Подневольные

Она провела на острове почти всю зиму, редко выезжая за его пределы — из-за слабого здоровья и собственной одержимости Роуз всё чаще оставалась до утра в собственной мастерской, забывая о еде, об Отце и проповедях. Весь мир сокращался до этой фанатичной работы. Роуз слегла с бронхитом, когда ударили сильные морозы, но откуда-то всё равно находила силы на быстрые этюды, пока Джон не пригрозил приковать её к кровати. Вместо этого она попросила его притянуть мольберт поближе к постели. Они становились гораздо ближе, чем Беннетт могла надеяться, и эти отношения давно скользнули за грань обычного покровительства. Когда она стала поправляться, Джозеф завел разговор о том, чтобы вывезти Роуз ненадолго на реку, где она сможет сменить обстановку и отдохнуть. Она была против и искренне считала, что Отец хотел от неё избавиться — пока это были только разговоры и обещания, но Роуз думала, что проблема в ней. Она работала усерднее, замечая за собой выверенную машинность. Это её испугало. Первый портрет Отца пришлось размножить, буквально превращая акт искусства в насилие над самим собой. Не имея времени на свое собственное «Я», Роуз превращалась в алчного Чарткова*, одержимая так сильно, что теряла себя в водовороте одинаковых заказных картин. С классической живописи весной они переползли на нечто более современное — Беннетт не была близка с фотографией и коллажированием, но ради семьи и Джона была готова попробовать. Идея и основной костяк всё еще принадлежали ему, а Роуз становилась кем-то вроде самостоятельной кисти в его руке. Джейкоб однажды сказал ей, что она не человек, а орудие в руках семьи, поэтому никогда не должна себя недооценивать. Роуз пока сама не осознавала, как сильно влияет на окружающий мир, а её искусство может ранить не хуже острого меча. Она уехала за реку, когда с работой на острове было покончено — церковь позаботилась о том, чтобы к её приезду всё было подготовлено. Маленькая уютная мастерская в доме Фэйт, куда отправили большую часть её вещей, дом на окраине любых дорог и простилавшийся на многие километры хвойный лес. Роуз была счастлива там, на краю света, в добровольной изоляции от того, что одновременно приносило ей счастье и невыносимую боль. Оружие никогда не сбоит и не прекращает быть нужным — она понимала это, когда прощалась с Отцом и Джоном. Семья как прежде обеспечивала её работой, — хоть это название её деятельности и резало слух — а Роуз исправно приносила пользу себе и Сидам. Она полюбила этот хвойный лес, полюбила дом из дерева, где они с Фэйт жгли камин и делились воспоминаниями. В неё было невозможно не влюбиться — в высокую, черноволосую и улыбчивую. Голубые глаза отчаянно напоминали ей о Джоне, о своем первом портрете и водовороте жизни на острове. Фэйт не была им родной сестрой, но фамильное сходство было настолько очевидным, что бросалось прямо в глаза. Вдали от влияния Отца и Джона, вдали от большой ответственности и чужих глаз Роуз поняла, что позволяет себе больше, чем может унести. Это касалось не только Фэйт, но и того, что она наконец-то могла отдохнуть и посвятить жизнь себе. Наверное, поэтому она не сопротивлялась и приняла как должное, когда её названная сестра скользнула нежными губами по щеке и вплела её в первый поцелуй. Роуз больше не считала себя человеком, потому что мыслила исключительно образами и пятнами. Фэйт будто снова превращала её обратно, требуя к себе внимания больше, чем это позволяли приличия, переходила рамки, из-за которых с каждым днем возвращаться становилось всё сложнее. Беннетт разрывалась между ней и искусством, всё чаще предпочитая её. Наверное, в этом и была причина.