Побег от себя

НЬЮ-ЙОРК. То же время. В просторном доме на Манхеттене почти все окна, теплые деревянные рамы — на солнечную сторону. И в каждом горит кусочек осеннего парка напротив, эти клены совсем потеряли стыд — бьются в окна желтыми, бордовыми, рыжими сполохами, спорят с рыжиной ее спутанных волос, и зовут девушку — иди полюбуйся на нас, мы такие же рыжие! А она, который час, который день сидит на кровати своей комнаты и смотрит на клены. Но кленов не видит. Ей во сне, в бреду и наяву мерещится злой лисий взгляд, точеное мраморное лицо и выбеленные волосы… и всюду этот запах. Запах мяты… И светло-голубые стены комнаты сжимаются и давят на нее так, что хочется выскочить из собственного тела, и отречься от памяти. Чтобы стало не больно. Не больно дышать… Господи, как же больно дышать!.. Тетя Ксю врывается в застывший мир девушки и останавливается на пороге. Ее светло-голубые глаза буравят затылок Алены и ее поникшую фигуру в джинсовом комбинезоне и полосатом огромном свитере. Девушка слышит недовольное сопение Ксю, но сил нет даже на то, чтобы повернуть голову. Тетя обходит кровать, застеленную веселым, цветастым покрывалом, и становится у окна в выжидающей позе… Всматривается в осунувшееся лицо племянницы и голубые глаза, которые на фоне впалых щек кажутся еще больше. .- Так, милая, твоя речь в мастерской была очень эмоциональной, но информации в ней-ноль! -тетя садится рядом и гладит Алену по спине маленькой, но сильной рукой. — Объясни мне все так, чтобы я поняла не только то, что тебе плохо, но и что, собственно, привело тебя к решению сначала остаться в Корее, а потом умотать оттуда аж в Америку? Я правда хочу помочь. Но если ты мне все не объяснишь, я не буду знать, как это сделать… ты же знаешь, я в любом случае тебя поддержу… — прозрачные голубые глаза сканируют девичье лицо, и в них нет осуждения или злости. Только любовь. — Да, ты права, — отвечает Алена, — надо подумать, что мне делать дальше… как жить… Да я виновата. Виновата перед своей семьей и тобой, что ничего не объяснила толком. По сути сбежала. Но что я могла бы вам всем объяснить? Что у меня начисто сорвало крышу от этого человека? Что я температурю по нему, как чумная и не соображаю, что творю? Кто бы понял? Ты? — Если бы ты мне все рассказала? Да! Сейчас ведь тебе все равно пришлось, — Ксю пожимает плечом, обтянутым розовым пончо крупной вязки. — Но может быть не дошло бы до всего этого… — Скорее всего… а мама? — не сдается Алена, — отец? Он же не меня и художницей никогда не признавал. Ни разу не пришел ни на одну мою выставку. Не поддержал. Все детство — одни нотации и наставления. Как думаешь, что бы он ответил, скажи я ему, что полюбила дикого корейца, рэпера, читающего тексты восемнадцать плюс… Он безумно талантлив, и почти успешен, но разве мой отец это услышит? Он же никогда не простит мне, что я не стала как он и мама — хирургом, а занимаюсь пачканьем холстов. И неважно, сколько картин я продала, сколько выставок у меня было… а тут — рэпер! Кореец! Сквернослов и бунтарь с неопределенным будущим, без профессии… — Ну, ты сама ответила на свой вопрос. Но они — твоя семья, какими бы ни были! Надо было бороться! — тетя Ксю никогда никого не боялась. — Да… Семья, с которой я устала бороться. Я выбрала его. И осталась с ним. И полтора года ни о чем не жалела… Он был такой, просто невозможный! Любящий… Его друзья говорили, что не узнают его, настолько он изменился, когда мы с ним встретились… Рассказывали про него какие-то дикие истории из прошлого, а я не верила, что это мой Юнги! Они говорили, что он холодный, как лед, язвительный, злой… но только не со мной! Со мной он всегда был добрым и трепетным… да, мы горели и сгорали друг в друге… и видимо, сгорели. Нет, я всегда знала, что самая большая его любовь — это музыка. И я и не думала ревновать — это вся его жизнь. Я старалась помочь. Поддержать. Подождать. Не мешать. И в итоге осталась одна. Я забросила живопись и растворилась в Юнги, а он растворился в музыке… И я поняла, что меня не осталось. Меня, как личности. Я превратилась в существо, вечно ждущее внимания, вся моя жизнь превратилась в ожидание его взгляда и слова. И это ужасно. Так не должно было быть… Такие люди выглядят жалко. Разве их можно любить? За что их любить?.. Но я всегда была у него… а его рядом не стало… Моего Юнги… И я решила уехать, иначе… я бы, наверное, спрыгнула там с моста… И я решила уехать как можно дальше! Дура, как будто есть место, где мне будет не больно дышать! В самолете меня мутило… и, в общем, у меня будет ребенок. И он обязательно будет, даже если все в этом мире будет против… это единственное сокровище в моей жизни. Ты поможешь мне, Ксю? СЕУЛ. Джин появился в квартире Юнги к полудню. Нагруженный пакетами с едой, величественный, как принц, и красивый как альпака, в своем сером костюме и белоснежной рубашке, он порога потянул носом, огляделся и сморщил свое безупречное лицо: — И что за дикая хрень здесь творится? — он оглядел прихожую, которая еще неделю назад радовала своим уютом и чистотой, а теперь являла собой хаос в первозданном виде: блестящие раньше дубовые полы, нынче были припорошены ровным слоем грязи, (видимо, хозяин решил не только не разуваться при входе, но и приносить с собой мусор с улицы); бутылки из-под соджу украшали почти каждый угол и гордо стояли прямо в центре гостиной. Пивные банки весело блестели смятыми боками на бежевом диване и креслах, в компании пустых пачек из-под сигарет… И в довершении всего, в комнате было так накурено, что даже раскрытые Моном еще вчера окна не справлялись с клубами дыма под потолком. — Тут чего, война бомжей что-ли была? Я так понимаю, Юнги выиграл? И праздновал победу? — продолжал возмущаться Джин, аккуратно обходя гостиную по периметру, и его дорогие замшевые ботинки с хрустом приминали слой грязи на полу. Из спальни Шуги выглянул заспанный Монстр и шикнул на гостя. — Да не ори ты тут, лось! Этот буйно помешанный заснул под утро, вымотав мне все кишки своим воем. Надо что-то делать. Поговори с ним, — Мон потер воспаленные глаза и отправился в ванную. — Думаешь, он послушает меня? — спросил Джин. — Да ты почти единственный в этом мире, кого он может послушать! — Мон подставил голову под холодный поток воды, пытаясь унять гул и боль от недосыпа. — Я, конечно, попробую, но ничего не обещаю. Но накормлю его точно! — Джин прошел на кухню и начал выгружать продукты на мраморный остров столешницы. — О-о-о, да ты никак вчера варил кофий? — насмешливо протянул Джин, увидев турку с кофейной гущей. — Ой, даже не напоминай! Пока Юнги спал, парни навели порядок на кухне, собрали в пакеты мусор, и вызвали уборщицу. И когда тихая филиппинка привела в порядок полы и мебель, Джин наготовил похмельного супа и накрыл на стол, всячески пресекая попытки Мона помочь — не-не, плавали, знаем! Допусти его до посуды — и все, еда на полу, расхераченные миски там же, руки Монстра по локти в бинтах. И поэтому оглобелька отправилась будить Юнги, чтобы приволочь его к столу. Шуга дневной выглядел еще гаже Шуги ночного: Одутловатое, землистого оттенка бледнючее лицо распугало бы зомбаков на три квартала вокруг. А уж его, (лица), выражение… и выражения, что его посмели разбудить, поднять и приволочь на кухню… от этих выражений, наверное, все пролетающие над Сеулом птички попадали на корейскую землю бездыханными тельцами. — Ты можешь вонять своим поганым ртом хоть до Рождества, но я не выпущу тебя из кухни, пока ты не съешь мой суп! — гневно раздувая ноздри и краснея красивым лицом, разорялся Джин. — Юнги, ну не веди себя как мудак, ну правда! — Мон пододвинул дымящуюся миску к другу и вложил в его руку ложку. — Ты ж не жрешь ни хрена уже неделю! — Или я соберу его в клизму, найду на твоем тельце задницу, и все равно тебя накормлю!!! — грозил Джин. Монстр не зря просил его поговорить с Юнги. Тот имел над ним какую-то власть. Наверное потому, что всегда был уверен в своих убеждениях на тысячу процентов. Не в вопросах музыки, а в жизненных ситуациях; каким-то непостижимым образом он мог убедить упрямца, или успокоить. Вот и сейчас, Шуга долго всматривался в распахнутые, гневные глаза Хена, а потом взял ложку и начал есть. А Джин, заложив руки за спину и не обращая внимания на восхищенный взгляд Мона, принялся излагать вслух план по спасению одного любящего идиота. Джин говорил вдохновенно, уверенно и красиво. Долго. За время его речи, Шуга несколько раз поменялся в лице, чуть не подавился супом, и сцепился с Монстром, потому что рвался доказать Джину, что тот в корне не прав. По всем пунктам. А пункты в докладе Джина были такие: Пока не пускать эту бешеную собаку а Америку потому, что: 1- эта бешеная собака чуть не угробила контракт, подписание которого Джину чудом удалось отсрочить. И теперь она должна стереть свои лапы до ушей, но уладить эту проблему. 2- после подписания контракта, та же собака должна отработать в самом горячем темпе и графике на музыкальную компанию ровно год. 3- если это животное думает все бросить и умотать в Америку, то вот список казней и пыток, которые будут всенепременно к нему применены (можно по выбору, а можно сразу несколько, блин!) 4- Еще если. Если бешеная собака думает, что шансов заиметь еще один такой контракт дофигища — то она дико ошибается, ибо, если не сладится с этой солидной конторой, то она растрезвонит по всей Корее, что это вовсе не бешеная собака, а тупой долбоящер. И все друзья собаки поддержат это мудрое мнение. 5- последний и главный пункт. Алену пока не трогать. Всеми способами узнать, как она устроилась в Америке, но не тревожить, пока бешеная собака не только как следует раскается, расставит приоритеты, но и выполнит первые два (3,4 — чего надо не делать) пункта плана по спасению любящего идиота. По исполнении которых, можно будет спокойно, уже не как бешеная собака, а как успешный музыкант Мин Юнги, явиться перед Аленой. Джин, конечно, ожидал оваций, он к ним привык, чего уж там — известный Чеболь и покровитель блаженных музыкантов, но такие отборные маты были неожиданностью. Шуга долго и громко объяснял друзьям, как сильно они не правы, и куда они могут пойти со своим планом. Но Джина такой фигней не напугаешь. Он тихо подождал, пока Свэгушка выдохнется, и так же спокойно объяснил все еще раз. И еще… Когда все пять стадий принятия смертельной болезни были пройдены и Шуга смирился, в Корее была глубокая ночь. Джин охрип, а Мон лежал на столе и морщился от головной боли. Но оба чувствовали себя победителями, потому что глаза Юнги снова обрели цвет.