Подневольные

К первому портрету Роуз готовилась неоправданно долго: это должно было быть изображение Отца, и девушка около часа стояла у зеркала, пытаясь успокоить дрожащие руки. Она воспринимала это как работу ровно до того момента, пока Джон не предложил ей исповедаться — на волне резкой смены событий это получилось так же легко, как и дальнейшие шаги по длинной лестнице её личного искупления. Совсем недавно Роуз приходилось прятать свои грешные мысли о побеге и лучшей жизни: она была одинока, потому что зарывалась в работу с утра до ночи, но когда нашла того, с кем может поговорить, поняла, как сильно заблуждалась, думая, что любит свое одиночество. Это был некий шаг через себя и прыжок выше головы — когда она решилась на татуировку и смогла показать миру свою жадность и банальное желание выжить. Отец не осуждал её, но понял — в его глазах она не была ни жертвой обстоятельств, ни каким-то предателем семьи или, еще чего хуже, героем. Она была как все — его ребенком, заблудившимся на пути к свету. Джон присутствовал на первом сеансе, когда Роуз писала портрет Отца — она искренне считала Джозефа красивым, поэтому боялась, что её мысли не совпадут с тем, что получится на холсте, но этот нервный тремор пропал уже через десять минут, стоило ей погрузиться в работу. Беннетт этим искренне наслаждалась: всем, вплоть до выбора одежды, позы, когда носилась по комнате, выставляя свет и выискивая нужный ракурс. Затем долго примерялась к холсту и скакала взад-вперед после каждого штриха. У неё наконец-то был новый едва натянутый холст, работа и принадлежность к чему-то большему, поэтому её не смущало даже присутствие Джона. Она мало разговаривала, пока работала, а Джозеф расслабленно сидел напротив, не желая её отвлекать. У самой Роуз была очень скудная цветовая палитра, вызванная, скорее, нуждой, нежели собственным стилем, но буквально в течение нескольких дней Джон безвозмездно обеспечил её самым необходимым: из соседних школ и магазинов привезли остатки чужих красок и инструментов. Девушка окружала нежной материнской любовью каждую старую кисть, когда пыталась реанимировать её от засохшего масла, самозабвенно очищала палитры и с придыханием протыкала каждый нетронутый прежде тюбик краски. — Тебе еще что-нибудь нужно? — осведомился Джон, когда она, наконец, приступила к цветному эскизу и распаковала этюдник. Сид не мог не заметить этот огонь, разгоревшийся в жадных до искусства глазах, поэтому поспешно добавил. — Просто составь список, ладно? — Я не… я не знаю, — Роуз растерялась. — Мне нужно посмотреть в интернете, это не делается за две минуты. — Завтра переведу деньги на твой счет, — кивнул Джон. — Сколько тебе нужно на первое время, тысяча, две? Денежные вопросы всегда ставили её, выросшую в нищете, в тупик. Она могла только смотреть на Джона, поражаясь этой невероятной щедрости. Для неё никто в жизни не делал больше, чем сделал он за эти несколько дней. Идея с картинами и обустройством церкви полностью принадлежала ему, а Роуз в его руках была фактическим исполнителем: первое время он подсказывал, но Беннетт неожиданно быстро влилась в бурный поток событий, превращаясь из куклы, лишенной цели, в настоящего человека. Портрет Отца получился превосходным: когда Роуз дописала его в своей мастерской, под которую Джон приказал отвести целый одноэтажный склад, то поставила на мольберт и подняла на несколько уровней выше, пытаясь разглядеть хоть один изъян в своей живописи. Джозеф был прекрасен — она влюбилась в него и эту работу, родившуюся из-под её руки. Роуз запечатлела поцелуй в уголке холста, который был торопливо записан фоном, а затем долго стояла, не в силах произнести ни слова. Джон видел каждый этап её работы — от быстрого этюда, когда они долго и едва ли не до ссоры спорили о цветовой гамме, до момента, когда Роуз брала самую тонкую кисть, выверяя сходство почти до миллиметра. Гордыня не была близка Роуз как человеку, полностью погруженному в себя, но она каждый раз останавливалась и заново влюблялась, стоило ей встретить в пределах острова очередную свою картину. Это было волшебство, не иначе — множить искусство и знать, что тебя ценят за то, для чего ты был рожден.