Побег от себя

НЬЮ-ЙОРК. Нью-Йорк встретил Алену нарядной пламенеющей осенью — парки Большого Яблока будоражили глаз всеми оттенками красного, бордового и пурпурного, словно огромный город исходил кровью вместе с ее сердцем. Она все-же не кинулась в никуда, в Нью-Йорке у нее жила тетушка, с которой они хорошо проводили время в ее детстве, в России. Тетушка одна всегда была на стороне девушки, отстаивая ее тягу к живописи перед родителями — сама была скульптором. А потом она уехала, но продолжала держать связь с семьей Алены. И теперь тетушка довольно известный скульптор, ее работы побывали во многих галереях Большого Яблока, и заказать у нее авторскую работу — большая удача для тех, кто понимает толк в хорошей скульптуре. Девушка появилась на пороге ее дома на Манхеттене осенним бордовым утром -"Алена?» — тетя Ксю замерла на пороге дома, неверяще разглядывая гостью с головы до ног -"Как ты здесь, девочка, почему не предупредила? Ох, что со мной, проходи скорее! Поверить не могу!!!» — качнув головой с коротким ежиком седых волос, хрупкая на вид, невысокая женщина затянула девушку в свой дом. СЕУЛ. То же время. Мон ломился в хромированную дверь друга минут двадцать, и уже вызвал бы спасателей, если бы эта сволочь не отстреливалась матами из глубин квартиры. Монстр отвечал не менее гневно, трубя угрозы в щель, за неимением замочной скважины — «Открывай, чертова скотина! Я уж думал ты подох! Зараза, три дня не берешь трубку, запорол контракт, ты что, хочешь разрушить все, чего мы почти добились??? Клянусь, если ты собрался все бросить сейчас, я сам тебя прикончу!!!» — а у самого уже коленки затряслись от страха — что там, за дверью? Он представлял себе одну картину страшнее другой, все, от виселицы, до растерзанных запястий. И орала эта добрейшая в мире шпала с запредельным iQ, лишь бы только услышать, что его друг, эта бесячая Свэгушка, еще жив. Такого, за всю историю их дружбы еще не было. Юнги мог уйти в запой, подраться, а потом гордо светить расквашенной физиономией на весь Сеул; нарваться на конфликт — пройтись по самой грани терпения близких, но он никогда не подводил друзей, не бросал работу и не пропадал. Он отвечал на звонки Мона в любое время суток и в любом состоянии, даже если Монстр слышал в ответ пьяное бульканье вместо слов — он его слышал. А последние два года Шуга вообще вел себя образцово, нет, ядом капать он так и продолжал, но теперь все буйство его натуры проявлялось только в музыке, а писал он в последнее время, как проклятый. НЬЮ-ЙОРК. Алена сидела на полу огромной студии тети Ксю и смотрела, как та страстно, почти яростно, набрасывала комки глины на метровый каркас, к будущей скульптуре под названием «Летящий Сфинкс». В такие моменты хрупкая женщина без возраста, превращалась в грозную фурию, ведомую вдохновением — никто не смел беспокоить ее в такое время. Зачем она притащила в студию Алену в такой момент, та не понимала, пока Ксю не открыла рот -"Это все твой кореец?! — гневно дыша, спросила она. «Это из-за него ты устроила зомби апокалипсис на моем пороге?» — «Это поэтому ты похожа на призрак и не знаешь, с чего начать свою исповедь?!» И что делать? Конечно, сдаться с потрохами тете Ксю, иначе, видит Бог, она закатает в бетон сначала племянницу, а потом и ее рэпера, и неважно, что он живет на другом конце планеты. И тетушку можно понять. Ведь Алена пропала с семейных радаров на два года, скомканно рассказав, что останется работать в Корее, что у нее любовь, и плевать она хотела на кудахтанье близких — потому как Мин Юнги! И тут девушка появляется в Нью-Йорке, разрушенная и несчастная, а в ее живых когда-то глазах — мертвое море. Тетя слушает молча. Не перебивает. Только сильнее лупит по каркасу кусками глины, представляя на месте будущего Сфинкса того самого Свэгушку. Будь он на месте этой работы — помер бы уже пять раз. Алена заканчивает исповедь. И чуть не заканчивается сама, выпуская с последними словами остатки сил. Тетя Ксю не считает, что это конец света, но судя по страху в ее глазах, ей до боли было жаль девушку. СЕУЛ. Мон не зря считается умником — просканировав цифры на коде двери, после пары неудачных попыток, набирает правильные цифры и врывается в квартиру. И тут же чуть не падает, споткнувшись о батарею пустых бутылок, начинающихся от прихожей, и уходящей за линию горизонта. Юнги нашелся в гостиной — он сидел в углу, между диваном и креслом, в абсолютно невменяемом состоянии. — Какого черта тут происходит?! Юнги?! Где Алена? Тут что, была война?» — Мон сыпал вопросами, глядя в бледное, как лист бумаги, лицо друга, пытаясь понять, что за трагедия с ним произошла. И сам пугался с каждой минутой все сильнее. Он видел разного Шугу — спокойного и почти ручного, когда он познакомился с Аленой; бесстрашного и дикого, когда в драке он налетал на самого крупного противника, а потом улыбался сквозь разбитые губы; бесконечно талантливого — когда из него перло вдохновение и заставляло гореть все вокруг такой же страстью… но это… такого Шугу он видел впервые. Эти глаза… они всегда были полны жизни — этот злой, лисий разрез с хищным прищуром всегда бушевал страстями. Страстью ко всему, что давала ему эта жизнь — от вкусно выкуренной сигареты, до удачно написанной песни; его глаза, в отличие от языка тела, всегда выдавали его. Это были два клокотавших вулкана внутри ледяной, скупой на эмоции оболочки. Мон всегда замечал золотые сполохи на дне этих радужек, а когда Юнги познакомился с Аленой, в этих глазах взрывались Миры и рождались новые Вселенные… эти глаза. Почему-то, Монстру до дрожи было страшно в них заглянуть. И не зря. В них больше не было жизни. Из бездонно-черных галактик они превратились в пепел. Два потухших вулкана. Словно кто-то взял, и стер все краски из глаз, и с этого лица. Выключил цвет. Абсолютно серый Юнги. Мон схватил его за плечи и начал трясти, чтобы добиться хоть какой-то реакции от Шуги. Никогда в жизни ему не было так страшно за друга, казалось, что тот сейчас рассыплется пеплом, и исчезнет, словно его и не было. И даже с рук нечего будет стряхнуть. — Уб.ббери от меня свои грабли! — через вечность ответил рэпер, сфокусировав, наконец, свой взгляд на друге. — И свали на хер! — и еще ниже опустил лохматую, выбеленную голову. — А пива тебе не подать? Ну ты и сволочь! Я чуть не двинулся, когда ты не явился на встречу с продюсером, а Джин вообще тебя проклял, ведь это он нас им порекомендовал! Ты кинул всех, гребаный ты ублюдок, и клянусь небом, или ты мне сейчас расскажешь, что за космическая херня здесь творится, или я тебя придушу!!! — Мон с силой впечатал Юнги в стену. — Да хули тебе надо! Можешь душить… или вон, топор возьми на кухне… Ау! Какого! — Шуга дернулся от звонкой пощечины. Пепел пеплом, но такого он никому не позволял и не прощал — вот кулаком, это сколько угодно, ждите отдачи, а пощечина??? Ему? — Ах ты чертова оглобля, что ты сделал!!! Убью!!! — и злющий, настоящий Юнги на секунду вынырнул из своего сумрака, чтобы наброситься с кулаками на Монстра. А Мон только того и ждал, и словив пару ударов в плечо, не без усилий скрутил плюющегося ядом друга и потащил в сторону ванной, то и дело врезаясь в мебель, и спотыкаясь о бутылки. — Да когда же ты успел так засраться?! Или у тебя тут филиал помойки? — А я тебя не звал, чертова мамочка! — огрызался Шуга, барахтаясь у Мона на плече. — А за чертову мамочку получишь холодный душ, вместо горячего! — Да пошел ты! Пусти меня, сволочь! Спустя полчаса и двадцать литров прохладной воды, нахохленный Шуга сидел на собственной кухне в махровом халате, и мрачно наблюдал, как Мон варит адское пойло по своему рецепту, и почему-то называет это кофе. — Сколько тебе сахара? — пыхтя от усилий над туркой, спросил Мон. Все, что не было связано с написанием музыки, было для РМ отдельным квестом, в котором он всегда проигрывал — рушил все и вся, обжигал пальцы, срывал полки и бил посуду, и чем больше он старался, тем хуже у него получалось. Поэтому варка кофе была просто подвигом со стороны Мона. И показателем — на что он готов ради друга. — Две ложки яда добавь! — прогнусавил в халат Юнги. — Обойдешься! Ты у меня будешь жить дооолго и несчастливо! — кофе благополучно сварился и, о чудо, без потерь перекочевал в кружки. Мон поставил пузатую желтую чашку перед Свэгом, сел напротив и выдохнул. И уставился теплыми карими глазами на друга. Потом потянулся через стол, выпростал тонкую ледяную руку из халата и сжал в своей ладони… они просидели так вечность, прежде чем Юнги нашел в себе силы говорить. — Алена уехала… знаешь, я так привык что она есть, всегда есть у меня… любит, прощает, ждет… я не понял вначале вообще, что случилось. Я даже не знаю, когда она ушла из этого дома… я не видел ничего, кроме этого адового текста, который никак не ложился на трек… а потом почувствовал эту тишину. И холод… Я испугался, думал с Аленой что-то случилось, искал… а потом я узнал, что три дня назад она улетела в Америку… и знаешь… я вначале дико взбесился, звонил… в никуда, как оказалось. Я же… даже кольцо купил. А она… А потом я понял, что она у меня была. Всегда. А я у нее нет… Я же никогда с ней толком не говорил о будущем. А она не спрашивала. И… моя семья… ты же знаешь моего отца, он с трудом переносит мое существование… А тут Алена — художница из богемной семьи… вся в живописи и искусстве… я боялся знакомить ее с отцом… а вдруг бы она передумала быть со мной? А ведь надо было познакомить… она же подумала, что все наоборот… Мон тихо офигевал от такого потока мыслей, потому что это была самая длинная речь от Юнги, что он вообще слышал. И с каждым словом он все меньше его узнавал. А Юнги продолжал: — Она же бросила все… и даже картины не писала в последнее время… а я ничего не изменил ради нее… только брал у нее силы… она так вдохновляла меня… я же писал, как дышал все это время! И то, как я ее люблю, я говорил своей музыке, а не ей… я такой кретин… Шуга все сильнее держался за руку Мона, словно боялся рассыпаться в прах без поддержки. — А теперь ее нет… а мне больно… мне больно жить и больно дышать! Мон, мне больно, больно дышать!!! Монстру хотелось зажать себе уши, чтобы не слышать этого дикого, глухого воя — Юнги лежал головой на столе и стонал на одной ноте раненым зверем, и это было жуткое зрелище, которое хотелось либо не видеть, либо забыть сразу же и навсегда. Густое ночное небо засветлело у горизонта, когда обессиленный Свэг уснул, свернувшись клубком в своей постели, а перепуганный Мон сидел рядом на полу, сжимая дрожащими руками холодные пальцы друга. Он держал его руки всю ночь, но они так и не потеплели. Когда совсем рассвело, и дыхание Шуги, наконец, стало глубоким и ровным, Мон понял, что не справится сам. И надо звать подкрепление. Прикрыв двери спальни, он достал мобильник и набрал номер: — Алло, Сокджин? Ты мне нужен…