Fate: Growing Strong.

Современные города не очаровывали его. Огромные здания и толпы людей вызывали в его душе неистовый ужас, объяснения которому он не находил. Да, мысленно он признавал себя ужасно отставшим от нынешнего времени, но определить это корнем страха ему было тяжело. Оттянув ворот чёрной плотной водолазки из какой-то современной ткани, что, казалось, его вот-вот задушит, Георгий обернулся на кафедральный собор. Он с интересом слушал леди Иггдмилленния, что не являлась его Мастером, поражаясь, как такой учёный ум может сочетаться со столь падшей душой. Она, как человек образованный, выдавала факты без всякой предвзятости. Он ощущал магов, совсем юных, что скрывались там. Найдись среди нынешних Мастеров человек столь же беспринципный, что нашёлся в Четвёртой Войне, то Сосуд уже был бы полон. Он гулял по городу, ища в его строениях отражение людей. Но точнее изображения Мариенкирхе не нашёл ничего. Множество раз реконструируемая, такая нелепая внешне, так чётко отражала человека и человечество в целом. Разномастная, разноцветная и асимметричная, она манила заглянуть в неё. Посмотреть на огромный голосистый орган, сияющий благородной, как седина мудрости, белизной. Возвышающийся над всеми, глядящий с кафедры Иоанн Креститель. Лики апостолов на купели. Все бренны. Незыблемое напоминание об этом здесь же — аллегорическая «пляска смерти». Рядом знать и простонародье, рука об руку со смертью. А мимо него проходили люди. Даже не глядя на то, чем, казалось, так заинтересовался Лансер. Влюблённые парочки, женщины и мужчины, возвращающиеся домой. Проезжали автомобили, пару раз Георгий даже слышал чистый детский смех. Оживлённость была обычной для улиц Берлина, даже в столь позднее время суток. Столица, индустриальный город… словно муравейник, испещрённый тоннелями дорог и метро. Вновь отстроенный район — леди Иггдмилленния говорила, что после войны здесь долгое время почти что ничего не было. Город, что вытеснил из себя природу, заменив деревья и траву асфальтом и небоскрёбами. Да, с учётом времени это было необходимо. Сейчас не прожить иначе. Но красиво ли? Была ли в этом гармония? Все спешили. И вправду, точно муравьи. Суетились, быстро двигаясь к машинам, автобусам, подземным переходам. Мамы подталкивали детей. Тоже обычное поведение для мегаполиса с его сумасшедшим ритмом жизни. Однако и тут был странность. Странность, которую Георгий не мог не заметить. Люди шли лишь в одном направлении. Прочь. Словно бы стремились поскорее покинуть этот район. Они уходили… убегали. И Лансер понимал причину такого поведения. В других условиях он и сам бы мог являться ею. Но сейчас это происходило не по его вине. И ничего хорошего не предвещало. Лишь только один из всех задержался рядом. Остановился, но рассматривал не церковь Святой Марии. Но самого Георгия. И самое странное крылось во внешнем облике того, кто, не поддавшись общему страху, сейчас спокойно стоял у края мостовой и улыбался. Улыбалась. Девочка. Очаровательное и юное ангелоподобное создание лет шести на вид. Умильные пухлые щёчки, розовые губки, огромные небесно-голубые глаза, поразительно яркие и чистые даже сейчас, при неоновом свете фонарей и рекламных вывесок. Длинные каштановые волосы свободно падают на плечи и спину, голову украшает венок из искусственных миниатюрных осенних листьев. Одета девочка в белую блузку с рукавами до локтей и пышным воротником с оборками, коралловый сарафанчик с бежевыми полосками да коралловые же балетки. Ангелочек, наивный и чудесный в своём непосредственном очаровании. Вот только что она делает одна на улице в такое время? — Тебе не место здесь, дитя. Голос защитника христианства был спокоен. Но не запугивал, не поучал. Просто его слова озвучивали то, что есть. Однако в ответ малышка лишь мило улыбнулась, поправляя венок. Да, она понимала, что ей пора возвращаться. Нэн будет беспокоиться. Но как же не приглядеть за братом и сестрой? Да и тот, кого он сейчас встретила… Из всех призванных героев ей больше всего хотелось увидеть именно его. — А Вы похожи, — словно бы резюмируя свои мысли, девочка кивнула. — Очень много общего. Больше, чем у остальных. — Похож? Удивление в карих глазах мужчины было явно различимым. И потому девочка поспешила объяснить. Конечно, он её знать не мог — вряд ли где-то мелькали её изображения. Она, по крайней мере, не видела. Её… деяния были не так значительны, как, к примеру, у Михаила или той же Натаниэль. Но она не обижалась и не завидовала своим старшим родным. Каждый выполняет свою работу, у каждого свой долг и своя сфера деятельности, как сейчас говорят. И её — не менее важная, чем у остальных. А вот его она видела. Читала о нём. И восхищалась. Хорошо, что выпала возможность поговорить. Может, ей удастся хоть немного приободрить его. Дело Георгию предстоит нелёгкое. — Да, — кивнула голубоглазка, невинно улыбаясь. — На иконах, мозаиках. Почти одно лицо. Но я нахожу больше всего сходства с картиной Рафаэля Санти. Нэн показывала мне её. Там Вы в доспехе, на белоснежном коне. Истинный воин. Георгий Победоносец. Коротко выдохнув, Лансер кивнул. Одновременно сканируя ребёнка, что так точно определила его истинное имя. Нет, она не была Слугой — это он бы почувствовал сразу. И не Мастером, хотя магическая энергия явно читалась. Но кто же тогда?.. — Благодарю, дитя. Не желаешь ли рассказать о себе? Этот вопрос, прозвучавший, впрочем, как предложение, заставил девочку смутиться. Рассказать о себе? У неё этого не спрашивали очень, очень давно. Хотя, её и в принципе-то не особенно замечали. У взрослых свои дела. Что им до маленькой девчушки? Но сейчас перед нею был не обычный взрослый. — Хм… Меня зовут Лелианна, — тут девчушка забавно нахмурилась, будто что-то вспоминая. — Я живу в Соборе Святого Ангела… Брови Георгия в изумлении чуть приподнялись. — Это в Риме, дитя. На мгновение голубые глаза стали не по-детски серьёзными. Внимательными. Испытующими. Но лишь на миг. Это могло и показаться. Тем более, что девочка уже жизнерадостно кивала. — Ага. Я знаю. Ох, какая же паника была из-за статуи Гелиоса… — Дитя, — поёжившись, Лансер сурово взглянул на неё, — тебе здесь не место. Всё же взрослые очень упрямы. Даже Героические Души. Хотя, последние, быть может, в особенности. Но с другой стороны, Лелианна понимала Георгия — он явно не рассчитывал на такую встречу. И точно обеспокоен услышанным от неё. Хорошо ещё, что за врага не принял — ауру свою она скрыла хорошо. Но, как бы там ни было, к нему у неё было ещё дело. И следовало бы поскорее его завершить. Тем более, что она уже близко. — Мне и в самом деле пора, — с сожалением вздохнула девочка. — Но прежде… Вы ведь хотите помочь Жанне, да? Сейчас мужчин уже жалел о том, что отверг предложения Филиппа и Романа пойти вместе с ним. Может, они бы могли больше рассказать о ситуации, хоть как-то её прояснить. Девочка необычная, факт. Но как он его нашла? И кто вообще такая… — Ты задаёшь странные вопросы, Лелианна. — Не думала, что в такое время есть что-то, способное удивить Героического Духа. Но всё же, коль Вы собираетесь это совершить, Вам понадобится артефакт для привязки. Вот. Поддев носком балетки лежащий на мостовой камешек, девочка подошла к мужчине и протянул к нему открытую ладонь, на которой был… Крестик. Да, определённо, это был он. Нательный крест, деревянный, чуть обгоревший с краёв. На тонком шнурке, который, казалось, готов порваться от малейшего касания. Но не это было самое примечательное. Увидеть крестик у живущего в Церкви ребёнка — не неожиданность. А вот то, что от этого самого крестика исходит явно ощутимая магическая энергия — да. — Откуда это у тебя? Он понял, что это за крестик. Явно. Об этом свидетельствовали дрогнувшие уголки губ и предательски блеснувшие глаза. И Лелианна не сдержала мягкой улыбки. Такой, какая появлялась на лицах у женщин, которые смотрели на своих младенцев. Улыбки Мадонны. Она не ошиблась. Георгий действительно хотел помочь Жанне. Защитить от зла. Как и подобает ему, рыцарю-защитнику. Вот только сейчас он, казалось, не мог двинуться с места. Замер, неверяще глядя на неё. И потому пришлось действовать самой. Подойдя ещё ближе, девочка вложила крестик в руку мужчины, смыкая на реликвии его пальцы. Нет. На артефакте. — Она просила о крестике, когда её вели на костёр. Чтобы помолиться. Он вновь кивнул. С трудом, как-то деревянно. — Она говорила мне. Да, это было страшно. Ощущать себя обречённой, понимать, что надежды нет. И не иметь ничего, чтобы хоть как-то облегчить свою душу, ничего. Никто не вышел из толпы, никто не дал ей креста, о котором она умоляла. Не исполнили предсмертную просьбу, хоть и было это кощунством. Она шла на костёр за них. А они просто стояли. Все, кроме одной маленькой девочки. Отступив на пару шагов назад, Лелианна грустно улыбнулась Георгию. Она молилась за него. Молилась, чтобы у него вышло задуманное. Она хотела этого. Молилась за него и за неё. — Тогда у неё были такие холодные руки. — Она была храбра. Но ей было страшно. И об этом говорили они. В один из вечеров в Халдее, когда Дельфиниум отдыхала от сражений в Сингулярности, вымотавших её. Жанна даже тогда пыталась быть сильной. Не проронила ни слезинки, лишь мягко улыбалась да то и дело возносила молитвы за души тех, кто был в то утро на площади. Но Георгий физически ощущал её боль. Такие страдания, такие мучения бесследно не проходят. Вне зависимости от того, за что ты их принял. Девочка лишь кивнула в ответ. Она знала это. Понимала. И видела. Не единожды. Те же самые слова, что Георгий применил к Жанне, можно было сказать и про её старшую сестру. Натаниэль тоже была храброй. И тоже шла до конца ради того, во что верила. И, как и у орлеанской девы, финал был печален. Но новая глава её истории началась с чистого листа. Набело. И заиграла яркими красками. Красками счастья. И Лелианна надеялась, что второй шанс будет и у Жанны. — Я знаю. Я видела это в её глазах. Прошу Вас, помогите ей. Она заслуживает счастья. — Я буду стараться, — рыцарь мягко ей улыбнулся. Сейчас уже было не столь важно, кто эта девочка. Она принесла ему надежду. А об остальном он подумает позже. — Удачи Вам. Улыбнувшись ему на прощание, Лелианна повернулась и вприпрыжку побежала в сторону подземного перехода. У неё и правда истекало время. Скоро Нэн проснётся и придёт к ней в комнату, поправить одеяло. В последнее время она спит всё меньше. Надо как-то ей с этим помочь, может, уговорить посетить доктора. А, может, всё наладится, когда они перейдут в монастырь, который советовал ей брат. Коула ведь получилось уговорить уйти. И, судя по письмам, он счастлив на новом месте. А скоро и они с Нэн будут счастливы. Задумчиво проводив взглядом девочку, Георгий зашагал вперёд. Он жаждал взглянуть на фреску. Странная мания к столь памятной для людей вещи. Однако желанию его… Нет, сказать, что не дано было сбыться — неверно. До нужного ему места Лансер добрался. И фреска предстала перед ним во всей своей красе. Как и та, что стояла перед нею. Девушка. Высокая, стройная, но не хрупкая и эфемерная, а обладающая гибким тренированным телом. Телом воина — и телом женщины, что, видимо, должна была подчеркнуть одежда — алое обтягивающее платье, едва прикрывающее бёдра, и белый пиджак, небрежно наброшенный на плечи. Белые туфли на высоком каблуке удлиняли и без того длинные ноги, шею обнимало широкое золотое колье. Сейчас она стояла в профиль к нему; алые губы были искривлены в усмешке, а жёлтые — не такие, как он помнил, — глаза были чуть прищурены. Короткие белые волосы чуть взлохмачены на затылке, правая рука лежит на поясе — привычно, точно там вместо алой ткани рукоять меча. Да, девушка красива. Не идеальной аккуратной красотой гомункулов, не мистической привлекательностью суккубов. Красота блондинки была изумительной, нереальной. Для кого-то она могла показаться пределом мечтаний, вожделенной добычей… Но Георгий видел тьму, обволакивающую её. Тьму, что её и породила. Да, вне сомнений, он знал, кто перед ним. Существо, порождённое тайными желаниями Жиля де Ре. Шлюха дьявола, Драконья Ведьма. Существо из его ночных кошмаров, искажённая тьмой Героическая Душа. И дева, которую он любил. Которая была там, внутри, запертая тьмою в своём собственном теле. Жанна д Арк. Призванная в класс Берсеркер. Замерев в паре шагов от неё, Георгий учтиво поклонился. Не стоит ярить её… до поры. Да и дань той, что заперт в этом сгустке безумия, он должен воздать. — Жанна. Прошло много лет с последней нашей встречи. Она долго смотрела на него. Пристально, изучающе. Нетипичное поведение для Слуги её класса. Признаться, в сердце Лансера даже зашевелилась надежда… Но тут женщина, откинув со лба длинную чёлку, расхохоталась. И реальность хлестнула Георгия по глазам открытой ладонью. Это был смех демоницы. — С Орлеана, да? — голос её — ещё одна черта, нехарактерная для Берсеркеров, — был почти чист, если бы не то и дело вспыхивающие в нём нотки безумия. — Не думала, что ты будешь желать повторной встречи, святой. Последнее слово было произнесено с явной насмешкой. Точно бы оскорбление. Улыбнувшись, Георгий сумел ласково взглянуть на неё… на то, что было в ней. Ведь что такое тьма, как не отсутствие света? — Святая Дева. И вновь разнёсшийся над ними смех знаменовал собою торжество безрассудного исступления. Жёлтые глаза лихорадочно блестели, когда Жанна вновь сосредоточила на нём свой взгляд. И алчного желания, так неподходящего той деве, что знал он, полон он был. — Сдаётся мне, что ты не понимаешь, с кем говоришь, Лансер. — Или ты не понимаешь кто ты такая, Жанна. Потерев подбородок, блондинка пару раз моргнула, словно бы усваивая какую-то новую для неё информацию. Будто бы уже готова была с ним согласиться. Но затем тряхнула головой, поворачиваясь к мужчине вполоборота. И во взгляде её читался явный интерес. Так хищник смотрит на свою добычу, что из последних сил, но всё же сопротивляется. — О, я понимаю. И понимаю, что вы лишили меня моего дракона, моего любимца. Я в ярости, Георгий. Мой Мастер тоже. В ответ на это Лансер лишь деланно равнодушно пожал плечами. — Последнее, что интересует нашу фракцию — чувства других Мастеров. Сбросив пиджак с плеч, Берсеркер вдохнула полной грудью, словно бы освободившись от какого-то одной ей известного гнёта. Наивность этого… Лансера поражала. Неужели он думает, что она только вчера вступила в игру и не знает ничего о расстановке сил в этой Войне? — И именно поэтому вы так стремитесь помогать Мастерам. Словно бы решили взять на себя роль Наблюдателя. Хотя, вам и её почти удалось склонить на свою сторону. Мастер говорит, что Церковь этим недовольна. Вспомнив Энджел и то, сколь многое она для них сделала, Георгий едва сумел сдержать смешок. Понятно, почему ведьма приходит едва ли не в бешенство при одном её упоминании. — Церкви не стоило лезть в дела магов. Или стоило бы, но не так. Мы ныне стремимся сделать так, как будет правильно. И Наблюдатель права, помогая нам. — А как правильно, Лансер? Как это было в Халдее? Ты, я слышала, вновь призван той, что согласилась стать Сосудом для моей… сестры. Странная привязанность. Или же нечто большее? Могло показаться, что женщина, стоящая перед ним, сейчас ревнует. Но на самом деле ей было всё равно. До чувств Георгия не было дела никому. Ни ей, ни её Мастеру. Победа — вот что важно. Да, из царицы Ассирии союзник, конечно, был так себе. Больше всего Дэвида беспокоил потеря Фафнира. Как и саму Драконью Ведьму. И оба они считали, что справедливо будет уравнять счёт. Драконоборца за дракона. Интимно понизив голос, Георгий посмотрел на Жанну. Пару раз леди Иггдмилленния удалось подобным образом смутить своего супруга. Чем не способ? — А что ты помнишь о Халдее? Однако девушка осталась невозмутима. Почти. Лишь скрестила руки на груди и насмешливо улыбнулась. Отступая на несколько шагов. Увеличивая дистанцию между ними. — Я? Я помню пляску смерти в Орлеане. — Но там был и свет. Мне скорбно видеть тебя такой. Без света. Что-то шевельнулось в её душе… в остатках души. Там, очень глубоко, под несколькими гранитными плитами, где похоронена была её сестра. Её суть. Он отчаянно пыталась вырваться, разбивая руки в кровь о камень. Да вот только оковы держали крепко. — «И ты будешь служить мне с глазами, что застланы хаосом. Безумие станет твоей клеткой. Цепь твоя будет в моих руках.» Драконья Ведьма не случайно повторила эти слова. Он знала, что каждое из них новой раной отражается и на теле стоявшего перед ней мужчины, и на теле Жанны. Белой Жанны. Заставляет её замолчать. Смириться. И не причинять боль ей. Георгий лишь мягко улыбнулся и молвил голосом заботливого отца и наставника: — Нет цепи, которую невозможно было бы вырвать из цепких рук, нет той цепи, которую нельзя было бы разорвать. И всё же её сестра была сильна. Очень. Недаром их называли двумя сторонами одной медали. Она говорила, что после ночи всегда наступает рассвет. Что свет всегда побеждает тьму. Но Драконья Ведьма знала, чем заканчивается любой день. Она не победит. Нет. Но на уступку сестрице пойти можно. Дать ей надежду. Потом будет больнее. — Георгий, — голос Жанны на сей раз был мягок, почти как в памятные ему времена. — Уходи. Это последний шанс, который я даю тебе. — Ты не можешь быть так жестока. А она — не ты. — Уходи. Прошу… Последнее слово было произнесено почти шёпотом. Может, ему это и показалось — сейчас Георгий не был уверен ни в чём. Может, он принял желаемое за действительное. Но он не жалел об этой слабости. Ему хотелось это услышать. И он услышал. И увидел. Это был лишь короткий миг, доля секунды — не более. Но всё же глаза Жанны полыхнули фиалковым. Но потом всё вернулось на круги своя. Та же насмешка в прищуренных жёлтых глазах. Тот же искривлённый в ухмылке рот. И мрачное, злобное торжество. Предвкушение победы, расправы. Но не совсем над ним. Хотя Георгий тоже в списке ведьмы. — Убью, — подтвердила Берсеркер голосом, сочащимся медовым ядом. — Даже не сомневайся. Миг — и тьма окутала её. Тьма, что вышла из самой девушки, изменяя, преобразовывая. Тьма, из которой соткался чёрный, как ночь, доспех на теле Берсеркер. Латы с тёмно-алой чеканкой в виде драконьей чешуи, длинная юбка, снабжённая разрезом спереди, открывающим стройные ноги в высоких плотных чёрных чулках и бронированных ботинках. Металлические перчатки, пальцы которых заканчиваются длинными острыми когтями — чтобы удобнее было рвать плоть. Обруч на голове всё с той же тёмно-алой чеканкой, защищающий лоб от ран — и сам являющийся худшей раной. И тёмный меч в руке с рубином на рукояти, в центре которого клубилась тьма. Тьма вокруг неё. Тьма в ней, в её коже, в её теле, в сердце. Но не в душе. Он остался спокоен. Невозмутим. Казалось, ничто не могло поколебать уверенность Лансера. Но дело было слегка в ином. Именно на эти действия Берсеркер он и рассчитывал. — Тогда выйдем на улицу, дабы было свободнее сойтись нам. День против ночи. Пожав плечами, Драконья Ведьма, не оборачиваясь, направилась к выходу. Здесь, на улице — какая разница. На этой земле они считай равны. Он призван в Москве — но и она в Орлеане. Ему даёт преимущество то, что Георгий, как тот, кто поверг змея, силён более всего против тех Слуг, что связаны с драконами. А сила класса Берсеркер увеличивает её характеристики. Да и есть у Жанны свои козыри в рукаве. И Мастер её рядом. В отличии от его. Сейчас они равны друг перед другом. А что будет дальше… Ночь всегда приходит, какой бы ни был ясный день. Обволакивая себя светом, Георгий явил рыцаря и защитника веры, облачённого в сияющий бронзой доспех, а за спиной у воина развевался белоснежный плащ. Убийца драконов. Что ему их ведьма, что призвана лишь держать солнце на цепи? Выйдя на улицу, Берсеркер огляделась. Пустота и тишина. Гармония ночи, нарушаемая лишь этим мерзким неоновым светом. Современный мир красив — она много раз слышала эту фразу от Мастера. И была с ней в корне несогласна. Глупость, наивысшая глупость. Разве есть что-то прекраснее первозданной тьмы? Миг — лишь малая доля её концентрации — и улица погрузилась во тьму. Да, если бы лопнула одна лампочка, это было бы едва слышно даже в окутывающей их тишине. Но они взорвались все. Разом. С оглушительным треском и звоном, укрывая мостовые осколками битого стекла. И Берсеркер удовлетворённо улыбнулась, окидывая взглядом так желанную ей, такую прекрасную тьму. Идеально. Почти. Ещё бы убрать это бельмо, называющее себя рыцарем. Того, кто посмел подойти к ней, растревожить. Ну ничего. Ему недолго осталось. Не более пары минут. Он стоял рядом. Достаточно близко, чтобы атаковать — и достаточно далеко, чтобы того же не смогла она. В этом сейчас было преимущество Георгия. В длине копья против длины меча. — Видимо, твой Мастер достаточно силён, раз рискнул призвать Берсеркера. — Ты надоел мне. Хочешь, чтобы я тебя придушила? Она стояла шагах в пятнадцати от Георгия, снисходительно взирая на, по меркам её светлой сути, прекрасного воина. Рыцарь, воплощение света и благочестия. Быть может, он был бы более привлекателен, облачись в чёрное. Может, могло бы быть иначе. Увы. Его цели были чётко обозначены самим Лансером. И вера его была слишком сильна. Его слепя вера. — Будь осторожна, — всё же не удержался рыцарь от мягкого предостережения. — Победа ведет к поражению. — Да что ты можешь об этом знать?! Её выводил из себя этот Героический Дух. И не потому, что, по сути, являлся её противоположностью. Не он был первым встреченным ею Слугой на этой Войне. И её уже начинало тошнить от сплошных защитников справедливости вокруг. Слепые восторженные идиоты. Им мало было их жизни, чтобы понять ложность их идеалов. Мало будет и второй. Да, она сама желала отмщения. Но не для Франции. Для себя. Она завоюет эту страну, все будут ей рукоплескать. А затем Жанна сделает с ними то же, что они сделали с ней. С каждым. Глядя всем им в глаза. Вот она, высшая справедливость. Ей обещал исполнение желания её Мастер. Но, обладая такими силами, что были у неё сейчас, она добьётся этого и без него. — Победи меня и узнаешь ответ. С издёвкой отсалютовав ему оружием, Жанна поудобнее перехватила рукоять меча. Да, она могла бы уничтожить его, нисколь не напрягаясь самостоятельно, благодаря своей связи с Граалем, с его сердцем, чёрной кровью, что текла и в её жилах. Марта, Ланселот, Геракл — все эти герои, все эти Берсеркеры смогут уничтожить Георгия в одну секунду. Как и она сама. И она должна это совершить одна. Тем слаще будет победа. И тем вкуснее ЕЁ боль. Призвав свое копье, пропитанное ядовитой кровью змея, Георгий встал в стойку. Он будет сопротивляться. Не сильно. Он надеялся, что потеряв поводок, пёс отыщет верный путь. С падением Ланселота его клетка безумия раскололась. Ведь так? Однако Жанна не спешила атаковать. Да, хотела, уже сделала было к нему шаг, но застыла на месте. Вздрогнула, словно бы очнувшись от кошмарного сна, а рука её поползла вниз… словно бы хотела опустить меч. Словно бы та, белая дева, вернула себе контроль над телом. Но увы. Вот Драконья Ведьма, мерзко расхохотавшись, выпрямилась, держа своё оружие прямо перед собой. Исчезло то сопротивление, что сдерживало её, те невидимые путы, что тянулись из её всё ещё не тронутой тьмою души. Свет вновь превратился в сумерки. — Не стоит так напрягаться, никчёмная Святая Дева, — ухмылка исказила черты лица Берсеркер, превратив его в маску торжествующего безумия. — Ты всё равно не сможешь ничего мне сделать. Поразмыслив, Георгий отвёл правую руку в сторону, призывая Аскалон. С мечом и копьём он выглядел внушительнее. Это явно заставит ведьму воспринимать его всерьёз. На то время, что ему необходимо. — Ах, так? — на мгновение жёлтые глаза прищурились. — Что ж, у меня тоже есть кое-что. Казалось, ничего не произошло. Драконья Ведьма даже не двинулась с места, не шелохнулась. И только внимательный взгляд Слуги мог уловить едва заметное движение её пальцев. Словно бы она огладила рубин на рукояти меча. И в тот же момент чёрное лезвие объяло пламя. Яростное, бушующее… моментально наполнившее воздух жутким смрадом. Вонью горелого мяса. — Это пламя создало меня, — улыбнулась Жанна своему противнику. — Пламя, что стало погибелью для той девчонки и колыбелью для меня. И теперь весь ад услышит в твоём крике всю радость, горечь и безысходность моего рождения!!! И, не сказав более ни слова, Берсеркер ринулась в атаку. — Вот только не породит ли это чрево мёртвый плод? Отойдя назад, Лансер, пользуясь длиной копья, сделал резкий укол в рукоять, как раз в центр рубина, отводя удар легко, словно играясь. И тут копьё обвила чёрная ткань. Такая тёмная, что он бы и не заметил её — сейчас она сливалась с окружающим их мраком. Но вот только это было не единственным её свойством. Далеко не единственным. Миг — и она вспузырилась, словно бы кожа, на которой появлялись жуткие волдыри от ожогов. Всё больше и больше, шире и шире разрастались они, никак не лопаясь, хотя, казалось, что им больше некуда надуваться. А потом был резкий рывок. Ветер, поднявшийся от трепета ткани, взметнул волосы Лансера, на мгновение перекрывая тому обзор. А по древку копья поползли алые трещины, из которых, пусть пока и по капле, но всё же начала сочиться чёрная жижа. Копьё было проклято. Проклято той же энергией, что отравляла тело самой Жанны. Той, что сейчас стояла и насмехалась над ним, сжимая в руках… Древко штандарта. Похожий Георгий видел, даже держал в руках. Но, как и сама дева, он был тёмным. Искажённое дерево, словно тысячи сморщенных ветвей, слившихся в единое целое и тянущихся вверх в надежде вознестись. И чёрный стяг, дьявольское знамя с расправившим крылья алым драконом. Ткань, которая искажала природу всего, к чему прикасалась. — Настолько неуверенна в себе и силах Мастера, что сразу же выкладываешь козыри? Небрежно отбросив копье, Лансер сосредоточился на навыках мечника. Нет, Баярдом он рисковать точно не станет. Не подведёт под удар верного друга. Если не удастся спасти белый свет, пусть хоть тьма поглотит только его. — Просто желаю разделаться с тобой как можно быстрее. Показать тебе, что ты сражаешься за ложные идеалы. В который раз уже, Георгий! Обменявшись с ним серией быстрых ударов, Берсеркер отпрыгнула на другую сторону мостовой, пытаясь обдумать тактику. Ярость, безумие и желание крови застилали ей глаза, но в то же время простого убийства было недостаточно. Превзойти его — вот что она хотела. Чтобы он был повержен по всем фронтам. Она уже лишила его копья — осквернённое оружие святой в руки более не пожелает взять. Оставалось три пункта. Лишить его меча. Веры. И головы. Высоко подпрыгнув вверх, она приземлилась у него за спиной, выставляя руку с мечом вперёд, метя в шею. Взрытая от движений Героических Духов земля, казалось, протяжно стонала; в воздухе, пыльном настолько, что его можно было резать ножом, летали осколки камней. Один из таких глубоко пропорол Берсеркер щёку. Тёплая кровь брызнула на мостовую, обагряя раны земли алым. И всё же была своя эстетика даже в этой ужасной битве. Хаос, в котором сражались друг против друг свет и тьма. Дикий, страстный танец белого и чёрного. Лязг металла, запахи крови и пота. И раскинувший над ними свои чёрные крылья ангел смерти. Выжидающий, кто же на сей раз достанется ему. Один? Одна? Или же оба этих безумца? Перейдя в призрачную форму, Георгий спешно отдалился от Жанны, появляясь на противоположной стороне дороги. Не время показывать всё, что он может. Ему нужна абсолютная и бесконтрольная ярость, чтобы даже Мастер её был сметен этой волной. И тогда он победит. — Трус! Сжав зубы в бессильной злобе, Берсеркер, метнувшись к нему, атаковала серией быстрых ударов, одновременно прокручивая в руках меч и штандарт. Стремясь запутать, поразить хоть чем-то. Но, несмотря на то, что в открытый бой Георгий с нею не вступал, он всё же как-то умудрялся парировать её удары. Жанна не понимала, как это возможно: проклятый штандарт, её Тёмная Героиня, удары, каждый из которых мог стать мгновенно-смертельным. И они были отражены. Все… почти все. Её рана — царапина! — затянулась. И в этот же миг острие её меча разрезало ему шею. Удар пришёлся точно в сочленение доспеха. Раздалось противное мерзкое чавканье — и новый кровавый дождь напоил многострадальную землю. Победа. Почти что победа. Близко. Ближе, чем когда-либо. Полоснув Тёмной Героиней по его запястью, перерезая сухожилия, Жанна отпрыгнула назад, перекатившись и в прыжке поднявшись на ноги. Да, это не было ударом штандарта — иначе бы от раны Лансер не оправился. Но у неё будет пара секунд. И их ей с лихвой хватит. Подняв штандарт высоко над головой, держа его за древко, девушка безумно расхохоталась. Вот он, её шанс! То, что принесёт победу ей и погибель ему! Её Небесный Фантазм! — Рёв Ненависти: Кричи Громко, О… Далее одновременно произошло три вещи. Три неожиданных для всех участников этой битвы вещи. Штандарт выпал из разом ослабевших рук; в том месте, где он упал, земля тут же покрылась зловонной чёрной жижей. Завизжала от боли Жанна, вынужденная терпеть на себе силу приказа сразу двух Командных Заклинаний. Её Мастер шёл почти что ва-банк, повелевая Слуге защититься. Уйти от атаки. И, быть может, только это и спасло её от мгновенной смерти. Вот только удар ей нанёс отнюдь не Лансер. А на Георгия смотрели фиалковые глаза. Спокойные и чистые, как озёрная гладь в тихий солнечный день. Глаза Жанны, не Драконьей Ведьмы, но Орлеанской Девы. Мягкие губы растянулись в слабой улыбке, а по белоснежной щеке скатилась одинокая слезинка. Слезинка, разбившаяся о рукоять меча, Тёмной Героини, острие которого было погружено в тело Слуги. В нескольких миллиметрах от её сердца. Время замерло. Медленно выдохнув, Георгий не отрывал неверящего взгляда от той, что была сейчас перед ним. Ей удалось перехватить контроль. И она решила убить себя, дабы только та тёмная тварь не навредил ему. Она ведь не знала о том, что он задумал… Но легче от этого не становилось. Его беля лилия… — Жанна… Зачем? Все шло по плану… Ответом ему было лишь слабое покачивание головы девушки. Да, конечно, знать о его планах Жанна не могла. Но знала о том, как действует Небесный Фантазм Берсеркер. Противоположность ей, её тёмная сторона — и штандарт такой же. Концентрация её гнева и ярости в вихри магического огня, энергии, выжигающей всё на своём пути. И от него существовала лишь одна защита. Как тогда, в Орлеане. Вечное Сияние. Увы, Георгий им не владел. — Я не могла иначе… — прервавшись, девушка пошатнулась, падая на колени. Энергия покидала её тело вместе с кровью, рана, нанесённая тёмным мечом, был слишком сильна, дабы регенерировать её обычным для Слуг способом. Даже маны от Мастера не хватало. Пока ещё Мастера. Сейчас выбора у него не было. Жанна понимала это, хорошо понимала. Либо он будет бездействовать и позволит ей погибнуть, либо отдаст приказ Берсеркер исцелиться. Потратив при этом своё последнее, третье Командное Заклинание, рассчитывая на то, что ярость её альтер-эго будет направлена на Георгия, а у него будет шанс договориться. Да, рискованно. Но у него нет выхода. Какой бы ни был у Георгия план, сейчас самое время было претворить его в жизнь. И сработало. Дэвид — злой как легион демонов, — принял единственно возможное в такой ситуации решение. «Берсеркер, приказываю Командным Заклинанием — исцелись и убей этого рыцаря!!!» Подойдя вплотную, Георгий мягко коснулся её лица, вглядываясь в фиалковые глаза. Как бы он ни желал, но сейчас действовать было попросту опасно. Он должен дождаться, пока янтарные глаза ведьмы вновь глянут на него зло и триумфально. И он на пике её победы вновь покажет миру, что свет не слабее темноты. — Уходи… умоляю… Ей становилось всё труднее и труднее говорить. Труднее оставаться собой. Командное Заклинание действовало, как бы Жанна ни желала обратного. Но, собрав все силы, что остались у неё, она всё же на миг прижала ладонь к щеке Георгия. Он дал ей надежду. Надежду на спасение. Может, они вновь встретятся… там, где нет боли… там, где только любовь и справедливость… там, где они могут… Увы. Время её вышло. Георгий усмехнулся. Стиснув при этом зубы до боли. Он, всегда спокойный и рассудительный, и не знал, что так вот легко может потерять над собой контроль. — Ты уже сдалась, ведьма? — Ни за что. — Тогда борись, — карие глаза гневно сверкнули. — Со всей своей силы. — Ты сам этого хотел. Резко уйдя вправо, Жанна перехватила меч поудобнее, дабы руки не скользили по измазанной в крови рукояти. Здоровье её полностью восстановилось, как и мана. Сейчас она была на пике сил. И все их Берсеркер вложила в страшный рубящий удар. Она могла использовать Фантазм. Но не стала. Сейчас это было ещё принципиальнее, чем в самом начале сражения. Месть. Месть той твари, что вздумала пролить её кровь. Что ж. Святая Дева Жанна заплатит за ошибку. Она заставит её умыться кровью того, кого та из последних сил защищала. Один удар. Удар, от которого невозможно уклониться. Тот, что разрубит Лансера от левого плеча до правого бока, пройдя через сердце. Тот, после которого он не выживет. Мягко улыбнувшись — что так контрастировало с маской ярости на лице Драконьей Ведьмы, — Лансер отбросил меч в сторону, дожидаясь, пока она приблизится к нему на необходимое расстояние. Оставалось шага четыре, когда он шагнул вперёд и, поднырнув под занесённый меч, нанёс свой решающий удар. Её оружие, что должно было нанести смертельный удар, лишь скользнуло по руке мужчины, приведя тем самым Берсеркер в неистовство. Да, меч прошёл через доспех как нож через масло, да, он срезал с руки мужчины длинный кусок плоти. Его кровь — алая, будто бы источающая какой-то мерный, успокаивающий свет, — хлынула на землю. И, в отличии от крови самой Драконьей Ведьмы, что скапливалась в выбоинах тёмными лужами, кровь Георгия земля в себя впитала сразу же, словно бы живительные капли дождя после засухи. Да, она его ранила. Но это было ничто. Ничто по сравнению с ударом, нанесённым ей. — Ты… Не в силах поверить, что такое вообще возможно, Берсеркер перевела взгляд на грудь. Нет, нет, она ведь видела, что в руках святого не было оружия! Никакого. Однако это не отменяло того, что из её груди сейчас торчала инкрустированная топазами золотая рукоять кинжала. — Ты мертва, ведьма, — вновь этот голос, полный не торжества победы, но спокойствия. — И могила твоя — не пламя очищения. «Но как? Откуда? Почему?» Все эти вопросы, на которые ответа она не находила, как ни старалась, крутились в голове Берсеркер, сменяя друг друга, словно бы кадры какого-нибудь современного клипа. Она не могла поверить, что такое в принципе может случиться. Что существует оружие, способное ранить её именно таким образом. Ни одной капли крови — не чета прошлому разу — на сей раз не покинуло её тела. Повреждения были более серьёзными, как бы странно сейчас это ни звучало. Фатальными. Её покидала энергия. Та самая энергия тьмы, безумия, благодаря которой вообще было возможно призвать её тёмную сторону. Но это было не так страшно… нет, не подходящее определение. Драконья Ведьма не боялась. Ей просто было до боли обидно. День всегда заканчивается ночью, это факт. Но и на смену ночи ведь всегда приходит рассвет. Сначала исчезла чёрная броня, сменившись простой белой рубахой с длинными рукавами и изодранным подолом. Волосы — не серебристо-белые, не снежные, а бело-бесцветные, мерзкие, — удлинились, сплетаясь меж собой в косу, которую, казалось, позолотили солнечные лучи. Коротко выдохнув, девушка, что была теперь перед ним, упала на колени, прикрывая глаза. Словно бы решила отдохнуть, немного подремать. И на прекрасном лице её вновь воцарились то умиротворённое спокойствие и безмятежность, которые так часто видел Георгий в Халдее. Она была прекрасна. Не считая рукояти кинжала, что всё ещё был внутри неё. Придерживая Жанну — его Жанну, свет Орлеана, — за плечо, Георгий осторожно извлёк Рул Брейкер из её груди и, пронаблюдав за тем, как закрывается рана, поднял девушку на руки. Да, похоже, теперь он в вечном долгу перед Медузой за предусмотрительность. Если бы она не подобрала кинжал, что принадлежал когда-то самой Медее, в Висячих Садах, неизвестно, чем бы вообще обернулась эта битва. — Идём домой, Жанна. Она боялась даже вдохнуть. Боялась открыть глаза, произнести хоть что-то. Даже дать ему понять, что она жива, не могла. Всё тело Жанны — Орлеанской Девы, а не чудовища, что желал видеть в ней тот, кто называл себя её верным союзником, — сковал парализующий ледяной страх. Даже хуже, чем тогда, когда она горела в Руане. Много, много хуже. Тогда девушка знала, что отправляется к Господу. Туда, где не будет больше боли и страданий. Он не рисковала оказаться узницей в собственном теле, как это было с нею до этой минуты. Запертой, обладающей сознанием — но никак не могущей повлиять на происходящее. Лишь вынужденной наблюдать за тем, как капля за каплей отравляет её кровь чёрная жижа, как вонзаются в мозг раскалённые добела иглы безумия. Как её же собственные руки наносят увечья тому, кто дорог ей больше жизни. Это было невыносимо. Гораздо хуже смерти. И сейчас Жанна очень сильно жалела Генри. Сострадание, которое она и так испытывала к молодому доктору, теперь утроилось. Она не только сочувствовала ему. Но и понимала, разделяла его боль. Впрочем, его-то сейчас здесь не было. Но был тот, руку которого фактически разрубил меч Берсеркер. — Георгий… Новый страх — Жанна уже думала, что сильнее быть не может, — словно бы электрический разряд прошёл по её телу, заставляя девушку вздрогнуть от боли. В нос ударил медный запах крови, такой сильный, что заслонил собою всё. И, поморщившись — ощущения и сейчас были отнюдь не из приятных, — Орлеанская Дева открыла глаза. Невероятно чистые и светлые глаза ясного фиалкового цвета. Поднявшись на ноги, Георгий возвёл глаза к небесам, где белел, спускаясь к ним точно по одной ему видимой лестнице, белоснежный конь — Баярд. Его верный друг. — Скоро мы будем дома. — Я… Вопросов было много и они сейчас казались ей равны по важности. Как он нашёл её, почему решил спасти, откуда вообще взялся этот кинжал. Жанна не знала, с чего начать, а потому лишь только и могла, что бестолково хлопать глазами, оглядываясь по сторонам. Мысли мешались одна с другой, не давая девушке трезво воспринимать окружающую реальность. Словно бы калейдоскоп, в котором при показе каждой новой картинки предыдущая стиралась из памяти. Но тут взгляд её упал на руку Лансера и блондинка вскрикнул от неожиданности. От страшной раны, снёсшей ему мясо с конечности, не осталось и следа! Баярд, опустившись на землю, дабы его хозяину было проще сесть с ношей в руках, воспарил вверх, словно бы подхваченный воздушными потоками, неся их на север. Георгий мягко улыбнулся, чуть плотнее прижав к себе драгоценную ношу. — Нас ждут друзья. Вздохнув, Жанна склонила голову на грудь мужчины, который уже принял свой обычный, не боевой вид — не прижимать же хрупкую девушку к металлическому доспеху. И попыталась расслабиться, хоть на какое-то время ни о чём не думать. Ведь время для расспросов будет… наверное. Увы. Она была слишком взбудоражена произошедшим. — Как ты нашёл меня, mon ami*? — Ты сама меня нашла. Вернее, она. — Я хотела ей помешать. Но моих сил было мало. Ужасное ощущение, знаешь. Когда ты не принадлежишь себе… Je ne sais quois**. Покачав головой, девушка осторожно огляделась, в мыслях пытаясь подобрать нужные слова для дальнейшего разговора. И в восхищении застыла, едва только увидела открывшийся сверху вид. Далёкие городские улицы, слившиеся с высоты в реки света, бархатная тёмно-синяя спокойная гладь ночного неба. И рассыпанные по нему то тут, то там огоньки звёзд, сверкающих так успокаивающе, так умиротворяюще. А молодой месяц, вышедший из-за небольшого облака, озарил небосвод приятным бледно-золотым сиянием. Не ослепляюще-ярким, как-то было с солнцем, а нежным и мягким. Как руки того, кто держал её. — Я рада нашей встрече, mon ami. Но красивее всего, безмятежнее и спокойнее сейчас был взгляд тёплых карих глаз Георгия. Нежный и мягкий. И пусть ветер, что обдувал сейчас их, был пронизывающе-холодным, с каждой минутой отнюдь не становясь теплее, Жанне было тепло. И уютно. Хотелось вечно вот так парить, любуясь огоньками нежности в глазах мужчины. И пусть не кончается эта ночь. — Без неё, Жанна, эта жизнь была бы невыносима. *** — Как там было у Сапгира? «Принцесса была прекрасная, погода была ужасная». Как раз в тему. И действительно — этим утром природа была на редкость чем-то недовольна. Небо хмурилось с самого утра, часов с пяти, как сказала Медуза, которая в эту ночь несла дозор у замка. Сейчас же было десять часов и погода ничуть не улучшилась. Дышать было нечем — казалось, что вместо воздуха теперь была какая-то разгорячённая субстанция. И пыльная к тому же: Квентин после того, как дошёл до гаража, минут пять ругался да прочищал нос. Не было даже легчайшего ветерка, воздух застыл до такой степени, что его уже можно было резать ножом. По крайней мере, так утверждал Жанна, которая едва ли не клялась, что видит, как пылинки в статичном прозрачном — нет, полупрозрачном — пространстве соединяются между собой. И не было причин ей не верить. Даже если бы Орлеанская Дева не обладал зрением Слуги. И улучшений в погоде явно не предвиделось. Более того, к вечеру ситуация явно должна была ухудшиться, судя по наползающим с запада багрово-чёрным тучам. Медленно, но неотвратимо укрывали они всё небо, словно бы тень какого-то хтонического существа. Расползаясь, поглощая… пожирая. И сейчас Сильфия искренне радовалась тому, что ей, в отличии от матери и Лео, сегодня не надо было в город ни по каким делам. Правда, было и другое сравнение для этих туч. То, которое, видимо, виделось не одной ей, судя по тому, как запинались домочадцы, едва стоило заговорить о погоде. То, что теперь уже каждый день являлось ей во снах. И то, о чём блондинка запретила себе даже думать. Нельзя. Нельзя поддаваться панике. Но никто не говорил, что ей не было страшно. Впрочем, отец был прав: рутина хорошо отвлекала от неприятных мыслей. И помогала расслабиться… хотя бы на время. Да и погоде сейчас было их не достать и отдых не испортить. Великое изобретение человечества — кондиционер. А там, может, к вечеру мама вернётся и вместе с Сэллой и Лиз вновь смогут нормализовать климат хотя бы вокруг замка. Сильфия верила в это. Несмотря на то, что с каждым днём манипуляции с погодой становились для её матери всё сложнее. Она продолжала верить. Она должна была верить. Сейчас она сидела на застеклённой веранде, перебирая пришедшие ответы из университетов — почему-то в век технологий все деканы, как один, решили, что писать от руки будет всё же удобнее. И посему у Сильфии — как и у других студентов, скопилась уже внушительная пачка писем, которая всё пополнялась и пополнялась. Правда, это занятие не особенно увлекало девушку: гораздо интереснее было наблюдать за тем же Георгием, собирающим уже пятый по счёту букет. Сильфия умильно улыбнулась, даже немного позавидовав в этот момент Жанне. Ну, и подумав о том, что такими темпами вазы в замке закончатся очень и очень скоро. Веранда пожалуй, по создаваемому ощущению уюта и умиротворения могла бы соперничать с комнатой отдыха. Разница была лишь в занимаемом пространстве: тут оно было в разы меньше. Но от этого менее приятно находиться здесь не было. Стены, выкрашенные фисташковой краской, удачно гармонировали с деревянными светло-коричневыми оконными рамами и белым потолком. Пол был выложен плиткой с геометрическим рисунком в фисташково-бело-вишнёво-голубых тонах, а окна занавешены нежно-голубым тюлем. С потолка то тут, то там свисали белоснежные ажурные декоративные фонари, вечером заливающие пространство мерным сиянием; несколько таких же стояли на полу у окон. По углам комнаты в белоснежных высоких горшках вольготно распускались большие фикусы, а по левую сторону от двери стоял высокий деревянный круглый столик из тёмно-коричневого дерева и по бокам от него — два серовато-белых кресла с кремово-коричневыми и вишнёвыми маленькими подушками. На столе в дутой хрустальной вазе стоял букет алых роз — видимо, в комнате Жанны они уже не поместились. А с потолка прямо напротив кресла свисала белоснежная клетка для птиц тончайшей работы, в которой радостно щебетали две канарейки. В высшей степени уютное место. Ещё одна тихая гавань. Здесь, на веранде, Сильфию даже разбор почты не раздражал так, как если бы она находилась в любой другой комнате. Сейчас бы ещё кофе… но Генри, отправившийся за ним уже минут пятнадцать назад, видимо, решил сходить за свежим в магазин. Ну, или, судя по ароматам, проникающим даже на веранду, побаловать и себя, и её свежайшей выпечкой от Горацио. Мягко улыбнувшись своим мыслям, Сильфия отложила на стол ещё одно письмо из стопки, лежащей у неё на коленях, и поправила белый изящный кружевной браслет с брошью из золота и жемчуга, от которого к указательному пальцу тянулась тонкая золотая цепочка, венчающаяся кольцом с перламутрово-белой жемчужиной в ажурной золотой оправе: подарок Генри по случаю получения ответов из колледжей. Кроме браслета и кулона, более украшений на девушке не было — даже серебристо-белые локоны были распущены, свободно стекая по плечам и спине. А из одежды ею было выбрано длинное лиловое платье с открытыми плечами и пышными воланами на груди: лёгкое, мягкое и изящное. Георгий за завтраком даже назвал Сильфию тургеневской барышней, с чем все остальные присутствующие с жаром согласились. И девушка была очень благодарна им. За поддержку, за умение обернуть в приятное русло даже такую тяжёлую ситуацию. Ведь всем было известно, почему был выбран такой фасон. Длинный. До пят. Скрывающий ноги. Фыркнув, Сильфия помотала головой и, отбросив упавшие на грудь локоны за спину, нервным движением вскрыла очередной конверт. Право, если продолжать мыслить в таком ключе, недалеко и до антидепрессантов. А там и до психушки. Ну, это в крайнем случае. Резюмировав ситуацию, девушка сосредоточилась на письме, написанном до того каллиграфическим почерком, что в этом тот, кто писал его, мог бы посоперничать с её матерью. И, чем дольше Сильфия вчитывалась, тем больше приподнимались в изумлении её брови и округлялись губы. Она даже на пару минут отложила его и, ущипнув себя за плечо, затем перечитала ещё раз. Да нет, ей не показалось. Вот же, чёрным по белому, печать университет, её имя на письме. Но она не ожидала этого. Совсем не ожидала. — Ого… От приоткрывшейся двери послышалось громкое пыхтение, сопровождавшее появление Генри с подносом в руках. Горацио снабдил молодого господина кофейником. А так же горой шоколада и большим шоколадным тортом с украшениями из кремовых трубочек. Просто рай для сладкоежек. Праздник живота. — Что-то интересное? — Ага. Очень интересное и очень неожиданное. Сдвинув рукой письма и вазу ближе к краю стола, Сильфия, взяв поднос из рук мужа, поставила его на освободившееся место, и, дождавшись, пока Генри сядет в кресло, мягко ему улыбнулась. Наверное, сейчас, если бы могла, она бы запрыгала от счастья. Впрочем, даже в таком состоянии, что было, она вцепилась рукой в подлокотник кресла — боялась взлететь от охватившей её эйфории. Немногим так везло с местом учёбы, как ей. Очень немногим. А уж как рады будут мама с папой… — Сегодня пришли ответы из основной части институтов, куда я отправляла документы, — отломив кусочек от плитки шоколада, Сильфия довольно зажмурилась. — Имперский колледж Лондона, Гарвард, Дартмут, Принстон, Йельский университет… Присвистнув, Генри взял нож, нарезая торт на куски. Жаль, что Чедомира и Сайобхан нет дома — этот кулинарный шедевр они бы точно оценили. — Впечатляющий список. Не заметив, как умяла пять долек шоколада, Сильфия кивнула, промокнув уголки губ салфеткой. Да, учёба в одном из университетов Лиги плюща — то, о чём, наверняка, мечтает каждый из выпускников школ. Маргери так уж точно, как пить дать. Качество образования, лучшие профессора, прекрасное отношение к студентам. Но вот то приглашение, которое она открыла перед тем, как пришёл Генри… всё равно как если бы её зачислили в Хогвартс. — А вот это я развернула только что, — протянув бумагу с тиснением учебного заведения мужу, девушка чуть откинулась на спинку кресла. — Известия из Массачусетского технологического института. Да, она полностью разделяла изумление, отразившееся на лице супруга. В первые минуты и она реагировала точно так же. Честно, Сильфия и не надеялась ни на что, посылая туда результаты своих экзаменов. Частный исследовательский ВУЗ, специализирующийся на медицине, точных науках и технологиях, лидер в списках самых престижных учебных заведений. Большая часть научных открытий принадлежала выпускникам именно этого ВУЗа. Восемьдесят Нобелевских лауреатов, причём многие из них остались в качестве преподавателей, самая современная научная база, прекрасный учебный план, стипендии и поощрения для старательных студентов. Выпускников МТИ не то что ждали самые престижные рабочие места — за них шла жесточайшая конкуренция. Ибо если уж студент считался туда зачисленным, то выходил отличным специалистом. И никак иначе. Пробежавшись взглядом по письму, Генри улыбнулся с немалой долей гордости за супругу. Он читал про этот университет. Видимо, обучаться в нём было всё равно что получить превосходное образование в его времена — не каждому доступно, очень и очень престижно и давало гарантию востребованности в будущем для выпускников сего учебного заведения. Что ж, это прекрасно. И достойно его цветочка. — Я так понимаю, что выбор сделан? Разлив по чашкам кофе, Сильфия прикусила губу, старательно изображая задумчивость. А на деле — собираясь с мыслями. Пока о поступлении думать было… рановато. Но об этом говорить вовсе не нужно. — В принципе — да. Если, конечно, мне не придёт письмо из Хогвартса. Вспомнив тот день, когда к ним прилетел фамилиар от Сильфи — тогда ещё совсем малышки, — Генри ностальгически улыбнулся. Тогда ведь они тоже вспоминали про эту школу магии. — Если ты получишь письмо из Хогвартса, то только приглашение в качестве преподавателя. Канрейки, перепрыгивающие с жёрдочки на жёрдочку в клетке, в один голос чирикнули, точно соглашаясь с мнением Генри. В ответ на это Сильфия деланно фыркнула, отпивая кофе. — Я, может, в квиддич поиграть хотела. Может, у меня талант ловца нераскрытый. А ты — преподаватель. — Ну, в квиддич я тебя отпущу играть только так, как играют в Колдовстворце, — сурово нахмурился Джекилл. — На самом большом дереве. Чтобы точно не свалилась. Рассмеявшись, Сильфия вынула из вазы одну розу и ласково коснулась бутоном носа супруга. О да, сколько раз уже они обсуждали вопросы, касающиеся безопасности учеников в Хогвартсе. И всегда выходило, что с таким-то её уровнем домашнее обучение всяко лучше. Менее травматично уж точно. — Я вообще-то равновесие хорошо держу. — А летать пробовала? — Ага, — с готовностью кивнул блондинка. — Вчера вот. На Пегасе. Она не лгала — целый час они с Райдер провели в небе, наслаждаясь ощущением полёта. И это было совсем не как тогда, когда они летели в Сады или покидали их. Спокойствие и уверенность царили вчерашним вечером. Сильфия расслабилась, наслаждаясь мелькающими перед глазами звёздами, небесной гладью королевского синего цвета, свистом воздуха, рассекаемого могучими крыльями легендарного животного. В небе, когда твои волосы серебрит лунный свет, а кожу ласкает ветер, так легко забыться, думать лишь об упоительном ощущении полёта, недоступного обычным смертным. Какая-то часть её души была даже против того, чтобы возвращаться. До того момента, как перед мысленным взором Сильфии не предстали изумрудно-зелёные глаза супруга. К нему бы, кажется, она возжелала вернуться даже из рая. — А это самой управлять метлой. Да ещё на скорости. Поёжившись от такой перспективы, Генри отпил кофе. Да, в мире, созданном Джоан Роулинг, было очень и очень много хорошего. Но квиддич бы доктор к этому не отнёс. — Гарри же смог в одиннадцать лет. Чем я хуже? Девушка явно что-то ещё хотела сказать в свою защиту, так как нахмурилась, придумывая аргумент. Однако пропиликавший в это мгновение телефон заставил её изменить планы. Взяв гаджет со стола, Сильфия коснулась пальцем экрана, открывая пришедшее сообщение. И в тот же момент искренняя радостная улыбка осветила её лицо. — Это Маргери. Ей тоже пришли письма. Никак не может выбрать между Гарвардом, Йелем и Принстоном. Вновь порадовавшись — на сей раз за лучшую подругу супруги, у которой тоже вырисовывались отличные перспективы на будущее, — Генри довольно улыбнулся. Не отвлекаясь от набора текста, девушка усмехнулась. — Это, конечно, важно, милый, но не настолько же. В принципе, понимаю её замешательство — она бредила поступлением в университет Лиги плюща. А тут сразу три. — Кем она хочет быть? — Если ты о профессии, то писательницей, — вернув телефон на место, блондинка посмотрела на чашку с кофе, и, отставив её, вновь вернулась к конвертам. И причиной того было не то, что кофе слишком горячий или невкусный. Нет. Всё было идеально. Как и всегда. Кроме одного. Сильфия не планировала уточнять, о чём говорит Генри: это было и так понятно, да и вышло само собой. Просто… буквально за пару дней до этого они с Маргери говорили об этом же. О дальнейшем жизненном пути. И тогда подруга призналась Сильфии, что по-хорошему ей завидует. Больше всего на свете ей хотелось бы выйти замуж и создать большую семью. Она, Антарес и их дети. Путешествовать вместе с ними, всем вместе проводить время, устраивать пикники, выезжать на рыбалку. Простые человеческие радости. Конечно, Сильфия поддержала её — невозможно было иначе. Даже если бы они были незнакомы, увидев, каким восторгом горят глаза Маргери, каждый бы поступил так же. Она нашла своего человека, своего любимого мужчину. И была готова быть с ним вместе всегда. Быть семьёй. Тем более, что в то время, в которое они сейчас жили, совмещать семейную жизнь и учёбу или карьеру не составляло практически никакого труда. Прекрасным примером тому была Дельфиниум. Но — вот ирония! — Маргери считала именно Сильфию и Генри идеалом супружеской пары. Мечтала, что у неё будет не «как в кино», а «как у вас с Генри». А вот этого Сильфия подруге уж точно бы не желала. Лишь по одной причине. Нет, своим браком он была довольна так, как это вообще возможно. Муж ей достался прекрасный — нежный, добрый, заботливый, понимающий… Продолжать можно было до бесконечности. И, если бы Маргери сказала об этом хотя бы две недели назад, Сильфия бы искренне пожелала ей точно такого же счастья как и у неё. Даже несмотря на Войну. Но не сейчас. Сейчас она не могла. И причина была отнюдь не в её супруге. Дело было в самой Сильфии. Не прошла бесследно потеря возможности ходить. Не прошла, как бы Сильфия ни пыталась показать обратное. И не только юбки в пол были изменением, которое косвенно тому свидетельствовало. Не только ощущение полной беспомощности. Было и кое-что ещё. И, в свете последних событий, может, куда как более страшное, чем всё остальное. С того дня интимных отношений между ней и Генри не было. Но не только их — даже поцелуев. Она просто не могла, словно бы её парализовывало, когда муж к ней прикасался. И ведь Сильфия знала, что её увечье не помеха сексу, даже читала в интернете истории таких же, как она, женщин, что столкнулись с подобной бедой с ногами. Но это не помогло. Она не смогла себя пересилить. Не в этом плане. Иррациональное, мерзкое чувство прочно поселилось в ней. Чувство отвращения к себе, к своему телу. Стоило ей только вспомнить о том, как было раньше, стоило Генри протянуть к ней руку — и она готова была забиться в угол и рыдать, лишь бы вновь не испытывать этого. Лишь бы он не видел её увечий. Лишь бы не сравнивал с той Сильфией, что была до этого. Глупо, но желание быть для Генри идеальной, сохранившееся ещё с детства, обернулось теперь… вот так. И Сильфия не могла справиться с этим, как бы ни старалась. Как и не могла сказать супругу о том, что её гнетёт. Пыталась — но всякий раз слова замирали на устах. И то, что было после этого, было в миллионы раз больнее. Ведь всякий раз, когда она испуганно отшатывалась в ответ на его ласки, в изумрудно-зелёных глазах Генри вспыхивала боль. Он не настаивал, не злился — просто понимающе кивал и на пару мгновений отворачивался, чтобы вернуться к ней уже с улыбкой на лице. И в такие моменты Сильфия проклинала себя. О, она бы всё, всё на свете отдала, чтобы сказать ему о том, что в действительности её гнетёт. Чтобы её любимый не терзал себя, не мнил причиной всего этого. Но не могла. И из-за этого было в миллионы раз хуже. И ей, и ему. Было ясно, как день, что именно себя Генри в этом винит. И себя ненавидит, хоть и нет на то оснований. Для неё нет, но он-то об этом не знает. Ведь поглощение второй души и потеря возможности ходить так фатально совпали с тем, что Генри пришлось выпустить Хайда. С тем, что Сильфии пришлось это увидеть. А ведь он говорил ей, что это — то, чего он боится больше всего на свете. Сильфия понимала, каково ему. И желала — искреннее, больше всего на свете! — избавить любимого от этих страданий. Но не могла. Не могла. И это разрывало её сердце на части. Каждую минуту, каждую секунду она казнила себя за это. Да только что с того толку? — Сильфи, ты ещё здесь? — А? Да-да, здесь. Мысленно обругав себя за то, что в своих терзаниях, похоже, задержалась, Сильфия, вновь надевая на лицо дежурную мягкую улыбку, повернулась к супругу. Интересно, долго ли она провела в мыслях? По крайней мере, если судить по моральной усталости, то часа два. Весело улыбнувшись супруге, Генри отбросил пряди со лба. — Я спросил о том, какое же направление она выберет, дабы достичь цели? Вспоминая, что на этот счёт говорила Маргери, Сильфия вновь поднесла к губам чашку. И с облегчением выдохнула — напиток не успел остыть, а, значит, отсутствовала она в реальности не так уж и долго. — Литература и искусство. Кроме этого, если она выберет Принстон, там будут семинары по писательскому мастерству. — Хороший вариант, — кивнул молодой мужчина, про себя подумав о том, что почти угадал. Он выбирал между Принстоном и Йелем, но поставил на Йель. Кивнув, Сильфия перевела взгляд на канареек. Не вовремя. Ибо оба они — это был парочка — сидели на одной жёрдочке, и самочка так мило прижималась к самцу… «Да что же это такое?!» Чувствуя, как её щёки вновь покрываются румянцем — не смущения, стыда! — блондинка едва ли не уткнулась в кружку. Кажется, сама вселенная была против неё. Георгий с Жанной, Ним, без умолку трещавшая с подругой по телефону о какой-то романтической книжке, теперь вот птицы… Невозможно просто. Но, быть может, это был знак?.. До слуха девушки долетел тихий смех её супруга, который умильно смотрел на неё. — Ты такое ещё дитя. — Это почему же? Признаться, Сильфия слышала это уже множество раз. Но в основном от отца или матери. Генри же сказал это впервые. И теперь ей действительно были интересны его аргументы на сей счёт. Сможет ли он придумать что-то кроме «Ты такая наивная прелесть»? Протянув руку, Джекилл на мгновение коснулся ладони супруги. Его до сих пор поражала и завораживала эта непосредственность, это сочетание манер истинной леди и мягкости и невинности ребёнка. И непоколебимая вера. Вера в него, в родных, в счастливый исход для всех. Он, казалось, с каждым днём всё больше и больше влюблялся в свою жену. И ему это нравилось. — Ты так очаровательно смущаешься таким очевидным вещам. А вот этого ей точно никто не говорил. И подобное откровение вогнало девушку в краску ещё больше… Стоп! Повернувшись к мужу, Сильфия заправила за ухо упавший на грудь локон. — Это каким-таким вещам, милый? Улыбнувшись, Генри наклонился к ней и нежно поцеловал её в щёку. Просто интуитивно. Не задумываясь над тем, что было до этого. Не давая ей времени отстраниться. Может, именно это подействует. Может, страх, что сдавил и её, и его сердце, уйдёт. О, как бы он этого желал! Не только того, чтобы в их отношения вновь вернулась интимная близость. Но чтобы они так же безраздельно, как и раньше, были открыты друг другу. Чтобы не стояла между ними эта терновая стена боли. Вновь ожидая оцепенения, что накатывало на неё в такие моменты, Сильфия замерла на вдохе. Однако вместо ставшего уже чем-то привычным прикосновения ледяных пальцев паники ощутила лишь тепло губ супруга. И до того это стало неожиданным, что девушка вздрогнула. Чашка, которую в этот момент она держала в руках, повторила движение вместе с нею и несколько капель кофе расплылись на сиреневом подоле платья. Вздохнув, Генри коснулся платья. Похоже, он слишком поторопился. — Надо застирать. — Не беспокойся, прошу. Я… Пожалуй, никогда ей ещё не было так стыдно в жизни, как сейчас. И, движимая желанием хоть как-то загладить вину, Сильфия, протянув руку, коснулась кончиками пальцев его щеки. И, вопреки ожидаемому, чуть прикрыла глаза, вновь наслаждаясь тем человеческим теплом, которое почувствовала при поцелуе. Как знать, может, она сможет вновь к этому привыкнуть… Он лишь мягко улыбнулся ей в ответ. Даже робко. Но не более того. Надежду молодой доктор пока ещё не мог себе позволить. — Жалко будет, если такая красота испортится. Оно тебе очень идёт. Хихикнув, девушка взяла со стола салфетку, промакивая пятна. Интересно, Генри реально так за платье переживет или же это сказано с намёком? — Вот всякие заклинания у магов есть — стихии, дух, руны, целительство. Но заклинание для чистки одежды не придумал никто. — Какое упущение, — деланно сокрушённо покачал головой Генри. — В Хогвартс, срочно. — Да, там к этому относятся более продуманно. Генри… Закусив губу, девушка замялась — те слова, что она было нашла для выражения своих чувств, вылетели у неё из головы буквально за пру мгновений. Мямлить, пытаясь объяснить необъяснимое, можно было и не стараться. И потому в итоге она спросила отнюдь не то, что хотела. — Вы с папой о чём-то говорили с утра возле нашей спальни. Что-то серьёзное? — О сущей ерунде. О том, что происходит сейчас. — Да? И к каким же выводам вы пришли? Вести были занятными. И принесли, пусть и временное, но облегчение. Сильфия, что в последнее время — как и все остальные — жила словно на пороховой бочке, при этих словах мужа даже как-то оживилась. Она уже думала, что вновь произошло что-то ужасное. Но, коль Генри не лгал — а он не имел привычки ей врать, — пока всё было спокойно. События хотя бы последних суток были весьма и весьма приятными. Припоминая, что ему сказал Филипп, Генри чуть прищурился. Трели канареек, конечно, хорошо расслабляли, но вот серьёзному разговору явно не способствовали. Хотя, нужна ли им сейчас эта самая серьёзность? — Мастер Жанны не давал о себе знать. Что лично мне кажется странным. Она ничего о нём не рассказывала? — Хм… Дай-ка припомнить… Нет, непосредственно с самой Орлеанской Девой наедине Сильфия не говорила. Но тем же вечером, после того, как Жанна переоделась и умылась, они втроём — сама Сильфия, Жанна и Дельфиниум — пили чай в саду. И, кажется, что-то мельком упоминалось о теме, интересующей Генри… — Дэвид. Имя она его называла точно, — в задумчивости блондинка принялась накручивать на палец серебристо-белый локон. — Кажется, его исключили из Часовой Башни. Брови Генри приподнялись в изумлении. Об Ассоциации он, конечно, слышал много всего. Но чтобы кого-то просто так исключили, точно из школы… Он бы меньше удивился, если бы услышал о Приказе на Печать. — Исключили? Такое возможно разве? Да, на первый взгляд это казалось невозможным. Но тем не менее. Жанне придумывать было незачем. И, раз так она выразилась о своём теперь уже бывшем Мастере, то так оно и было. Случай экстраординарный, конечно. Но, видимо, не такой уж и нереальный. Тем более, что было кое-что ещё. — Видимо, да. Ольга Мария же теперь тоже изгнанница. Официально. И да, — в этот миг медово-золотистые глаза блеснули, — Мастер Жанны был одним из членов команды А. Однако Генри в этих словах Сильфии зацепился отнюдь не за Мастера Жанны. Он услышал знакомое имя. — Ольга изгнанница? Не верю. — Невероятно, но факт. Да, учитывая то, что знали они про Ольгу — сам Генри, Филипп и Дельфиниум, — в слова Сильфии было очень и очень сложно поверить. Амбициозная и не особо-то гнушающаяся, как показала Халдея, грязных методов Анимусфиа, вцепившаяся в «своего любимого Теобальда» как голодная собака в сочную кость — и вдруг изгнанница? Да быть того не может. Но, тем не менее, если брать во внимание все предыдущие события… каким бы нереальным это ни казалось, но, похоже, всё именно к этому и шло. Сайобхан ведь сообщала, как только приехала, что Ольга Мария рассталась с мужем. А Теобальд был не из тех, кто станет терпеть рядом с собой бесполезных людей. Тем более, если вскрылись-таки истинные причины того, почему они не могут зачать наследника. И это уже было позором для Бартомеллоя. Видимо, спасло его только то, что он выше Ольги по статусу… Но надолго ли? Ведь этот статус Теобальд сам себе и присвоил. Видимо, его мысли отражались на лице — Сильфия, намочив салфетку созданной водой и приложив её к пятнам на платье, тихо хихикнула. Да, мама с папой на такие известия отреагировали точь-в-точь как Генри. И это учитывая то, что мама сама лично присутствовала в Лондоне в последние сутки. Ведь там недавно был дождь. Да, Сильфия лично Ольгу не знала. Но рассказы о ней слышала. И почему-то эту женщину ей было жаль. По сути, она была никому ненужным ребёнком, брошенным своим отцом практически на произвол судьбы, росшей в окружении насмешек от лордов и леди Ассоциации. Как тут не озлобиться? Да и с момента событий в Халдее прошло восемнадцать лет. А Сильфии, наивно верящей в лучшее, всегда казалось, что практически любой человек может измениться к лучшему. Стоит лишь захотеть. И приложить некоторые усилия. Беда в том, что некоторые слишком ленивы для этого. А некоторые — трусливы. — Да-да. Её, как мама поняла, приглашают в Атлас. И с ней туда собирается весьма и весьма эффектный мужчина. Генри едва заметно приподнял бровь, удивляясь словам супруги. Нет, он понимал, что все люди имеют право на счастье… но не так же быстро его начинать искать. — О, опять мужчина. Но, быть может, если с ней связаться, то мы можем узнать имя столь шустрого врага. Или спросить у Офелии. — А что это ты имеешь против новых отношений Ольги? Она — женщина свободная, разведённая. Наигранно фыркнув, Сильфия взяла кусочек торта. Однако прежде, чем его попробовать, аккуратно объела с него все вафельные трубочки — одно из её любимых лакомств. Признаться, тот вопрос, что она задала Генри, был не так важен — просто хотелось поддеть его. Что же до предложения супруга — в принципе, оба варианта были равнозначны. Вот только Офелия — их союзник, чего об Ольге они сказать не могут. — Её желание реализоваться как хорошая жена, несомненно, похвально, — Джекилл кивнул, отпивая кофе. — Но стоит ли кидаться на первое попавшееся? — Ага. Мне тоже так говорили. Слово в слово. Пожав плечами, Сильфия сосредоточила своё внимание на наползавших на небо тучах. Часа через два-три эта страшная гроза дойдёт и до Берлина. И девушка искренне не завидовала тем, кто в этот момент будет находиться вне дома. Но эти размышления отнюдь не успокаивали. Наоборот, как там говорила Сай… включали режим берсерка. Может, именно потому, что долгое время она сама являлась объектом таких вот… «советов». А, может, потому, что даже сейчас, в их-то время, большинство считало себя вправе решать за женщину, как ей жить, сколько партнёров иметь и когда выходить замуж. Это при том, что сейчас многие женщины были куда как успешнее и независимее мужчин. Но нет же, будто все хотели в тёмные века вернутся. — Она раз уже выскочила за малознакомого человека. Этот брак — пример неудачного союза. Разумеется, Сильфия признавала то, что рассуждения Генри были весьма и весьма рациональны и логичны. Но увы. Положение леди из знатных семей магов Ассоциации ничуть не отличалось от положения знатных леди в ту же викторианскую эпоху. Они попросту не могли выбирать, что им делать и за кого идти замуж. И то, что многие считали это нормальным и само собой разумеющимся, угнетало. Нет, Сильфия, как она уже говорила, не была сторонницей современного радикального феминизма, отнюдь. Но вот тот, изначальный, что всё же помог женщинам добиться того, что они имеют сейчас, он был необходим. Даже в нынешнее время. — Милый мой Генри, — чуть повернувшись к нему, блондинка грустно улыбнулась, — да будь я на месте Ольги, нам бы в жизни с тобой не дали заключить брак. Леди из знатных семей Ассоциации — товар. Они сами ничего не решают. Союз заключал её отец. Это, разумеется, было печально. И Генри понимал, что, будь Сильфия не Айнцберн, а, к примеру, Эдельфельт или Анимусфиа, о супружеской совместной жизни им бы оставалось только мечтать. Но он знал, что и другой исход был возможен. Да, далеко не всегда, но его наличия это не отменяло. Если, конечно, у леди была достаточная сила воли и надёжный мужчина. — Всегда можно отказаться от семьи. В моё время некоторые девушки так и делали. Да, уходили годы на восстановление репутации, но они показывали себя достойными дамами. — А им угрожало быть помещёнными под Печать, к примеру? Генри, есть вещи и пострашнее позора. — Разве это от брака зависит? — Это должно рассматриваться в совокупности, милый. Теобальд всё же обладает властью в Ассоциации. Вздумай Ольга уйти, он бы наверняка нашёл способ испортить ей жизнь по максимуму. Или даже оборвать её. Я… Поморщившись, Сильфия прервала речь и взяла со столик маленький клатч, украшенный пышными розово-персиковыми шифоновыми воланами. Достав оттуда огранённый пузырёк из прозрачного стекла, наполненный густой синей жидкостью, девушка влила несколько капель в кофе и, залпом выпив его, в изнеможении откинулась на спинку кресла, прикрывая глаза. Да, заклинание Чедомира явно действовало, но действовали и души. И, в отличии от первого, лишь на неё. И кошмары были не самым ужасным из всего, что происходило. Головокружения, тошнота, боль в мышцах и в Цепях… точно как когда она болела тяжёлым гриппом. А стоило ей разнервничаться, как симптомы ухудшались. Спасибо Хирону за его зелье, которое он приготовил без лишних вопросов и самое главное — тайно. С ним становилось легче, немного, но легче. Так, что можно было терпеть. И молчать. Новая порция тревог никому не была нужна. Ожидая, пока подействует снадобье, блондинка постучала пальцем по подлокотнику кресла, старясь нащупать более-менее приемлемую тему для разговора. Продолжить прежнюю было бы, конечно, вежливо, но, мягко говоря, неприятно. Да и можно было довести себя Бог знает до чего. Конечно, Генри и его сужения в её настроении не виноваты. Просто… просто сейчас она слишком близко к сердцу всё воспринимает. Чужие пальцы коснулись бедра через ткань, чуть сжимая. Да, неудачное начало беседы. Ну и ладно. С этого хотя бы можно легко уйти. В отличии от… иных тем. Сказать, что Генри был обеспокоен поведением супруги, значило бы не сказать ничего. Тревога, словно Магические Черви семьи Мато, день за днём пожирала его изнутри. Он догадывался о причинах, по которым супруга… охладела к нему. И обе для него были как ножи в сердце, и ни про одну из них он не мог с нею заговорить. Потому что в итоге всё свелось бы к пустоте. В обоих случаях. Что он мог сказать? Что этого не повторится? Гарантий не было никаких? Что всё придёт в норму и станет как прежде? То же самое. Но он мог попытаться отвлечь её. Не словами. Действиями. Жесты, касания, поцелуи. Они порой говорят куда как больше. Да, она напугана и взволнована. Но хотя бы на время он в силах дать ей понять, что бояться нечего. К тому же, если верна вторая из его догадок, то этим опровергнуть опасения супруги будет легче лёгкого. У них ведь с Сильфией было гораздо больше общего, чем даже они сами думали поначалу. И в это входила привычка во всём винить прежде всего себя. — Всё же платье надо спасать. — Генри… Всё ещё не открывая глаз, Сильфия прикусила губу. Вот, опять то самое состояние. Шок и ступор. Ей бы объясниться, сказать ему, что с нею происходит, в чём причина этого… но она не может. И, сколько не пытайся — ничего не изменить. Это сильнее… Но и она не слаба. Зажмурившись ещё сильнее, девушка попыталась воспроизвести в памяти те ночи, что проводили они вместе до… Висячих Садов. Вот ирония — она никогда и не думала, что для того, чтобы что-то вспомнить, потребуется прилагать физические усилия. Каждая картинка давалась через боль. Руки Сильфии дрожали, на лбу выступила испарина. Но она упрямо шла дальше, воспроизводя, словно в синематографе, то, что так недавно и так бесконечно давно происходило с нею. С ними. Касания Генри, его поцелуи, то, как сливались в одно их тела. То, как любили они друг друга. И ничто — ничто! — не могло быть тому преградой. Он не причинит ей вереда. Он любит её. Это так же неоспоримо, как и то, что дважды два — четыре. И она это знает. Как знает и то, что любит его. Да, сейчас девушке недоступно многое из того, что было так просто раньше. Но разве от этого стали меньше её чувства к нему? Разве ушла любовь? Нет. И никогда не уйдёт. Вот об этом и нужно думать. И, дабы это ощущение не ускользнуло от неё, Сильфия, опустив руку, переплела свои пальцы с пальцами супруга. Пусть глаза её по-прежнему были закрыты, но теперь она чувствовала. Его тепло. Его запах, его мерное дыхание. Слышала даже биение сердца. До сих пор она жила ради Генри. Они были вместе, все тревоги и печали делили на двоих. Он рассказал ей то, о чём не говорил никому. Так неужели ради него она не сможет преодолеть свои страхи? Тем более, что, может статься, они и основания под собой никакого не имеют. Вышедшее из-за туч солнце в этот момент ярко осветило веранду. Но медово-золотистые глаза с лёгкостью затмили для Генри небесное светило. И в них был, пусть и робкий, но тот же огонёк, что и раньше. А в касании рук супруги он чувствовал просьбу помочь ему разгореться в полную силу. Ведь только один он сумел бы это сделать. — Что ж, — улыбнувшись, девушка кивнула, — в таком случае тебе придётся мне с этим помочь. — Застирать? Тонкие пальцы скользнули по щеке, отбрасывая с лица выбившуюся прядь волос и мягко огладил скулу. Рвано выдохнув, блондинка, повинуясь сиюминутному желанию, прижалась щекой к его руке, поражаясь силе этого своего порыва. Сильнее, чем страх, сильнее, чем что бы то ни было. Почти физическая необходимость. Ведь если Генри будет с нею рядом, ей нечего бояться? — Хм, — сделав вид, что задумалась, Сильфия лукаво улыбнулась. — Сначала его надо снять. Тихий смех, что был мелодичнее даже пения канареек, наполнил собой веранду. — Логично. Тебя можно постирать отдельно. Хихикнув, Сильфия чуть опустила голову и коснулась рукой кулона. Да, принять ванну в одежде — удовольствие небольшое. Хотя, если с Генри, то недолго на ней она останется. — Надеюсь, меня стирать в стиральной машинке ты не собираешься? — Только ручная стирка и очень деликатно. Чуть наклонившись вперёд, блондинка доверчиво потёрлась носом о щёку молодого человека. Если он хочет принять ванну… пусть. Главное, чтобы они были вместе. Сейчас Сильфия до дрожи боялась остаться одна. Ведь одиночество означало возвращение всех её страхов. — Звучит заманчиво. Но в любом случае сначала стоит снять платье. Его пальцы мягко огладили хрупкие ключицы девушки, спускаясь вниз, к линии декольте. Признаться, Генри уже был почти на пределе. Как мальчишка. Больше всего сейчас хотелось ему сорвать наконец эту одежду и сполна насладиться своей прекрасной супругой. Но он не спешил. После того, что было, такими действиями можно было лишь всё испортить. — Прямо здесь? Конечно, в комнате было бы намного удобнее. И мягче. Но, с другой стороны, пока они туда доберутся, может вновь вернуться паника и тогда… Впрочем, пусть он сам решает. В конце концов, он — мужчина. А ей, по сути, не так уж и важно место. Лишь бы Генри был рядом. — А ты как хочешь? — Мне всё равно, — в этот момент Джекиллу казалось, что он был честнее, чем когда-либо вообще. — Главное, что с тобой. — Генри, я… Огромным усилием воли Сильфия приказала себе прерваться. Да, сейчас желание извиниться перед мужем, рассказать ему всё, что так снедало её все эти дни, было очень сильным. Но совершенно ненужным. Неизвестно, как это могло бы обернуться. Не факт, что те жуткие ощущения, что и сейчас копошились на краю её сознания, не вернулись бы в полную силу. Лучше молчать. По крайней мере, об этом. Да и действия порою могут сказать больше, чем слова. И потому, глядя прямо в изумрудно-зелёные глаза, девушка нежно улыбнулась. — Думаю, в спальне точно будет удобнее. Безмолвно подхватив девушку на руки, Генри покинул веранду, ровно шагая на коридору. Казалось, что вес супруги нисколько его не беспокоил. Словно бы она была пушинкой, легче даже, чем маленький котёнок. И эта сила дарила ей уверенность и защищённость. Сильфия лишь прикрыла глаза, склонив голову ему на грудь. Просто слушать биение сердца супруга, чувствовать тепло тела. И не думать о том, что будет дальше. Вернее, не так. Не думать о том, что проснётся зверь. Не в нём, но в ней. Зверь, имя которому — страх. За хлопком двери пришло ощущение мягкой постели и тёплых рук на плечах, невесомо прихватывающих ткань платья. Качнув головой — она и не заметила, как они дошли до спальни, — Сильфия смущённо отвела взгляд, вспомнив о том, что под одеждой у неё, помимо полупрозрачных лиловых трусиков с кружевом и вышитым спереди розовато-лиловым ирисом, нет ничего. Из-за достаточно плотного верха платья, да ещё и воланов бюстгальтер она решила не надевать. Да и не планировала, что кто-то увидит её в этом наряде до обеда. А там бы переоделась, конечно. Но теперь… Похоже, всё шло к тому, что переодеваться она будет позже, чем планировала. От открывшейся ему картины — идеальное тело, прикрытое, если можно так сказать, тончайшим шифоном внизу, плоский животик, пышные аккуратные груди с затвердевшими сосками — мужчина коротко выдохнул, призывая себя всеми силами сохранять контроль. Нет, положительно, его супруга обладала над ним нереальной властью. И в плане постели тоже. Уже один только вид её обнажённого тела едва ли не сводил его с ума. А уж когда они занимались любовью… — Ты надо мной издеваешься? Старясь дышать как можно глубже, дабы не подпустить близко мысли о панике, девушка стыдливо прикрыл грудь руками. Ну разумеется, он так подумал — да так оно, в общем-то, и выглядело. Вот только у неё и в мыслях не было ничего подобного. — Я не хотела… клянусь… Я и не думала… о подобном… — А жаль. Сглотнув — для него возвращаться в реальность из фантазий всегда было тяжело, — Генри на мгновение отвернулся, пытаясь привести мысли в порядок. Похоже, он всё же поспешил. Слишком быстро, слишком напористо. В обоих случаях нехорошо. Как бы там ни было, сейчас принимать решение о том, что будет дальше, Сильфии. Но не ему. Он примет… примет любой вариант. — Генри… Напомнив себе о том, что решила меньше говорить, дабы не сломать ненароком хрупкое равновесие, что удалось создать, девушка одной рукой перехватила руку супруга, и, опираясь другой о матрас, присела на постели. А затем — кто бы знал, сколько пришлось для этого приложить усилий, как моральных, так и физических, — откинула за спину с груди серебристо-белые локоны. — Я ведь сказала, что у меня не было в мыслях издевательств, — тонкие пальцы красавицы чуть сжали его ладонь. — А не чего-то иного. — Мне было приятно думать, — со вздохом признался мужчина, — что это для меня. — Милый мой… Казалось, что сейчас душа её разорвётся — невозможно было вынести столько стыда и одновременно сострадания, что сейчас обрушились на Сильфию. Этот взгляд Генри… не желание, не жажда обладания, не похоть были там. Лишь тоска, тоска по чему-то невероятно дорогому для него, но давно утраченному. По их единению, не только телесному, но и духовному. По тому времени, когда между ними не было преград и страхов. И, движимая одним лишь желанием — помочь ему вновь это обрести — Сильфия, не выпуская его руки из своей, кивнула на постель рядом с собой. — Присядь, прошу. Покорно сев, Генри внимательно посмотрел на неё, изучая прекрасные черты лица, пальцем оглаживая ладонь. И Сильфия мягко улыбнулась в ответ на эти осторожные ласки. Нереально-нежные, невесомые, даже какие-то боязливые — точно бы перед ним сидела не живая девушка, а хрупкая эфемерная фея, видение, что в любой момент может исчезнуть. Да, что говорить — она сама испытывала сейчас ровно то же самое. Боялась слишком сильно промедлить — вдруг сознание её воспримет это как сигнал к возвращению в кокон. Но боялась и быстрого напора — это могло вызвать недоумение уже у Генри. И хорошо, если только недоумение. Впрочем, пока ведь было всё хорошо. И этот момент нужно было использовать. Наклонившись, девушка запечатлела лёгкий поцелуй на его щеке. Улыбнувшись, Генри подался вперёд и мягко потёрся носом о её нос, изредка касаясь губами её скул. Лаская. Не торопясь — так даже приятнее. И запрещая себе думать о своих страхах. Если бы всё было так, как предполагал он в эти дни, ничего подобного сейчас бы не происходило. И в этот момент… Она не знала точно, как описать то, что творилось у неё на сердце. Пожалуй, это было схоже с весной. Ранней, когда ещё не стаял снег окончательно, но солнце уже пригревает землю. А кое-где на лесных лужайках уже поднимаются к небу хрупкие белые подснежники. Время надежды. Время пробуждения. Обновления. И света. — Я люблю тебя. Сильфия повторяет это много раз между тем, как покрывает поцелуями его лицо. Пальцы путаются в золотистых волосах, а сердце бешено стучит, хотя ещё пару минут назад его биение было ровным. Бьётся, пытаясь заглушить вновь поднимающийся из глубин страх. Нет, она не должна поддаваться. Ведь он видел её, уже видел. И не оттолкнул. Мягкие ладони легли на талию и ласково огладили нежную кожу, разгоняя кровь и распространяя тепло. Повозившись — всё же пока управлять своим… новым телом ей было неудобно, — Сильфия придвинулась ближе к супругу, обнимая того за плечи и доверчиво заглядывая в глаза. Может, причиной её спокойствия, которое, точно крепкую стену, не могли поколебать яростные порывы паники, было лекарство, данное ей Хироном. А, может, близость любимого, такое знакомое тепло в его глазах, такие нежные ласки. Она не знала наверняка. Да и неважно сейчас это. Стоит наслаждаться, пока есть возможность. Ей понравилось то выражение, что пришло на ум сейчас. Новое тело. И девушка надеялась, что именно так Генри его и воспринимает. Его руки перемещаются на плечи, слегка массируя их, скользят по шее и зарываются в длинные серебристо-белые волосы, массируя кожу затылка. А её пальцы пробегают по его плечу, вверх, лаская кожу в вырезе белой футболки. Сильфии нравится, когда Генри одевается так просто — футболка и синие джинсы — ничто не отвлекает от самого молодого человека. Но кое-что иное нравится ей ещё больше. — Знаешь, — её приглушённый тон звучит сейчас весьма игриво, — я сейчас подумала о том, что могла бы поклясться, что нет более привлекательного зрелища, чем ты в простой домашней одежде. Улыбнувшись, мужчина чмокнул любимую в кончик носа. — Ох, давно мечтал о тапочках с зайчиками. Рассмеявшись, девушка немного отстранилась, оценивающе разглядывая супруга. А затем, многообещающе улыбнувшись, подцепила пальцами край его футболки. — Хм… Думаю, они тебе пойдут. Вот только не с этой одеждой. — Как пожелает моя леди. Обаятельно улыбнувшись, Генри, потянув за край футболки, стянул ее с себя, подставляя белую кожу солнечному свету. Восхищённо выдохнув, Сильфия как-то даже несмело протянула руку вперёд. Так хотелось его коснуться — не только ладонью, но прижаться всем телом. Ласкать его так, как было раньше, дарить свою любовь. Вот только… правильно ли он поймёт это после всего, что было? И на что спишет её поведение? Впрочем, на первый вопрос ответ был. Что бы она там себе ни воображала, непохоже, что её муж против того, что происходит. А второе… можно ведь и спросить… потом… И, поддавшись сиюминутному желанию, девушка, чуть наклонившись, скользнула губами по его груди. Довольно заурчав, мужчина вновь зарылся пальцами в белоснежные волосы, прижимая её голову к себе, перебирая мягкие пряди меж пальцев. Теперь сомнений не было. Как и страхов. Лишь только он и она. Вместе. Как и раньше. — Любимый… Сейчас её можно было сравнить с песчинкой, поочерёдно омываемой волнами удовольствия и боязни. И с каждым мигом, с каждым касанием вторая волна становилась всё меньше и меньше. Сильфия искренне надеялась, что вскоре она исчезнет совсем, оставив лишь море удовольствия и пенную негу. По крайней мере она приложит к этому все усилия. Вот объятия стали крепче. Тела — жарче. Поцелуи переместились с груди на шею. Огладив руками плечи мужа, Сильфия, игриво улыбнувшись, чуть прикусила мочку его уха. Подхватив супругу под талию, Генри уложил её на постель, нависая сверху и наконец-то целуя в губы, неспешно и нежно, смакуя их мягкость. Только сейчас осознала она, как же на самом деле ей этого не хватало. И, уже не сдерживаясь, Сильфия обняла Генри двумя руками, прижимая к себе, точно боясь, что он сейчас исчезнет. Что всё это — мираж и она вновь окажется одна наедине со своими страхами. Да и пусть бы — мираж, сон — что угодно. Лишь бы он не кончался. Сейчас, тая в удовольствии, отвечая на поцелуи мужа, девушка как никогда понимала всю глупость этих её страхов, паники, что не давали ей быть счастливой такое долгое, кажется, время. Генри искренне любил её, так, как вообще может любить человек. И он не был способен на предательство. Они клялись друг другу, что всегда будут вместе. И преодолеют любые трудности. Рука об руку. И теперь, вспоминая опасения по поводу того, что его оттолкнёт её беда с ногами, Сильфии становилось стыдно. Стыдно, что она вообще могла так о нём подумать. Уж от кого, от Генри такой мерзости следовало ожидать меньше всего. Пальцы, скользнувшие по её телу, мягко сжали бёдра, прежде чем подцепить край её белья и потянуть вниз, обнажая полностью. Пытаясь скрыть смущение — вызванное её же собственными мыслями, а не действиями супруга, — Сильфия, тихо рассмеявшись, мягко взъерошила волосы мужа. — Ты такой нетерпеливый. Изумрудно-зелёные глаза, что смотрели прямо на неё, сейчас были застланы восхищением, смешанным с желанием. И не было для Сильфии ничего приятнее этого взгляда. — Трудно удержаться. — О, — по алым губам скользнула игривая улыбка, — ты так соскучился по мне? — Я постоянно по тебе скучаю. Отбросив с груди несколько прядей серебристо-белых волос, Сильфия призывно облизнула губу кончиком языка, глядя в глаза мужа. Именно это и было реальностью, а не её надуманные страхи. То, что она могла видеть. Чувствовать. Ощущать. Касаться. Генри. И его к ней любовь. — Что я могу на это сказать? — соблазнительно выгнувшись, она коснулась пальцами его груди. — Полностью с тобой в этом солидарна. Склонившись над ней, мужчина обхватил губами затвердевший сосок, слегка втягивая его в себя. И мысленно улыбнулся, услышав, как при этом с губ супруги сорвался стон наслаждения. — Так не будем же медлить. Изящные белые руки обняли его за спину, привлекая к себе вновь. И в этот момент девушке подумалось, что это — ещё одно их сходство. Нет, не чистота кожи. Они почти всегда во всём были согласны друг с другом. Почти. Но это сейчас не важно. — Поддерживаю… — последние звуки этого слова растворились на её губах, которыми Сильфия коснулась губ супруга. И в этот миг реальность для них обоих отошла на второй план. Освободив себя от одежды, мужчина прижался к ней, лишённый последних преград меж ними. Огладив её живот, его пальцы скользнули ниже, проникая в разгорячённое лоно. И в этот момент девушка вздрогнула, а воздух, который она было вдохнула, застрял в её горле. Нет, ей не было больно или неприятно, отнюдь. Просто… Просто она не ожидала, что вообще будет чувствовать подобные прикосновения. Тем более, с такой силой. Да, она понимала, что ноги её полностью парализованы начиная от стоп и кончая местом примерно на ладонь выше колен, но… Но страхи были. И были сильнее голоса разума. До недавнего времени. Но сейчас бы Сильфия не услышала ни того, ни другого. По одной простой причине. Всё заслонило собой желание. Пальцы мужа неспешно двигались в ней, пока его губы мягко целовали её лицо, изредка спускаясь на шею, по которой влажно проходился язык. Зря, зря она не доверилась ему раньше, зря не попыталась пересилить себя, не отталкивать Генри. Столько всего можно бы было избежать. Сейчас Сильфия об этом жалела… где-то на краю сознания. Всё остальное занимало нарастающее и нарастающее удовольствие, что было должно обрушиться на неё лавиной наслаждения. Она тихо стонала, её пальцы судорожно цеплялись за плечи супруга, казавшиеся сейчас ей мягче бархата. Хотя, ведь так оно и было на самом деле. Прикусив плечо любимой, Генри извлёк из неё пальцы и прижался плотнее к супруге, приставив член к её лону. Сильфия, дрожа от возбуждения, выгнулась под ним, безмолвно моля о том, чтобы он как можно быстрее взял её. Дыхание её сбилось окончательно, став частым и прерывистым, а наслаждение, сконцентрировавшееся внизу живота, казалось, сжалось в комок, готовый вот-вот взорваться ослепительной вспышкой. Как же она хотела его… Как же любила. Прислонив подрагивающую ладонь к щеке супруга, девушка с бесконечной нежностью взглянула ему в глаза. — Я люблю тебя. Ласково улыбнувшись, он неспешно двинулся вперёд, мучительно медленно продвигаясь вглубь. Желание, охватывавшее девушку, было настолько сильнее привычного ей — то, что было раньше, теперь казалось слабой тенью того, что может быть, — что Сильфия едва не забыла, как дышать, охваченная нестерпимой жаждой. Жаждой наслаждения. Экстаза. Любви. Хотелось закрыть глаза и отдаться океану удовольствия, что сейчас бурлил прямо перед ней. Но Сильфия этого не сделала, вместо того сосредоточившись на лице любимого. На том, как подрагивают его ресницы, как страсть всё ярче и ярче разгорается в изумрудно-зелёных глазах, как лихорадочный румянец возбуждения покрывает щёки. Как же он красив… На какое-то мгновение Сильфии даже показалось, что до этого момента Генри она не видела по-настоящему. Он был терпелив. Терпение — немаловажная черта для медика. Как и для хорошего любовника. Он был неспешен. Входил полностью, как и выходил, не забывая мягко оглаживать белую и пылающую кожу плеч супруги, изредка касаясь грудей и напряжённых сосков, заставляя любимую прикусывать губы от удовольствия. И думал о том, что Сильфия и не подозревала, как прекрасна в такие моменты. Ему удалось её отогреть. Вернуть ту девушку, что ранее была перед ним. Вырвать из её души страх, чем бы он ни был вызван. И это было одной из величайших побед Генри Джекилла. — Генри… Генри… Её кожа горела под его руками. А всякий раз, когда Сильфия чувствовала его в себе, сердце её пронзало наслаждением. Сильнее и сильнее, грозя просто-напросто лишить её всяких других чувств. Впрочем, она против этого не возражала. Почти. Погрузив пальцы в золотистые волосы, Сильфия притянула Генри к себе, впиваясь требовательным поцелуем в его губы, словно бы путник, что испытывал неутолимую жажду, наконец-то добрался до оазиса с водой. А затем, оторвавшись от него, девушка, вознёсшаяся на вершину наслаждения, вскрикнула в сладкой муке и, дрожа, откинулась на простыни, на пике удовольствия вновь прошептав его имя. Любимое имя. Дрогнув, Генри позволяет себе лишь одно резкое движение — выйти из неё, чтобы излиться на простыни. И на короткое мгновение в её мыслях проскальзывает сожаление. Ещё кое-что, о чём нельзя думать. Пока нельзя. Ни ему, ни ей. И потому Сильфия молчит, прижимая к себе супруга, лаская его плечи и спину, поглаживая волосы. Она понимает, что сейчас и Генри думает о том же. И понимает, что и он испытывает то же самое, что и она. Но молчит. Пока. Пока им нельзя… Но на мгновение Сильфия всё равно представляет себе. Нереальный, волшебный, эфемерный образ. Львёнок с золотой гривой и медовыми глазами. Кажется, что в его гриву хорошо вплетутся заколки с изумрудами… Она оборвала фантазии. Оборвала, хоть ей этого и не хотелось. Но пока это бы не принесло ничего, кроме боли. И потому Сильфия, словно бы в одеяло укутавшись в идущую от её сердца тёплую негу, помотала головой, сосредотачиваясь на том, кто был рядом с ней. На том, кто единственный мог её утешить, вернуть из царства кошмаров, в которое она входила с каждым новым днём. На том, кто понимал её без слов, на том, чьи жесты — даже, казалось бы, самые незначительные, говорили куда больше, чем витиеватые речи многих. На том, кто мог одним своим присутствием подарить ей покой, стереть с души боль и тоску. На том, с кем она чувствовал себя в безопасности, с кем могла быть прежней Сильфией — собой. И с кем могла быть напуганным ребёнком, отчаянно ищущим поддержки и любви. С кем могла не прятаться, не притворяться. Генри всегда её поймёт. И поможет. Так, что не придётся подбирать слова, пытаясь никого не ранить, объяснять необъяснимое. Такого не будет. Он просто посмотрит и улыбнётся. Тепло и мягко, словно весеннее солнце, что отогревает землю. Её солнце. Понимание приходит через ошибки. Зачастую… да практически всегда. Но оно приходит. И осознание того, что было сделано неправильно в прошлом, даёт шанс на счастливое будущее. Учит не повторять свои ошибки. А Сильфия всегда была хорошей ученицей… Чуть повернувшись на бок, девушка улыбнулась Генри и, протянув руку, аккуратно отвела с его лба пряди волос. Сейчас наблюдать за ним было невероятно приятно. В такие моменты, лёжа рядом с ней, он был особенно притягателен. Прекрасный, юный, спокойный… Светлый. — Я никогда тебя не оставлю, Генри. Правда. Улыбнувшись, супруг поймал её руку и поцеловал в центр ладони. — Для того мы и женились, любовь моя. Хихикнув — это было и приятно и щекотно одновременно, — девушка лениво потянулась. Взгляд медово-золотистых глаз бесцельно блуждал по комнате, пока не зацепился за одну точку. И это уже заставило Сильфию смущённо ойкнуть. — Кажется, мы кое-что забыли, — чуть сжав пальцы супруга, дабы привлечь его внимание, она указала ему на приоткрытую дверь. Хохотнув, молодой мужчина чуть качнул головой. Да, на пути сюда он явно не думал о таких мелочах, как закрытие дверей. Не до того было, совсем не до того. — И кто бы мог за нами подглядеть? Зарозовев даже от одной мысли о том, что-то, чем они занимались, мог кто-то увидеть, Сильфия едва заметно пожала плечами. В принципе, сейчас в замке почти что никого и не было, но мало ли что. — Увидеть кто-то вряд ли мог. А вот услышать… — В таком случае максимум, что нам грозит — алые скулы случайно подслушавших. Чувствуя, что ещё немного разговоров в таком стиле — и она по цвету сольётся с рубинами, — девушка, надув губы, толкнула муж локтем в бок. Правда, весьма аккуратно — всё же цели сделать ему больно она не преследовала. — Мало ли. Если нас подслушали Чедомир с Ним, без их хитреньких ухмыляющихся рожиц нам не обойтись. Представив себе эту парочку с лисьим выражением на мордочках, Генри улыбнулся. Да, пожалуй, зрелище умильнее трудно было вообразить. — Тогда мы вспомним, что мы взрослые люди и начнём читать им нотации. Не сдержавшись от того, дабы чмокнуть мужа в щёку — он так мило выглядел в этот момент, — Сильфия лукаво улыбнулась. И будто бы невзначай провела ладонью по его груди. — А если слышал папа? — А твой папа, любовь моя, человек тактичный. Даже если он что-то и слышал, то мы об этом никогда не узнаем. Тут Сильфия не могла не согласиться. Даже если бы отец не то что слышал, но видел их, он бы ровно ничем этого не выдал. Ну, быть может, кроме многозначительных взглядов на маму за ужином. — Твоя правда… Ох, так не хочется вставать. Вытянувшись на постели, Генри с довольным урчанием перевернулся на спину. Супругу в её желании он полностью понимал. — Час отдыха мы можем себе позволить. — Хм… А хорошее предложение. Только вот сначала кое-что сделаю. Лишь лёгкое движение левой руки девушки — всё, что, казалось, произошло перед тем, как захлопнулась дверь спальни. Да лёгкий порыв ветра. Магически вызванного ветра. И незначительное колебание магического фона вокруг. Едва ли чародей средней руки это бы смог заметить. А уж простые люди и вовсе бы списали на сквозняк. Удовлетворённо улыбнувшись, Сильфия пробежалась пальцами по животу Генри. Чистая работа, как сказал бы отец. Даже Цепи отозвались не болью, а каким-то глухим нытьём, как после заморозки для лечения зуба. — Дядя Роман говорил утром, что ты взял отпуск, — девушка вновь повернулась к мужу, накручивая на палец прядь серебристо-белых волос. — А ты мне ничего не рассказывал об этих своих планах. Мысленно пожурив Романа за сорванный сюрприз, Генри взъерошил волосы супруги. Сейчас уже она был похожа на лисичку. Милую любопытную лисичку. — Ты уже имеешь планы на это время? Стараясь игнорировать шевельнувшееся в душе при этих словах супруга сожаление о том, что так, как бы хотелось, они оба не смогут провести эти дни, Сильфия сделала вид, что задумалась. Хотя на самом деле это было не больше, чем девичье кокетство. Она уже знала, чем хочет заняться в это время. И с кем. — Мммм… Ох, столько вариантов… — Решай. Это твое последнее свободное лето. Раздавшийся в этот момент за окном громовой раскат как нельзя лучше подошёл к этим словам Генри. Нервно рассмеявшись — грозу она не жаловала, — Сильфия натянула на ноги одеяло. Сейчас для достижения эффекта фильмов ужасов только зловещей музыки не хватало. — Генри, я в университет поступила, а не в рабство продалась. Кивнув, мужчина пристально взглянул в её глаза. Да, он понимал разницу. Но и знал также, что лишь упорство и трудолюбие, а не праздность, помогут добиться отличных результатов. Хотя, тут ему жену упрекнуть было не в чем. — Ты поступаешь в серьёзное заведение. Придется постоянно работать и много заниматься. — Поверь, я понимаю всю ответственность, что будет на мне. И, тем не менее, я общалась со студентами из этого университета в фейсбуке. Они не занимаются денно и нощно. Досуг там весьма разнообразен. Да и я… Не договорив, девушка сделала вид, что испугалась очередного раската грома. Даже вздрогнула… но не от неожиданности или страха. Виной тому была вновь кольнувшая её в сердце боль. Что сейчас толку, если бы она сказала, чего желает? Пока это всё равно как если бы её мечтой был единорог. И то он был бы реальнее. Придвинувшись ближе, Генри обнял супругу. Он знал, о чём она думает сейчас. Сам мечтал о том же. Но пока эту тему поднимать не стоит. Слишком опасно для душевного равновесия. Есть и более безопасные. И не менее приятные. — У нас не было медового месяца. Может, попытаемся наверстать? — Ох… Звучит весьма и весьма заманчиво. Устроив голову на груди мужа, Сильфия некоторое время лежала так, тихо и спокойно, слушая мерное биение его сердца и наслаждаясь теплом тела. Конечно, медовый месяц ей бы хотелось повторить после Войны… но чего нет, того нет. Да и недавно Генри доказал ей, что для получения удовольствия сейчас преград быть не может. Никаких. И это не могло не радовать. Уютная нега была разбита настойчивой трелью мобильного телефона, раздавшейся с веранды. И, вслушавшись в переливы музыки, блондинка настороженно нахмурилась. Кто бы ни звонил ей, но номера его в телефонной книге не было. — Я принесу. Неохотно поднявшись, Генри наскоро натянул джинсы и футболку, что было не очень приятно к разгорячённой коже. Но не выйдешь же в коридор голышом. Остальные жильцы замка этого уж точно не поймут. — Да, спасибо. Нащупав под подушкой белую майку с кружевом по линии декольте — привычка прятать там вещи для сна, если вдруг Лизритт вновь решит облачить её во что-то неудобное, у девушки сохранилась ещё с детства, — Сильфия надела её на себя, гадая, кто бы мог сейчас ей звонить. У матери разрядился телефон и она одолжила у кого-то из рабочих бутика? Нет, все они есть в телефонной книге. Кто-то из ректората университета? И вовсе бред, в анкете указан домашний телефон. Но кто тогда? Довольно скоро вернувшийся Генри протянул ей телефон, всем своим видом выражая изумление. Высветившийся номер явно принадлежал государственной структуре. Зеркально отразив его эмоции в своих глазах, девушка поудобнее присела на кровати и подняла трубку. Вот чего-чего, а такого звонка она точно не ожидала… — Алло… Да, это я. Кто говорит?.. Офицер Харди… ЧТО???? В миг с лица Сильфии схлынули все краски. Даже медово-золотистые глаза померкли. А на белоснежной коже были ясно видны крупные мурашки, хотя блондинка не давала понять, что замёрзла. Нет, всё было не так. Хуже, гораздо хуже. Она заледенела. Диким, остановившимся взглядом Сильфия смотрела куда-то сквозь стены, не реагируя ни на прикоснувшегося к её плечу Генри, ни на прозвучавшие в этот момент три громовых раската. Офицер ещё что-то сказал ей прежде чем положить трубку — она уже не слышала. Неверие и одновременно паника, понимание того, что это точно произошло, хлестали ей мозг раскалёнными прутьями. А заглянуть в глаза девушки в этот момент было всё равно, что оказаться в могильной яме, откуда сверху на тебя сыпались комья ужаса, боли и отчаяния. И девушка уже была там похоронена. Они ведь говорили примерно час назад… Она так радовалась, спрашивала совета… Не может быть!!! Глупая, глупая надежда. Реальность была беспощадна. В этом она убеждалась уже ни один раз. Протянув руку — словно бы высохшую, болезненно-белую, — Сильфия, не поворачиваясь, указала супругу на столик, где лежал серебристый пульт от телевизора. — Включи ARD, Генри. Это важно… И хоть голос её пока ещё был мягок, в нём уже явно слышались боль и безнадёжное отчаяние. Она слышала вой сирен в телефонной трубке, понимала, что происходящее не розыгрыш. Осталось только лично убедиться. Кивнув, Генри взял пульт и нажал на кнопку включения. И Сильфия, словно выйдя из какого-то транса, коротко вскрикнула, до крови кусая губу. Желая — но не имея ни сил, ни возможности оторвать взгляд от картинки на экране. Жуткой и страшной картинки. Нет, она и раньше видела подобное — да и похуже — в экстренных новостях. Но сейчас дело касалось практически её лично. Огонь. Вот первое, что бросалось в глаза. Страшный, огромный столб алого пламени, уходящий ввысь, к грозовым небесам. И только потом уже, на фоне этого мрачного торжества стихии, становилось различимым остальное. Кареты «скорой помощи», полиция с воющими сиренами, оцепление, мешающее подходить на опасное расстояние зевакам и сочувствующим. Благом было то, что дом находился в отдалении от остальных строений, в конце улицы — меньше риск для жителей близлежащих домов. Благо, да… Не для тех, кто раньше жил на том месте, где сейчас плясала огненная смерть. Несколько пожарных расчётов старались изо всех сил, заливая пожар водой из брандспойтов. Глупые. Они ещё не понимали, что это бесполезно. Они узнали этот дом… этот район. И Сильфия, и Генри — оба часто бывали там в своё время. В основном по огромному раскидистому клёну, росшему примерно метрах в десяти от дома, да по кованому забору с фигурами львов, сделанному на заказ. Клёну с домиком на дереве, в который больше уже никто не заберётся. Это был дом семьи Герцен.