, и глухо рычала, мотая головой из стороны в сторону. Я вскрикнула, и повалилась на землю. Нащупав стрелу, выдернула из колчана, и всадила острым концом в толстую шкуру. Бесполезно: за лето волчица наела хороший жировой слой. Взмах – и по морде волчицы растекается кровь. Взвизгнув, тварь разжала челюсти, и я немедленно отползла назад, чтобы шлепнуться в холодную воду реки, стекающей с гор. Расслабилась, прямо как те орки. Потеряла бдительность, успокоенная невидимостью Кольца, а сама-то с ног до головы в засохшей, липкой гоблинской крови. Волчица не на водопой пришла, она фыркала, потому что принюхивалась к добыче, а не нападала, так как впервые охотилась на невидимую тварь. Но решилась довериться обонянию, и не прогадала. Я ведь особо не таилась: переминалась с ноги на ногу, делала шаги из стороны в сторону, ища лучшее место обзора. Кровь распустилась в воде бледно-алой розой. Холод вобрал боль – настолько, насколько было возможно. Израненная, озябшая, с ослабшей вывихнутой рукой, я выползла на противоположный берег, торопливо скинула плащ Теодена. Попытавшись разорвать плотную ткань, пришла к неутешительному выводу: роханцы прекрасно ткут, нить прочна, и одной рукой мне не отделить полосу ткани. Охотничья курточка слетела с тела, и я еле сдержала стон боли: неестественно повисшее плечо вновь дало о себе знать. Тонкая клетчатая рубашка, пропитавшаяся грязью до невозможности, и превратившаяся в зловонную тряпку – другого не дано. Я осторожно освободила плечи от легкой ткани, и повязала на рану. Хлопок пошел темно-красными пятнами, но теперь я хотя бы не следила алыми кляксами. В десяти шагах орки обсуждали шум на том берегу, а я сидела на камне, почти полностью обнаженная до пояса. «Если Кольцо по каким-то причинам слетит сейчас, надо кидаться в реку, и топиться прямо так», - раздраженно поморщилась я. Из лесной чащи к одинокой луне устремился волчий вой. Изначально хотела найти орков, удостовериться в том, что не потеряю их, забраться подальше, и вправить руку, не рискуя привлечь внимание к своей скромной персоне, однако жизнь вносит свои помарки. После происшествия с волчицей, я еще нескоро рискну шнырять по лесу, будучи в крови. Да и далеко уйду, с такой ногой? - Я точно слышал: баба кричала, - доказывал кривозубый орк, скалясь в темноту противоположного берега, словно надеялся увидеть ту несчастную, что оказалась возле орочьего лагеря. Командир молча хмурился, и морщился, словно проглотил кислую клюкву, и вдруг резко обернулся к Томасу, лежавшему ничком: - Огрызок, твоя подружка всё никак не уймётся? – рявкнул орк. - Может, это не она? – робко проронил Глубокоп, но чумазая мордашка просветлела от облегчения. Не один. - Конечно, не она. Это лориэнские эльфы изволят своих баб до Лихолесья выгуливать-с, - издевательски раскланялся замыкающий, - по ночам и в одиночку. - Огрызок, эльфийские девки одни по равнинам не шатаются, твоя – приятное исключение. Люди тем более ходят караванами, - холодно произнес орочий командир, и Томас предпочел больше не отвечать, наученный суровыми тычками. Прав ты или нет, а всё равно виноватым окажешься. - Она какая-то бешеная. Бежит за нами так, словно мы её мать украли, а не недомерка, - возмущался замыкающий, - смерти, что ли, не боится? - Баргх, по твоей милости мы все в опасности, - заявил капитан, - как ты мог её упустить в чистой равнине тогда? Замыкающий воздел руки, успокаивая товарища, и медленно, с расстановкой, произнес: - Капитан, она одна. - Ты что, не понимаешь? – Вскричал командир, теряя терпение. – Девка находится в двух шагах от Лесного королевства, и от Ведьминого Леса. Чудо, что сюда до сих пор не набежали остроухие. Тяжко вздохнув, орк прикрикнул: - А ну, подъём, смертнички! В Дол-Гулдуре выспитесь. Я медленно взялась за больную руку, и неуверенно повела несчастную конечность наверх. Нет, не могу. Сильно вывихнулась, нужна помощь, втихую не вправить. Расслышав знакомое шуршание, я более не испытывала судьбу: лук - на здоровое плечо, сумку – туда же, куртку и плащ – в зубы. Быстрые ножки настолько стремительно донесли до одинокого дерева Ирисной низины, насколько позволяла рана на ноге. Вовремя: из леса высыпала стая волков. Орки, поглощенные спором, не заметили приземистых зверюшек до того момента, пока те не начали с плеском переправляться на другой берег. Капли эльфийской крови на морде взрослой волчицы сделали своё дело. «Близко взяли к краю леса, и не обратили внимания на сверкающие огоньки волчьих глаз», - понимающе усмехнулась я со своего дерева. Морготовы твари торопливо искали, из чего бы сложить костры, и не придумали ничего лучше, кроме как поджечь своё тряпье. До Дол-Гулдура им не добежать, да что до крепости: даже расстояние до первых деревьев Лихолесья кажется неправдоподобно далёким. Серые, мохнатые тела неторопливо отряхивались, прежде чем устремиться к орочьему отряду. Орки не спешили выпускать последние стрелы, и стояли спина к спине, отмахиваясь факелами. Причиной большой численности местных стай была крупность их естественной добычи. Звери Лихолесья и местных равнин – животные солидные, крупные. Взять хотя бы местных пауков. Можно, конечно, охотиться на белок или зайцев, но зачем, если можно всем вместе загрызть гигантского паука или парочку оленей? Пришлось зажать рот, закусить запястье, чтобы не расхохотаться: десяток орков медленно, неуверенно двигался к моему дереву, сопровождаемый прогорающими самодельными факелами. Один за другим, морготовы отродья неуклюже лезли на дуб, а я запихивала в рот белые ягоды змееголова, истерично похихикивая. Яд свел скулы, сполз по пищеводу, терпкой дланью стиснул желудок. - Я, определенно, слышу бабу, - пожаловался орк с верхней ветки. - Сказал бы, что поход плохо на тебя влияет, но я тоже слышу, - отмахнулся замыкающий, - скорее всего, это чары лесной ведьмы. Прямо передо мной шлепнулся скрюченный Томас, и вцепился обеими руками в ветвь. Над ним возвышался командир, придерживая бедолагу стальной хваткой за плащик. Свалится к волкам – хозяева спросят. Находясь всего в шаге от командира, и ведомая шальным любопытством, я близко наклонилась к его лицу. Широкий нос со вздымающимися ноздрями, глаза цвета охры, несколько шрамов, перечеркнувших упрямые черты. Таков ты, враг мой? - От кого так несёт свежей кровью? – не разжимая руки, командир поднял голову к изможденным оркам, повисшим на ветвях. Почти опустевшие колчаны, у кого-то потеряно основное оружие, кто-то еле держится на ногах… Понимаю, почему капитан укрылся на дереве от стаи. По правде, от стаи волков даже лук не всегда поможет, если они поставили цель убить. Особенно – на открытой местности. Спасет только эльфийская меткость, и пучок стрел. Ни того, ни другого у орков не наблюдалось. Как хорошо, что стрелы Теодена я растеряла, когда отбивалась от волчицы и переплывала реку. Внизу кружила мохнатая толпа, раззадоренная запахами и видом свежей добычи. - Сиди спокойно, едва займется рассвет, здесь пройдет патруль из крепости, - крикнул Баргх, стоило одному из солдат панически завозиться на своей ветке. Во мне – яд змееголова, и я связана обещанием. Даже если спасусь, мне негде спрятаться от врага по эту сторону гор. Лихолесье не примет, Лориэн – тем более не примет. По равнине или перевалу сбегать тяжко. Раненая, уставшая, загнанная, и не знающая, куда податься… Пусть лучше не выживу я. *** Едва солнце лизнуло небо по ту сторону горизонта, я подтянула хоббита к себе. Орочий капитан, занятый перекрикиванием с солдатами, не стал одергивать полурослика. Я змеей скользнула между Глубокопом и слугой Саурона. Глубокий вдох, выдох. Широко улыбнулась – для храбрости и бравады. Будь я человеком – непременно глотнула бы огненной воды, чтобы как следует обожгло душу и оглушило ужас. Но я не человек, и всё, что мне остаётся – шальная улыбка. Тяжелее всего было снять Кольцо: оно село, словно влитое. Смахнув его со своего тонкого пальца, я судорожно перекинула золотой ободок на пухлый, чуть запревший под плащом, мизинец мастера. На всё про всё – два мгновения, и замыкающий уже запнулся на полуслове. Право слово, ему прекрасно всё видно с соседней ветки, в то время как командир пытался заткнуть своего паникующего солдата, задирая голову наверх. Воистину, чудна магия Зеленолесья! Вместо заморенного хоббита перед капитаном уселась рослая эльфийка, мерно покачивая ножкой с ветки. Едва капитан повернул лицо ко мне, как был громко шлепнут по серой щеке крепкой ремесленной рукой. Справедливости ради, ему бы поблагодарить меня: все мгновенно прикусили языки, паника тут же была предана забвению. Плохо: капитан не слетел в лапы волкам от неожиданного удара. Хорошо: судя по всему, зоркое командирское око упустило бедолагу Томаса, и не уловило момент, когда полурослик исчез. И что исчез он слишком быстро, явно не спрыгнул вниз. Если старик удержится на ветви без мощной командирской хватки – считайте, что он на коне. - Вот вы где, думали спрятаться от меня под землей и за горами? – гаркнула я, больше придавая себе бравады, нежели предаваясь веселью. Вывихнутая рука налилась стальной тяжестью, и оцепенела – недвижная, как бревно. Тяжелая лапища оскорбленного врага вцепилась в волосы у корней, в лицо пахнуло речным илом и потом. Округлые золотые глаза налились злобой, а отношение к моей выходке выражалось в силе сжатия волос в ладони. Он не мог ни слова проронить, ни задать хорошую трепку: устроим возню на ветке – свалимся оба. Мрачно заблестел ятаган, надорванная тетива глухо простонала, и лук соскользнул вниз, к вящему равнодушию волчьей стаи. Туда же отправилась наплечная сумка. Мокрые носы приблизились к нежданному дару с небес, но тут же отфыркались: на дереве их ждало что-то поаппетитней сухих фруктов. Томас за спиной пошевелился, и судорожно схватил меня за плечо в попытках удержаться. Капитан в бешенстве оскалился, и более не отпускал пленницу, памятуя о недавнем чудесном преображении: как бы, повернувшись, не обнаружить пустое место там, где ранее были пленные. «А ты из тех, кто не распыляется на слова? Орк дела?» - нервно мелькнуло в мыслях. Пока что командир был единственным, кто не сказал гадость в мою сторону. Волосы болезненно натянулись в безжалостной руке, незримый Томас прижался к спине своей мокрой от слёз щекой. - Что, мало получила? – оскалился замыкающий Баргх. - Не меньше вашего, - сквозь зубы прорычала я, - бежали от воинов Рохана, не разбирая ног. Сердце бешено колотилось о ребра изнутри, пальцы похолодели. Шея покрылась холодной испариной: страх. Дрожащие бледные губы хватали воздух короткими рывками: яд не спеша обволакивал кровь, замедлял ровное биение сердца и кружил голову. Охроглазый неторопливо скрутил свой плащ в веревку, предварительно надорвав его, и привязал запястье моей здоровой руки к своему. Не знаю, что ты задумал, о несчастный воин Тьмы, но до твоего триумфа я не доживу. Мы сидели лицом к лицу, колено к колену: две противоположности, вынужденные мирно делить одну ветвь. Змееголов тихо убаюкивал, сны манили безмятежностью, а из головы всё не шла Таола. Я успела искупить вину за её смерть? Не уверена. А за боль, через которую пришлось пройти госпоже Миренен? Лиса не встречала бы меня ночами на пороге чертогов Мандоса с потемневшей от обиды душой, будь так. *** - Уже пора бы появиться, - донеслось из-под серой завесы тусклого сознания, и я заставила себя разлепить веки. Уходить от чрезмерного количества сон-ягод змееголова не так плохо, только холодно: таков уж змееголов, вытягивает тепло. Патруль крепости так и не прошел по тропе, хотя Дол-Гулдур всю ночь светился тревожными огнями. Провыли варги вдалеке, ирчи встрепенулись, но звуки охоты прошли в противоположном направлении от нашего дуба. - Что-то не так, - донеслось от замыкающего, - капитан, а пощекочите горлышко нашей птичке. Пусть споёт, авось узнаем много нового. Изуродованная морда командира исказилась раздражением: нет смысла резать меня, это ничем не поможет. Если я вправду ни при чём, ценного пленника просто изувечат зря. А если причастна, то позже горлышко пощекочу уже я. Может быть. *** Снизу раздался пронзительный волчий скулеж, а пред тем – знакомый уху стремительный свист стрелы, глухой звук наконечника, пробивающего плоть. Я среагировала быстрее капитана: пока он в силу худшего слуха не успел осознать, что подошли эльфы, пленница перевалилась с ветки и резким рывком повисла на руке командира. Орк взревел, когда веревка впилась в кожу, я болезненно замычала, ибо натяжение ощущалось так, словно мне вот-вот вырвут запястье, но, в целом, была крайне довольна собой. Мир крутанулся, дыхание выбило из легких, в ушах застучало. Тело мечтало забыться и заснуть, яд ослабил конечности, и от таких нагрузок к горлу подступил ком. Я попыталась ударить мучителя, чтобы вместе навернуться с ветки – в меткости собратьев я была уверена, мне не позволят быть съеденной волками – но удар не получился и вполовину таким сильным, каким представлялся. Тем не менее, главного я добилась: капитан не успел притянуть пленницу к себе и приставить клинок к горлу. Внизу волчком закрутилось тонкое тело, обернутое в серебро. Темные пряди неслись следом за женщиной, пока та орудовала острым клинком. Я почти могла чувствовать запах свежей сирени, шлейфом пронесшейся за ней. Волки падали, словно подкошенные, а те, кто готовился изогнуться в прыжке на изящную мечницу, падали замертво от белопёрых стрел. Женщина оттолкнулась от дерева, и изогнулась в прыжке – прямо на меня. Сверкнули яростные глаза цвета стали, и меч обрубил веревку, связывавшую нас с капитаном. Падать с высоты двух метров не больно, скорее, унизительно: я мешком шлепнулась на примятую траву, и взвыла, когда получила по спине. Кажется, Томас решил спикировать следом, памятуя о том, как «хорошо» было наедине с капитаном. А может, просто рассудил, что падать на эльфийку мягче, чем на землю. Рука вспыхнула резкой болью, прокушенную ногу ломило от каждого движения. Стоило поднять голову, как в лицо брызнуло теплой волчьей кровью. Тонкие клинки Индильнен знали своё дело: плясунья орошала землю алым. Её лучник собирал щедрый урожай в виде мертвых орков, падающих под корни дуба, а мне лишь оставалось поблагодарить Валар за то, что у орков кончились стрелы. Легкая добыча. С ветки гаркнули на черном наречии, и орки попрыгали вниз, дабы скрестить клинки с двумя эльфами. Орки жались спина к спине, за ночь доведенные волками до нервной дрожи, и просто не могли полностью сосредоточиться на основной угрозе в виде двух сумасшедших. Тех, что не побоялись пойти против воли бессмертного народа, ирчи, против местной фауны. Спихнув невидимого Томаса, я нашла глазами Фэамаура: ловкие пальцы мелькали между тетивой, и колчаном, ощерившимся белопёрыми стрелами. Ни тени ужаса на прекрасном лице, глаза сверкают, словно вобрали в себя свет тысячи звезд. Он словно… парил от счастья? Стая, встретившая серьёзный отпор, спешно искала пути к отступлению. Родной лес темнел за рекой, и волки, не решившись сигать в реку под густым градом стрел, отходили по Ирисной низине на север. - Индильнен, - Фэамаур одернул остолбеневшую эльфийку. Девушка послушно перехватила лук спутника, и, легко оттолкнувшись от берега, поплыла на противоположную сторону. Лук она предусмотрительно подняла над головой. Эльф осторожно подхватил меня на руки. В легкие ворвался запах леса, знакомый с детских лет, и я уткнулась в сильное плечо, зажмурившись. Дыхание Фэамаура сбилось, когда он метнулся в сторону, уворачиваясь от ятагана, просвистевшего над ухом. Орк, замахнувшийся на нас, внезапно споткнулся о пустоту, и громко выругался. Пустота низко заворчала стариковским голосом, плюхнулась в воду, и, судя по кругам на воде, медленно поползла к Индильнен. Сердце сжалось в дурном предчувствии: а старик точно не скроется вместе с Кольцом? Оно не соскользнет в воде? Если потерять в реке, то потом и не найти… Индильнен хладнокровно целилась в орка из чужого лука. Моей стрелой, кстати. А если еще точнее, стрелой Теодена: потеряла, когда уносила ноги от волчицы. Над головой просвистела стрела, и кто-то позади громко выругался на черном наречии. Фэамаур выскочил на берег, и понесся в сторону спасительных темных ветвей, нависающих над осенней травой. Индильнен бежала за нами, слегка подпрыгивая от волнения. Сквозь плывущее сознание донесся взволнованный шепот эльфийки: - Не урони. Что с ней? Нахмурившись, Фэамаур низко склонился над моим лицом, и потянул воздух. - Змееголовом пахнет. Темные тонкие брови Индильнен сдвинулись к переносице, и девушка потянулась было пальцами к моему рту, но эльф прикрикнул: - Поздно. Уже не поможет, если дошло до провалов сознания. Яд пошел по телу. Индильнен судорожно прижала тонкие ладони к лицу, и в отчаянии прошипела сквозь стиснутые зубы: - Таур не захочет лечить Фэартанис. - Лавен, - поправил Фэамаур, - и мы будем умолять за неё. Эльфийка обхватила плечи руками, и замерла, словно создав вокруг себя защитный кокон. Губы сложились в печальную линию, скорбь и страх в глазах: Валар, как же постарела душа Индильнен с тех пор, как мы виделись в последний раз. - Поторопимся, - Фэамаур перехватил меня поудобней, и ловкой тенью ринулся вперед, перепрыгивая узловатые корни и подныривая под толстые ветки. *** "Зелье Таолы выбило дыхание, по спине пробежал холодок. Словно в полусне зачерпываешь полные ладони из ледяного ручья, чтобы побрызгать себе на лицо: проясняешь мысли. Я словно спала все эти годы. Окруженная лжецами и врагами. Госпожа, которую не слишком-то волновало мое благополучие, друзья, что вовсе и не друзья. Хитрая лиса, которая использовала всё свое влияние, чтобы отправить Миренен прочь из Лориена. И глас, что никак не мог пробиться сквозь купол тумана, окружавший мои мысли. Его глаза цвета пронзительного серебра. Понимающие, горящие огоньком азарта, но, в то же время, какие уставшие. Тот, кто не может назвать своего имени, и на вопрос «Кто ты?» говорит загадками. Он есть Время, которое Валар пытались нещадно обратить вспять. Он есть Прогресс, коим пугали Традицию. Он есть Тьма, без которой нет Света. Иные считали его Горем: пусть так, но без Горя не познать Счастья. Он так давно ждал в пустоте, мечтая увидеть мои творения, и стать моим вдохновением. Все идеи, простые в своей гениальности: всё, что копилось четыре сотни лет, лилось в разум нескончаемым потоком, сливаясь в единство беспорядочности. Всё, что он пытался донести до меня, соединялось в общий гул, из коего невозможно было вычленить что-либо. Сколько лет Нэнья держала пелену вокруг меня, ограничивала, разлучала тех, кто был предназначен друг другу? Тот и Эта, День и Ночь. Я была его ещё до рождения – не как женщина, но как любимейший сосуд, как единственное творение, доступное ему из пустоты. Он – учитель, жаждущий вложить знания в ученика, и я – всё, до чего он может дотянуться. Ярость. Столько времени, потерял столько лет! Обманывали, отняли! Сколько лет моя душа изнывала от пустоты, которой не заполнить ничем? Враг клещом вцепился в рукава, и я задохнулась от ужаса: перед глазами мелькнуло лицо Таолы, сменившееся алым оком Саурона, из-за которого оскалился окровавленный орк. До сих пор тяжко понять, что именно Среброглазый пытался столь поспешно донести, но в какой-то момент лицо Лисы виделось серокожим, искаженным. Лицо ирчи. Я одна. Я одна. Таола успокаивающе шептала мне, я чувствовала теплое дыхание на лице, с ноткой шалфея, когда на её горло пришелся панический удар. Сердце заходилось в ужасе: что они сделали со мной? Лиса замерла, и на миг сжала мои запястья. Этим жестом нандор словно признала: Туше! Тысячелетний опыт боёв бессилен против доверия. Неожиданный удар убивал намного эффективней яростного клинка. Заливая кровью моё одеяние, Таола безуспешно хватала ртом воздух. Разум вернулся в комнату, насквозь пропахшую мокрым железом, столь же резко, сколь покидал её. Я плохо помню, как именно ее убивала. Помню цепкие пальцы Таолы на своих рукавах, которые я безуспешно пыталась стряхнуть, и ярость, которую испытывала, когда не получалось. Мы никогда ранее не дрались, хотя, признаюсь, мысль ударить Таолу по лицу посещала меня не раз и не два. Это она была виновата, это все ее вина. Именно Таола сводила госпожу и того знатного эльфа, именно она сделала все, чтобы отлучить меня от нее, и я чертовски ненавидела проклятую Лису за коварство. Однако теперь Таола была мертва, а я всё никак не могла вспомнить. Кажется, я видела кого-то с серебром в глазах, слышала голос. Или нет? В комнате только я и тело прекрасной нанды." *** Сердце колотилось, как сумасшедшее. Когда я открыла глаза, по потолку прыгали солнечные зайчики, а одеяло пуховым коконом обнимало дрожащее тело. Неловко выскользнув из постели, я медленно поднялась во весь нолдорский рост. Сероватый мрамор вбирал избыточный жар тела. Любопытный ветерок приподнял голубые шторы, прогулялся вдоль стен из древнего камня, сунул нос за раздвоившийся корень, с которого свисали занавески, и унесся обратно на свободу, потеряв интерес. Где-то над комнатой старые буки пустили корни в холм, а широкие листья, уже начавшие желтеть по краям и отмирать, все еще с надеждой тянулись к тусклому осеннему солнцу. Слабая и потерянная, я добрела до арки-окна, и отодвинула занавесь. Предо мной волновалось золотисто-алое море с вкраплениями зелени. Когда-то я шла к цели облачить всё Зеленолесье в золото, но, похоже, осень прекрасно справлялась и без меня. Оставив штору в покое, я прошелестела босыми ножками до входной двери, и прислушалась, подавляя желание высунуть проказливый нос наружу, как в детстве, чтобы посмотреть на стражей снизу вверх. Из зеркала напротив смущенно смотрела взрослая дама. Или уже сверху вниз? За тонкой тканью, в которую облачился буковый корень, пряталась медная ванна на массивных цепях, тянущихся к потолку. Под сооружением блестел тщательно вычищенный очаг: греть ведра воды каждые десять минут слишком утомительно, а служанки в покоях простых эльфиек не предусмотрены. Поэтому проще слегка подогревать. Я осторожно качнула ванну, уперевшись ладонью в начищенный медный бочок. Никогда не пользовалась подобной конструкцией: на лориенских флэтах нет ничего настолько тяжелого. В отличие от лихолесцев, галадримы живут на деревьях, а не внутри холма. Когда я была крохой, Фэамаур купал меня в лохани, а вот Индильнен с удовольствием возлежала в огромной ванне, наслаждаясь торжественностью принятия банной процедуры. В углу скромно притаился деревянный туалет с тазиком, поставленным прямо на закрытую крышку. Из тазика пахло пихтовым мылом: в зеленоватой мыльной основе застыли мягкие хвойные иглы. Такое мыло по кусочку, да лежало в каждых покоях: чего-чего, а хвои в Зеленолесье полно. Даже небольшая прогулка по комнате вызвала головокружение, и я благоразумно вернулась в постель. Лежа на кровати в форме ладьи, и глядя, как ветер прорывается сквозь занавеску, я представляла себя отважным моряком, плывущим по волнам. За окном шумело золотое море, и запах стареющих листьев щекотал легкие. Эта комната – не та, в которой я выросла. Моя детская была гораздо ниже, в эльфийской деревне, и ночами, засыпая, я высматривала среди узловатых буковых стволов таинственных существ, что приползали к дворцовому холму: старых и мудрых, как само время, гордо отринувших Тьму, ибо они есть сама природа. На столике рядом с кроватью обнаружилась чашка уже подостывшего бульона. Раздраженный желудок благосклонно принял пищу, а по тому, что меня никто не пришел проведать, хотя стражники не могли не услышать шевеление за дверью, можно было сделать вывод: я – не самый желанный гость здесь. Когда я была ребенком, в дальних покоях был заперт легко раненый человеческий воин из далекого Гондора, заслуживший немилость бессмертного народа. Его могли не навещать целыми днями, являясь лишь в часы сна, дабы наполнить ванну, опорожнить туалет, и принести пищу. Подобным жестом лесной король выказывает свое презрение и неудовольствие. Хуже только темница. «- Привязанность к Кольцу есть иллюзия, взращенная пылким разумом, - шепнули на ухо, - мой ученик не будет против, если научу тебя кое-чему. Туман сплетался клочьями в знакомую фигуру, облаченную в тяжелую броню. Темные волосы спускались по широким плечам, мозолистые ладони воина легли на дрожащие пальцы, и холод отступил. - Ты знал того, кто создал Кольцо? – я уцепилась за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. - Можно сказать, я сам огранил тот самородок. Озадаченное недоверие на моём лице было столь живописно, что Среброглазый не удержался от смешка. - Смотри, - сильные руки резко развернули меня к зеркалу в потемневшей стальной оправе. Тусклые металлические розы с крупными лепестками, птицы с огромными ключами, вьющиеся вокруг широко раскрытых бутонов: давно не чищены, но рука мастера чувствуется даже из-под слоя налёта. Когда я ковала похожие, приходилось вытачивать и собирать лепестки слой за слоем, раскалять, подгибать их. Первым нагревом закрыть внутренний бутон, желательно, не обломав лепестки, немного вытянуть бутон после второго нагрева, поработать на наковальне после третьего. Интересно, как он ковал такие маленькие детали?.. - Не туда смотри, - нетерпеливо вздохнул над ухом Творец, - а в само зеркало. Я безо всякого интереса перевела разочарованный взгляд. В светлой глади отразилось бескрайнее пустое небо без звезд, Эрегион, испещренный эльфийскими башенками, раскаленный ободок золота на наковальне. Темные лавины орков, самозабвенно разоряющих белые башни, лес в огне, лучники, заживо пылающие в светлых рощах. Я знала лишь одно Кольцо, столь радикально повлиявшее на Эрегион. То самое. Одно Кольцо. Глаза потрясённо раскрылись, я рванулась, но была удержана за шею на месте: - Нет, смотри дальше, - уста Среброглазого изогнулись в мрачной улыбке, и мне подумалось, что он как будто витает в облаках. В серых омутах глаз клубятся облака воспоминаний, унося из ненастоящего мира чужого сна в столь же ненастоящий мир грёз. В зеркале мерцал кусочек пылкой души, заключенной в Кольцо. Частица ярких природных способностей: Саурон умел притягивать к себе взгляды, и посулы его были столь же манящи. Он много обещал, но мало исполнял. - Майрону свойственно некое… краснобайство, - с сожалением заключил Среброглазый, - хорошо, что вы с полуросликом скромные ремесленники, а не честолюбивые завоеватели. Ясная гладь отразила меня: в тех же курточке и штанах, с серьезными серыми глазами. Не столь пронзительного стального оттенка, как у моего знакомого, скорее, с примесью голубого. И тонкие цепи. Запястья, шея под бледными пальцами воина, ноги. Я словно гигантская марионетка, привязанная к Кольцу. Оно отдаляется – и я болезненно дергаюсь, увлекаемая невидимыми нитями. - О Валар, - прошептала я. Цепи натянулись, но Среброглазый удержал меня на месте. Единое Кольцо Всевластия, что сотни лет пряталось в тени: что оно вообще забыло в Бри? Откуда? Зачем? Почему я? Зубы болезненно скрипнули. На миг показалось, что в ближайшем облачке тумана виднеется съежившееся тело, в нос ударил железистый запах крови. Почему все неприятности – мои? Я торопливо поймала через отражение сосредоточенный взгляд собеседника, не желая видеть, что скрывается в тумане. Таолы было мало? На горле стянулись цепи, я судорожно вдохнула. Всю жизнь – марионетка. Под властью чужих чар и собственной порывистости. - Что же теперь делать? - Как что? – Удивился мужчина. – То же, что и всегда. Ковать и плавить. Даже в мире грез поверить в такое невозможно. Я ремесленница, не успевшая освоить до конца секреты эльфийского мастерства – слишком мало лет мне было, когда я покинула Лориен. Даже сейчас, оценивая оружие, выкованное моей рукой, мастера затрудняются сказать, кто его создавал: эльф или человек. Человеческие мастера не могут знать секреты мастерства, которых мой народ не раскрывает. Эльфийский же мастер не использует человеческие способы обработки, и уж точно не смешивает разные техники. Такому ремесленнику точно не под силу повлиять на узы Кольца. Даже во сне. - Нам не разорвать таких крепких цепей. Невозможно, - в отчаянии я закрыла глаза. Мое мастерство не сравнится с искусством майа самого Ауле. - Ты плохо слушаешь, - нахмурился Среброглазый, - не уничтожить, а перековать. Я отвернулась: ему не понять. Как можно что-либо делать, когда цепи тянутся к твоей шее? Видя моё отчаянье и страх, Творец смягчился: - Лавен, ты забыла про меня. Я здесь, и помогу с бедой. *** Золотые узы тянулись к призрачной наковальне. От каждого удара натягивались и дергались цепи: я то наклонялась к наковальне, увлекаемая силой натяжения, то выпрямляла спину. - Точнее, - строго приказал Среброглазый. Золото послушно пело под его непринужденными ударами, цепь покорно истончалась, вытягивалась, даря моей несчастной душе относительную свободу и легкость. Темные волосы Творца змеями спускались по мрачной броне, перестук молоточков взмывал под своды грёзы. - Майрон вложил всю яркость души в Кольцо. Душа его – пламя, - сосредоточенное выражение лица Среброглазого разгладилось в ностальгическую улыбку, - притягивает наивные души. - Исильдур ли наивная душа? – горестно усмехнулась я. - Еще какая. Верить в то, что получится навести порядок с помощью вместилища духа врага, - хмыкнул Творец, - никто не понимает, как именно действуют подобные вещи. И сопротивляться потому не могут. Сердце обдало жаром смущения: вседозволенность и всемогущество правда кружили голову. Будь на месте Томаса кто-то другой, я в жизни не надела бы на него Кольцо. Если кто-то спросит, зачем я отдала Кольцо Томасу, ответ был бы: «Не отдавала». Оно моё. Даже если он играется с Кольцом, оно всё равно моё. И когда жизненный путь Томаса подойдёт к концу, я всё равно его заберу. Да и сейчас: то забираю Кольцо у полурослика, то возвращаю. Он смертен. Я – нет. Я просто умею ждать. Вся история со спасением Томаса – жалкие попытки сопротивляться влиянию сильного артефакта, и стремление доказать самой себе, что не Кольцо управляет мной, а я – Кольцом. - Ты уже была на крючке, - усмехнулся Среброглазый, - Кольцо захотело пуститься в путь, вот и всё. Майрон призывает его. Привязанности к Кольцу ослабели, наполнились легкостью, но все еще тянулись в сторону тумана. Натяжение ослабло, и я смогла вдохнуть полной грудью. - Что дальше? - Дальше… - Теплые руки Среброглазого накрыли мои запястья, проверяя степень натянутости призрачного золота. - Дальше ты их разорвешь. Со временем и сама, - он предвосхитил вопрос. Теперь, когда я знала правду, в разуме расползалось чернильным пятном разочарование. Да, Кольцо могло дать определенные возможности, но, в конечном счете, расплатой стал бы крах. Даже создай я свою собственную империю: не удалось бы победить Саурона с помощью его же Кольца. В конечном счете, мои цитадели наводнились бы орками, а сама я стала бы прислужницей Майрона, чей разум за долгие годы изгнания погрузился в пучины безумия. Быть безвольной куклой бывшего майа, забыть свои корни и прошлые стремления. - Пусть предки мои допустили ошибку, впустив Саурона в Эрегион и посодействовав в создании Колец, - холодно произнесла я, - это не значит, что я повторю их ошибки.