Fate: Growing Strong.

Утро было ознаменовано наконец-то поступившим вновь в шале электричеством, благодаря которому стала возможна связь со внешним миром. Правда, пока это были все счастливые новости. Вид сугробов высотой в половину оконных стёкол оптимизма не прибавлял. Как и перспектива раскапывать всё это хотя бы для того, чтобы иметь возможность выйти, не говоря уж о вертолётной площадке. Даже Слуги, чьи физические силы были на пике, посматривали на окна с явным недовольством. А Искандер — Роман мог бы поставить на это что угодно, — похоже, и вовсе подумывал призвать для раскопок Ионийских Гетайров. Что ж, им бы не помешали лишние руки. Но пока все собрались в гостиной, отгороженные от результата буйства стихии крепкими стенами цвета кофе с молоком. Большие окна — одно панорамное и несколько обычных — в комнату утренний свет всё же пропускали, однако Дельфиниум сочла нелишним включить бронзовые светильники с кремовыми плафонами, стоящие на вытесанных из дерева круглых тумбочках. Пол покрывал мягкий кремовый ковёр с длинным ворсом, а у одной из стен между окнами располагался выложенный из камня камин, в котором весело потрескивали поленья. На деревянном столе, покрытом тёмным лаком, стоял завтрак: бутерброды с сыром, зеленью, огурцами и лососем, горячие пирожки с мясом, глазунья с зелёным луком и помидорами, жареные сосиски, рулеты — с клубникой и шоколадом и с таёжными ягодами, — ароматный глинтвейн с лимоном и корицей и какао. Вокруг стола, сдвинутые мужчинами более плотно, чем обычно, располагались три широких мягких дивана светло-кремового цвета с подушками, вышитыми тёмно-коричневой нитью, и два больших кресла с удобными пуфиками, дабы можно было вытянуть ноги для удобства. На одном из них, закутанный в плед, сидел Роман. Одетый в белый свитер с сине-белой вышивкой в виде леса и звёздного неба и синие джинсы, врач не выпускал из рук макбук, что-то сосредоточенно там читая. И, если бы кто-нибудь сейчас взглянул на экран, он бы мало что понял и искренне удивился. Интересоваться сводками погоды и падением метеоритов восемнадцатилетней давности могло прийти в голову сейчас… весьма странному человеку, но уж точно не успешному врачу, чьей второй ипостасью являлся сам Король Магии. Однако именно это и заставило бы позже задуматься, что всё, что делает сейчас мужчина, это не странность или минутная блажь. Но пока об этом знали лишь сам Роман и Филипп. У остальных же забот хватало и без того. Да и при одном только взгляде на доктора Акимана последним сейчас был вопрос о его занятии. Ибо внимание брало на себя отнюдь не это. Волосы Романа, прежде огненно-рыжие и достающие ему до середины спины, теперь ниспадали до колен. И цвет их изменился — серебристо-белый, мягкий, точно свет далёких звёзд. Произошедшая всего лишь за ночь метаморфоза. То, что во всей красе показало хрупкость человеческого тела. Филипп, сидящий рядом и греющий руки о чашку с какао, взволнованно наблюдал за другом. Конечно, он понимал важность того, что делает мужчина. Но и так загонять себя с самого утра… ничего хорошего от подобного не будет. — Роман, может, отдохнёшь? Это не срочно. В ответ мужчина лишь улыбнулся и, качнув головой, машинальным движением убрал со лба удлинившуюся чёлку. Правда, от внимательного взгляда Парацельса не укрылось то, как Акиман после этого взглянул на свою ладонь. Так, словно это была ядовитая змея. И он понимал причину подобного. Больше всего на свете Роман боялся стать Соломоном вновь. И вчера утром сей процесс был запущен. — Всё в порядке, Фил. Главные трудности — отличить знамения от простых природных чудачеств. Например, снег и минус пять в Анкоридже с их вот уже лет двадцать как сдвинувшимся климатом удивлять никого не должен. Вздохнув — переубеждать Романа было бесполезно в принципе, — Филипп пододвинул к нему тарелку с бутербродами. — Может, хотя бы поешь? И вновь тёплая улыбка осветила лицо мужчины. Эта искренняя забота была в высшей степени приятна. Но увы, время сейчас играло против них. Как и практически полное отсутствие информации. — Филипп прав, братец. Это от нас — увы! — уже никуда не денется. Дельфиниум, казавшаяся совсем тонкой и хрупкой в персиковом длинном платье, от груди и до шеи украшенном чёрным кружевом, с широкими рукавами, стянутыми внизу манжетами из того же кружева, и чёрным поясом, стояла у окна, глядя на простирающиеся до горизонта снега. Выражение лица молодой женщины сейчас было практически непроницаемым, а на тихие перешёптывания остальных, находящихся в гостиной, она абсолютно никак не реагировала, даже не шевелилась. И только слова супруга или брата время от времени вырывали её из этого странного транса. Поэтому создавалось впечатление, что Зимняя Леди тоже озабочена поиском знамений. Что ж, дело важное. Хотя об этом Дельфиниум думала сейчас в последнюю очередь. Кассандра, что с самым независимым видом потягивала какао, наблюдала за действиями остальных. И вид её с каждой минутой становился всё кислее. Невероятно могущественная Дельфиниум могла бы лишь по щелчку пальцев очистить дом от снега. Но, видимо, на одном пустом желании мести всё и заглохнет. Однако сейчас на недовольство женщины мало кто обращал внимание: у каждого хватало своих забот. Кухулин, на котором был белый свитер, чёрная удлинённая кожаная куртка-пиджак и тёмно синие джинсы, хмурился всё больше и больше, поигрывая висевшим у него на шее серебряным кулоном с рунным камнем. Развеять его мрачные мысли не помогал ни глинтвейн, которого он осушил уже пять кружек, ни сигареты. И, признаться, это весьма и весьма настораживало. Таким Кастера — едва ли не самого жизнерадостного из всей компании — видели всего несколько раз. И это поведение явно свидетельствовало о том, что произошло — или происходит — нечто серьёзное. Но пока узнать, что, не представлялось возможным: ирландец не реагировал даже на вопросительные взгляды дочери, погружаясь в своё состояние всё глубже и глубже. А это уже грозило непосредственной опасностью всем окружающим. Впрочем, был и ещё один человек, чьи мысли, похоже, текли в том же направлении, что и мысли Лина. Жанна, выглядящая точно фея в нежно-розовом плиссированном сарафане из шёлка длиной до середины икры, с коричневым плетёным поясом и кружевной спинкой, вот уже в двадцатый раз переставляла керамические фигурки котиков на каминной полке. Словно бы искала какой-то ведомый ей одной порядок, но никак не находила и всё больше и больше печалилась из-за этого. Вот только… Вот только то и дело отводящаяся в сторону рука выбивалась из общей картины. Ведь так Орлеанская Дева делала лишь в одном случае. Когда хотела призвать меч. Сайобхан, грохнувшая кружкой о столешницу, окинула собравшихся суровым взглядом. Напряжение, оно, конечно, понятно. Но если они продолжат вот так сидеть… ежу понятно, что ничего хорошего не будет. — Не пора ли нам обсудить случившееся и решить, что делать далее? Повернувшись к девушке, Дельфиниум наградила её — как и всех остальных, впрочем, — всё тем же непроницаемым взглядом, что блуждал и на лице Кухулина. И, подойдя к супругу, чуть коснулась рукой его плеча, внимательно глядя на то место, где тонкие белые пальцы соприкоснулись с мягкой тканью небесно-голубого свитера. За касанием ничего не последовало. — Демоны знали, что мы там будем, — голос блондинки был тих и доносился до всех точно через вату. — Это очевидно для всех. Как и то, что они знали до мельчайших деталей, как мы будем действовать. Именно поэтому и послали первым то хтоническое чудовище, которого отправил Соломон в межмирье. Они на шаг впереди. Рыжеволосая повелительница теней вновь легко кивнула, скрывая за этим жестом раздражение. Про это они и так знали, можно было и не озвучивать. Ничего нового ведь. — И следующим нашим шагом будет? — Попытаться понять, с кем, кроме Зепара, мы имеем дело, — ответил за Делфиниум Роман. — И много ли среди них падших. Идти в лоб на таких противников, не подготовившись — самоубийство. Пальцы мужчины вновь пробежались по клавиатуре, вбивая в поисковик ключевые данные. Вот только время, как ни хотелось это признавать, всё же было против них. Как и, похоже, интернет. Несмотря на громкие заявления о том, что через всемирную паутину доступ можно получить к любой необходимой информации, ничего такого, что происходило восемнадцать лет назад и что могло бы стать отправной точкой в их поисках, не было. Разве что ветра на западе Европы — но о том, кто появлялся после них, они и так знали. Однако даже Зепару не под силу было провернуть восстановление Грааля в одиночку. Были ещё. Но кто? Увы. Пока сеть выдавала преимущественно свежие случаи погодных аномалий. Да и новости о том, как справляются с последствиями падежа скота на фермах у Берлина. Падёж скота… — Филипп, — серебристо-белые волосы холодно блеснули, когда Роман повернулся к другу, — помнишь, Сильф говорила о падеже скота на северо-западе Берлина? Тогда все новости об этом трубили. Откинув за спину косу, маг с готовностью кивнул. — Конечно, помню. Тогда же и погода сошла с ума. Травянисто-зелёные глаза мужчины широко распахнулись. С шумом выдохнув воздух сквозь раздутые ноздри, Роман качнул головой в немом отрицании происходящего, будто бы пытаясь убедить себя в том, что ошибается. Совпадения, тогда ведь они сочли, что это просто совпадения. Пропали корма из-за резкой смены температур, животные отравились. Трагическая случайность. Всего лишь. А ведь Сильф была уверена в том, что это больше, чем просто погодная аномалия. И говорила им, пыталась убедить. Но они же все взрослые опытные маги. Кто будет слушать ту, что ещё недавно была ребёнком. А послушать стоило. — Это были знамения, — зубы Романа оскалились, точно бы он был готов вцепиться невидимому противнику в глотку. — Асмодей. Филипп, задумчиво потерев пальцем нос, с сомнением посмотрел на Романа. Кстати вспомнился и разговор со знакомой дочери, Гердой. Не погодная аномалия, конечно, но нечто ненормальное ведь произошло и с ней. — Та самая говорящая жаба? — Жаба? Ярость всё ещё горела в глазах мужчины, всё чаще и чаще вспыхивающих золотом. Однако на лице проступило явное недоумение. Он помнил все их лики так же хорошо, как и свой. Как и характер. Да, Асмодей был тем ещё пресмыкающимся, однако жаба не имела к нему ровным счётом никакого отношения. — Лики Асмодея: бык, человек или осёл, — откашлявшись, продолжил Роман. — Жабы среди них нет. Пожалев, что с «Малым ключом Соломона» он начал знакомиться лишь этим самым утром, Филипп в задумчивости качнул головой. Про Асмодея он знал и без этой книги, конечно: он всегда считался одним из самых коварных и опасных демонов. Асмодей, Зепар — двоих имён уже хватило, чтобы прочувствовать весь ужас их положения. Но ведь были и ещё. — Тогда кто говорил со знакомой Сильфии? Не сводя взгляда с Филиппа и Дельфиниум, замершей рядом с супругом неподвижной статуей, мужчина будто бы рассеянно провёл пальцами по клавиатуре. Да, сейчас он вспомнил тот разговор. Герда, Мастер Аталанты. Она утверждала, что напасть на них ей сказала говорящая жаба в обмен на излечение её бабушки. Бред, вызванный отчаянием — вот чем это было тогда для них. О, если бы раньше они научились читать знаки! Если бы слушали своих детей, если бы поняли! Ведь тогда бы многих жертв удалось избежать. И, может, у него самого было бы хоть какое-то время подготовиться. — Кот, жаба и человек. Иногда одна ипостась, иногда сразу все три, — бесцветным голосом ответил Роман на вопрос друга. — Это первородный демон, самый ярый из его… моих ненавистников. Король Ада. Ваал. Тяжело сглотнув, Парацельс стиснул зубы, глядя перед собой расширившимися глазами. Руки его мелко тряслись. О, и про эту тварь он слышал — хотя предпочёл бы никогда и не знать. Не знать и не встречаться. За такую милость он был готов отдать очень и очень много. Но судьбе, похоже, его предложение было не интересно. — Это плохо. … В тот день было солнечно. Пожалуй, единственный погожий денёк, выдавшийся за последние две недели, прошедшие со свадьбы Сильфии и Генри. И с момента получения некоторыми из них Командных Заклинаний. Конечно, все они знали о том, что так и случится, что им придётся вступить в эту битву. И были к этому готовы… насколько подобное вообще возможно. Все, кроме него самого. Роман стоял у окна, глядя на щедро залитый солнцем город — и видел лишь черноту. Она преследовала его теперь повсюду, не отпускала ни на минуту, даже в собственном доме. Нежные стены, оклеенные персиковыми обоями с ненавязчивыми бежевыми узорами, зеркальные вертикальные панели в тонких золотистых рамках, пол из белого дерева с кремовым ковром, на котором узорами сплетались золотистые и серебристые цветы, персиковый потолок с расположенными по периметру светильниками и двумя хрустальными люстрами с бежевыми плафонами — всё поглотила тьма. Её чёрные щупальца наползали и на кремовый угловой диван с персиковыми и бежевыми подушками, и на кофейный столик коричневого дерева со стеклянной столешницей. Тьма сползала с потолка, пожирая шторы из персиковой парчи и тончайший белоснежный тюль, въедалась в лакированное коричневое дерево огромного рояля, уничтожала кресла, составляющие с диваном единый комплект. Даже так любимые Лео белые орхидеи, стоящие на длинных этажерках из белого дерева и хрусталя завяли, торча безжизненными палками, по которым вились всё те же чёрные тени. А на картине, висящей над диваном на стене и изображающей милый летний пейзаж с выходом к морю, теперь падал на серую землю огромными хлопьями чёрный туман. Тьма, тьма, везде тьма. Тьма, из которой смотрело на него несчислимое множество алых глаз. Глаз тех, кого заточил он. Тех, кто смог вырваться и восстать против него. Тех, кого уничтожил он и Святая Дева вместе с его сестрой. Тех, кто сумел уйти и теперь вновь пытался погрузить мир в хаос. Чёрные тела, налитые кровью глаза и сердца. Предвестники скорой его гибели. Таким теперь видел мир Роман. Всё чаще и чаще, приступами; спустя две недели после получения Командных Меток они являлись ему стабильно раз в день. И он свыкся, смог понять и принять этот кошмар. Может, потому, что изначально в глубине души был готов к такому повороту событий. Слишком легко отделались они тогда, в Храме Вне Времени, слишком легко их отпустили. Не бывает такого на Войне, не может быть. И вот наступила расплата, спустя почти что двадцать лет. Что ж… Роман был искренне рад, что сумел их прожить. Он был счастлив и очень надеялся, что сумел сделать счастливым ещё кого-то. А что касается времени… каждый вдох, каждая минута свободы много ценнее той вечности, что была у него, когда он не мог по собственной воле сделать ни единого вдоха. И, коль придётся уйти… это лучше, чем могло быть. Главное — не потерять при этом себя самого. Роман был рад. И главным образом потому, что его жену и сына миновала эта участь. — Неужели ничего нельзя сделать? Мягкий голос, полный печали. И тихий стук каблуков по полу. Сморгнув, Роман обернулся на звук и, не сдерживаясь, улыбнулся супруге. Она, всё такая же юная и прекрасная, как и в момент первой их встречи, одетая в лёгкий голубой сарафан в мелкий белый горошек с пышной юбкой, оканчивающейся на ладонь выше колена, и широкими лямками, и белые туфельки, с распущенными по плечам каштановыми локонами и лучистыми сапфирово-синими глазами, была словно глоток воды в пустыне, словно дуновение прохладного ветра в иссушающе-жаркий день. Нежную персиковую кожу красиво оттенял белый жемчуг: кулон и серьги-гвоздики в золотом обрамлении. И так легка, так чиста и прекрасна была она, что даже тени, что видел он, шипя и извиваясь, отползали, прячась в углах, будучи не в силах с ней соперничать. И в такие минуты в душе молодого доктора расцветало какое-то мстительное ликование. Пусть эти твари убьют его, но Лео и Чедомира им не видать. — Ты же ведь понимаешь, — положив руки на плечи супруги, мужчина с тихим вздохом кивнул. — Эти заклинания не передать, от них не избавиться. Даже использование одного из них запустит процесс. А мы… Коротко выдохнув, Лео прильнула к его груди, ругая себя за эту слабость, но будучи не в силах ей противиться. Да, она всё понимала — они понимали. Командные Заклинания, Являющие Дракона, просто так не появляются. И вряд ли Соломон будет участвовать лишь для того, чтобы просто покрасоваться. Восстановить ритуал Войны за Грааль мог лишь очень, очень могущественный маг. Или же те, кого запер Соломон в своей темнице — сомнений, что кто-то из этих тварей мог уцелеть в огне Жанны, у неё практически не было. Но в любом случае, кто бы то ни был, он не будет просто так стоять и смотреть, как уничтожают его детище. Он станет сражаться. И для того, чтобы противостоять ему, нужен кто-то более сильный, чем обычный Слуга. Сильнее, чем десятки Слуг, сильнее, чем сам Алкид. Гранд-Слуга. Фантазм Соломона, несомненно, был сильнейшим из существующих. Вот только убивал он не только противников великого мага. Она понимала это — по сути, это были прописные истины. Да вот только что толку от понимания, если принять то она не могла? Они ведь так боролись за своё счастье, они его выстрадали. Неужто всё закончится так, неужто вновь потребуется отдать жизнь кого-то из них — её мужа!!! — ради жизней миллиардов незнакомых людей? Нет, нет, и думать о таком страшно! Вспоминался выбор Эмии Киритцугу. То, как легко тот убил Илию и Айрисфиль ради мира, ради утопии, которой он желал. Когда Дельф рассказывала ей об этом, Лео искренне изумилась. Она не понимала и не могла понять до сих пор, как что-то может стоять выше жизни твоих родных. Выше их сохранности, их здоровья. Семья для неё всегда была чем-то сакральным, святым. И ради неё она бы, не задумываясь, отдала всё, что у неё есть. Даже свою собственную жизнь. Вот только требовали это сейчас не от неё. И всё, что могла Героическая Душа класса Кастер, Леонардо да Винчи — быть сильной. Она ничем не поможет и ничего не исправит, каким бы могуществом не обладала как Слуга. Процесс запущен, старт был дан уже тогда, когда её любимый вернулся из Храма Вне Времени. В глубине души она всегда знала это. Знала, что когда-то у неё заберут самое дорогое. И она в этот раз выступит в роли бессильного наблюдателя. А это похуже любой битвы, даже самой кровавой, страшнее любого кошмара. Но она должна справиться, должна выстоять. Как сделали это Ирис и супруга Леонида. Они пережили потерю, нашли в себе силы жить дальше. У них было, ради чего это сделать. И есть у неё. Вот только несмотря на понимание, спокойнее ей не становилось. Да и не могло стать: ведь сейчас она, стоя рядом с супругом, фактически провожала того на смерть. Сама же подписывала ему приговор. И, наверное, именно поэтому не могла выдавить ни слова в ответ Роману, лишь тихо всхлипывала, кусая губы, дабы не разрыдаться вовсю. Не нужно этого, отнюдь. Бесполезно и бессмысленно, принесёт ему ещё больше боли, чем-то вообще возможно. Она ведь приняла решение, она обещала себе, что будет вести себя как жена, которая никогда не предаст стремления своего супруга: ни словом, ни делом. Роман будет сражаться ради них… погибнет ради них. Ради неё, Чедомира, Дельфи, Филиппа, Генри, Сильфии, Нимфеи, Сайобхан, Кассандры и Кухулина. И она не должна марать этот подвиг, не должна делать ничего, что заставило бы его поколебаться, усомниться. Легко сказать. — Лео, — привлекая её к себе, Роман мягко взъерошил волосы жены. — Если ты хочешь… Соломон в силах изменить твою память. Ты сможешь жить так, будто никогда меня не знала. Да, сам он понимал то, что, каким бы ни был результат этой Войны, живым из него ему не выйти. Не убежать, не спрятаться — где бы он ни был, твари его отыщут. Не струсить, не отказаться — что тогда толку от его жизни, если падёт весь мир, если Командные Заклинания проявятся на руке у его сына? Роман знал: выхода для него нет. И был готов… старался подготовить себя к этому. Но было нечто более важное, более ценное: его семья. В первую очередь нужно было обезопасить их, сделать так, чтобы как можно меньше боли и страданий выпало на их долю. И за эти дни мужчина перебрал кучу вариантов, доходило даже до того, что он хотел смалодушничать и разорвать отношения с супругой, выставить себя подлецом, дабы и она, и сын не слишком о нём печалились. Но быстро понял, что план этот нежизнеспособен: никто из дорогих ему людей не был настолько глуп и наивен, чтобы в таких условиях поддаться на столь очевидную провокацию. Поэтому пришлось искать ещё варианты. И самым приемлемым из них было заклятие забвения. По крайней мере, так казалось ему, пока он не увидел выражение глаз Лео в тот момент, когда он озвучил своё предложение. — Что? — дар речи вернулся к Лео спустя несколько минут после фразы Романа. — Ты считаешь, что я вот так вот просто соглашусь на такое? Жить так, словно никогда тебя не знала? Да как… как ты можешь это предлагать, Роман? Я люблю тебя, люблю больше всего на свете! И уж если так суждено нам… ответь, выбрал бы ты забвение, окажись на моём месте? Да, будет больно. Долго, очень долго, Лео это понимала. Но просто так взять и отказаться, предать небытию все их дни и ночи вместе, всё их счастье, все поцелуи и объятия, все те радостные мгновения, когда ещё были они друг у друга… Это хуже, чем предательство, больше, чем кощунство. Нет, как бы ни было тяжело, она всё выдержит, всё вынесет. Ради их любви, ради памяти о Романе. Он принёс тепло и свет в её жизнь. И стереть сие, обречь себя на добровольное забвение… сделав это, она уничтожит свою душу. И уже не будет больше ни счастья, ни радости — лишь пустота. Пустота, которую, согласившись, она же сама и создаст. Она будет его помнить. Всё отмеренное ей время. А боль… нет, она не уйдёт. Но постепенно сгладится, оставшись рубцом на сердце. И пусть так — зато не будет предательства. Ни его, ни её, ни их любви. Однако всё же перенесла этот разговор она не так, как бы ей хотелось. Перед глазами потемнело, а предметы вокруг вдруг начали резко раскачиваться. В висках громко застучала кровь, а ноги вдруг резко сделались ватными. Но упасть Лео не дали: сильные руки супруга подхватили её, кажется, даже прежде, чем она покачнулась, и мягко опустили на диван. А в следующее мгновение её щеки коснулись прохладные губы. — Радость моя… — Роман тихо вздохнул, признавая поражение. — Ты знаешь ответ на свой вопрос. Но как Чедомир… — Согласен с мамой в этом вопросе. Вошедший только что в комнату мальчик, одетый в серебристо-серую футболку с белыми звёздами, голубые джинсы и лёгкую серую кофту на негнущихся ногах подошёл к дивану и, опустившись рядом с отцом, крепко сжал его руку. Дети магов взрослеют рано, это было уже прописной истиной. И раньше, чем остальные, начинают постигать страдания и боль. И, несмотря на все отчаянные попытки матери и отца продлить счастливое время его детства, уберечь его, он всё понимал. Понимал — и принимал. С того момента, как увидел на руке отца магические татуировки в виде дракона, как понял, что в действительности они значат то, что ему скоро придётся остаться без него. Слёзы уже были выплаканы по этому поводу, давным давно. Осталась лишь боль: жгучая, иссушающая, заставляющая сердце и душу кровоточить, покрываясь растрескивающимися нарывами. И не было ей ни конца, ни края, не было и бальзама, способного исцелить эти раны. Он сам — маг жизни! — ничего не мог поделать с этим. И прекрасно знал, что предлагать использовать его силу сейчас будет просто кощунственно и не добавит родителям ничего, кроме новой порции страданий. Отец всегда говорил, что нет для него большего страха, чем вновь стать Соломоном. А сие — все они это знали — теперь было неизбежно. И даже Чедомир, даже сама Жизнь не могла это остановить. Погибнет не только тело, разрушится и сознание, и душа. Роман превратится в Соломона, если не погибнет на половине процесса. И не было ничего, что способно было остановить сие или замедлить. Чедомир такой силой не обладал. Да и никто не обладал, наверное. И всё, что он сейчас мог — не дать сломаться матери и отцу. Поддержать их решимость и, если возможно, подарить им ещё хоть немного счастья в то время, пока они ещё будут все вместе. А потом… потом будет позже. И тогда Чедомир будет сильным. Ради отца, матери, Нимфеи — ради тех, в честь кого он был назван. Они несли свой крест с честью — так же сделает и он. Он позаботится о матери, будет рядом. Поможет пережить это всё. И сделает так, чтобы жертва его отца не была забыта, чтобы она не была напрасной. Он сможет это, сумеет. Он должен. Ради того, чтобы никто более на этих проклятых Войнах не терял того, кого любит. И сейчас Чедомир — пусть и скажут многие, что то было кощунственно — благодарил Бога за то, что то страшное… самое страшное в его недолгой жизни, произойдёт не сейчас, не сегодня. Что есть время — не подготовиться, нет. Просто держать отца за руку, слушать биение его сердца и чувствовать тепло. Ведь потом этого не станет. И посему он намеревался получить как можно больше сейчас, запомнить как можно больше, впитать это в себя. Чтобы потом, когда останется один на один с пустотой, было, откуда черпать силы. Чтобы помнить… и верить. Ведь его отец всегда будет рядом. Просто они более его не увидят. Судорожно всхлипнув, Роман, до крови закусив губу, крепко прижал к себе сына, переплетая пальцы второй руки с пальцами супруги. Слова Чедомира стали последней каплей в безбрежном океане его собственной боли. Его жена готова. Его сын готов. И он тоже. Пути назад теперь ни у кого из них нет. Как и того, что избавит хоть кого-то из них от страданий. Он пройдёт свой путь до конца. И сделает всё, что от него зависит, чтобы когда уйдёт он, отринув свой отцовский долг, Чедомира приласкали мягкие руки его матери. Для того, чтобы его сын тоже имел возможность держать на руках собственное дитя. Для того, чтобы едва только начавшие жить вместе Генри и Сильфия более не разлучались. Для того, чтобы Дельфиниум не пришлось более никого терять. Для того, чтобы всё же родилась Илиясфиль. Это больше, много больше, чем его жизнь. Ведь люди никогда не умирают, пока о них будут помнить. Пока есть хоть кто-то, кто их любит. А боль, что сейчас сверлила их измученные сердца… она ведь и была доказательством их любви друг к другу. Жизнь не прожить без потерь. Но если можно сделать так, чтобы один человек, перестав существовать, прервал цикл бессмысленных смертей, не дал планете погрязнуть в хаосе войн и крови… Кто бы сделал иной выбор?.. … С усилием вырвавшись из воспоминаний, Роман глубоко вдохнул, словно бы ему на всё то время перекрыли кислород. Воспоминания оставили на его душе ещё один нарыв: ведь он, так желая спасти всех, не смог воспрепятствовать похищению сына… Но теперь уже бессмысленно было заниматься самобичеванием. Всё было решено и ясно задолго до этого дня. К тому же, Слуги теперь уничтожены, а Чедомир жив — он бы почувствовал, будь то иначе. И Лео сумеет его найти, обязательно. Его семья воссоединится. А его задача: сделать так, чтобы более никто не помешал этому. И хранить свою тайну. Как можно дольше, до последнего момента. Страдания, которые перенесли все сидящие в гостиной… их и так было слишком много. К тому же, это ещё был не конец. А посему: ни к чему наносить дополнительную рану. Если, конечно, после сегодняшнего остались ещё те, кто не понимал, что происходит. — Нехорошо, да, — вновь вернувшись в более-менее спокойное — ха! — состояние, мужчина кивнул Филиппу. — А теперь вспоминаем ещё что-то подобное. Странное, неестественное, на что мы прежде не обратили внимания. Любой факт может быть зацепкой. Проступившие на лице мага печаль и сострадание — словно бы он прочёл мысли друга — были такими неподдельными, такими искренними, что, казалось, способны были и камень заставить им сопереживать. Однако ответа на реплику Романа — того, которого он, да и все они, желали, — у него не было. — Я так с ходу и не вспомню. Слишком много всего произошло. Нахмурившись, Кухулин вновь повертел в руках кулон, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то необходимое… да что уж, что-то, что хоть немного бы помогло в этом деле. Увы, выходило прескверно. Видимо, разум его пытался защититься таким образом, но всё, что происходило после начала этой Войны, ирландец плохо помнил. Погодные аномалии, недавние сверхъестественные явления… да тут толпы демонов должны были ошиваться, учитывая то, что творилось и до, и после свадьбы Сильф и Генри. Взять хотя бы этот снег: пусть они и в горах, но такое его количество ненормально даже для такой местности. А всё потому, что сейчас, Ктулху его дери, август! Лето. Август… — А ведь погода-то устаканивалась на время, — поскребя рукой по отросшей щетине, озвучил мужчина свои мысли. — С первого августа. Кассандра, важно воздев палец к потолку, возразила: — «На время» здесь ключевое понятие. Быть может, то связано с перемещением демонов? Нас здесь как раз ждали. — Но ведь… — Жанна, стушевавшись под весьма заинтересованным взглядом Короля Завоевателей, села на подлокотник кресла рядом с Георгием, повернув голову к жениху. — Если я не ошибаюсь, это тот день, когда умерла Наблюдательница. Качнув головой, рыжеволосая женщина коротко хохотнула. И правда, поразительная наивность. Практически непростительная в их положении. Но… но. — Ага, а она, как отродье Сатаны, демон. Дельфиниум, так сосредоточенно смотрящая на снежные заносы за окном, точно бы пыталась растопить их взглядом, пожала плечами. Нет, конечно, в действиях, что могли бы нанести хоть какой-то вред её семье, бедняжку Энджел она не подозревала… кем бы она ни была. Более того, у Леди Севера был перед нею и Параклетом долг жизни: если бы не их помощь, Сильфия и Генри были бы мертвы во время того нападения Семирамиды и Тёмной Жанны. Да и если бы хотели они их убить, на то была прекрасная возможность: и сама Наблюдательница, и её супруг были у них в гостях. Нет, они точно не желали им зла, в этом блондинка могла поклясться. Вот только многие ли маги имеют возможность становиться фениксом? Роману, впрочем, не потребовалось слов сестры, дабы увидеть всю картину: он словно бы прочитал её мысли. И это вкупе с тем, что знал Соломон, дало ему полную картину того случая. Первое августа. Нормализация до того взбесившейся окончательно погоды. Огненный феникс. И смерть Наблюдательницы. И вновь услышал он перед собою точно наяву тот чарующий голос. Так схожий с детским, вобравший в себя звон колокольчиков, серебряный плеск капели, журчание ручейков, счастливый смех. Голос, что был прекраснее всех на свете — и что он ненавидел всей его душой. До поры. Пока не понял, что на самом деле есть тьма. «В день первый месяца, что знаменует собою лета уход, через тысячу и двести лет ровно с этого момента…» — Демон… — вздохнув, Акиман печально кивнул. — Только не той природы, Касс, о которой ты трактуешь. Тридцать седьмой дух Гоетии, совершенный поэт с чарующим голосом и великий маркиз, командующий двадцатью легионами духов. Фенекс. Нет, шокирующей новостью — да и новостью вообще — это для Кассандры не стало. Демоны выбирают сильные сосуды, на роль такого дочь Ангра-Майнью подходила как нельзя лучше. Вот только как слышала она про великого маркиза огня, неутолимого в своей ярости, так и знала его… её истинную природу. И… нет, не сочувствовала — ей там не сочувствовал никто. Но нечто похожее определённо испытывала. — И с кем же Натаниэль могла подружиться? В ответ на вопрос рыжеволосой колдуньи Роман нахмурился, вспоминая их иерархию. Демоны делились преимущественно по группам, связанными тем, что являлось наиболее общим для них. И мысленная связь у них крепче всего была как раз с теми, кто был в одной группе. Единение… кажется, так это они называли. Звук, языки, время, наблюдение, скорбь. Пожирание, рождение, заполнение. Фенекс, Фенекс… Почему же так невыносимо звенит в голове?.. — Она, насколько я помню, не жаловала никого из Гоетии, — отставив макбук на стол, Акиман потёр виски, пытаясь таким образом справиться с весьма неприятным и назойливым ощущением звона, охватившим, казалось, весь его мозг и не дающим ни на чём сосредоточиться. — Но в связке она была с Халфасом, Фурфуром, Мархосиасом, Столасом, Малфасом, Раумом, Фокалором и Вепаром. Девять столпов, чтящих память погибших. — Значит, Параклет может быть одним из них. И тот, другой. Я видела у убежища. Красивый очень. С разными глазами и удушающим ароматом роз. И он явно меня знал. Со стороны, где сидела Сайобхан, послышалось надменное фырканье. — О, да, демона, якшающегося со шлюхами, мы на раз вычислим. Лишь мельком взглянув на девушку — дети зачатую бывают весьма категоричны в суждениях, да и Кухулин что-то ей шикнул, — Роман взял протянутый Филиппом бокал с глинтвейном и сразу же осушил половину, надеясь хоть этим приглушить становящийся всё более явным дискомфорт. Да, Кассандра вела далеко не праведный образ жизни — её заставили вести. И всегда она это признавала, всегда была честна. А это, по мнению мужчины, уже заслуживало уважение. Да и того демона, что описала колдунья, он мог назвать. — Принц Роз. Так его звали в Гоетии. Ты встретилась с Асмодеем, Касс. Первым подпевалой Ваал. Кассандра, вспомнив слова своего некогда непосредственного начальника, на мгновение помрачнела. Она собирала всю злость, что затаилась в ее душе. Голос её звучал так ласково, так обманчиво нежно, как это только может себе позволить очень красивая женщина. — Намечаются две, я полагаю, независящие друг от друга группировки. Если это действительно так. Но Ваал… С этой величиной сложно не считаться. Ему, как и мне, стоит только слово сказать и какая-то малолетняя дегенератка побежит собирать свои вещи и валить куда угодно, хоть на ту же так часто упоминаемую панель. И, если кто-то не понял своими куриными мозгами, это слово только что прозвучало. — Дьявол вас всех забери! Почему нельзя не собачиться и действовать сообща хотя бы перед угрозой, на минуточку, Короля Ада?! Потом хоть поубивайте друг друга! В гневе вскочив со своего места, Кухулин опрокинул бокал с глинтвейном. Во все стороны по полу брызнули осколки и капли напитка, окрашивая доски и ковёр точно капли крови снег. А мужчина… он будто бы горел изнутри. Все эмоции — о, он буквально превзошёл себя, сдерживая их столь долгое время! — рвались наружу, требуя выхода. И он… на краю сознания он боялся, что сдержаться сейчас уже не сможет. Однако боязнь его была попросту ничем в сравнении с пожирающей его тело яростью. На Сай, на Касс, но больше всего на самого себя. Он не справился. Ни с ролью отца, ни с ролью мужа. Пора было уже это признать, как признавала своё прошлое Касс. Она не лгала, не изворачивалась — она говорила как есть. Всё, всю правду, пусть даже и неприглядную. Принять это было тяжело, да. Но разве были то её проблемы? Сайобхан не справилась… и за это её не стоило бы винить. Всё же, как ни крути, дитя она ещё, а ребёнку хочется видеть свою мать чистой, с неопороченной репутацией. Утопия, конечно, в большинстве случаев, но попробуй объясни это им. Тем более, когда перед глазами есть пример, который дочь считает лучшим. Когда уже сама рисует в воображении семью, в которой хотела бы родиться. И он знает — тоже знает — привкус горечи от разочарования, когда реальность не соответствует фантазиям. Да, он бы хотел, чтобы всё было иначе. Но сложилось так, как сложилось. И Кухулину сейчас некого было в этом винить, кроме себя самого. А меж тем стёкла в гостиной, словно бы поддавшись настроению ирландца, начали вибрировать — сначала тихо, но с каждой секундой звук нарастал и нарастал. И вот уже Роман, вскрикнув, закрыл ладонями уши, пытаясь отрешиться от назойливого звона, проникающего, казалось, во все тайные уголки его существа. Хотелось разодрать руками голову и выскрести мозг — только бы это помогло. Только бы не чувствовать, не слышать этой звуковой вакханалии. Жанна, решившая, что источник всего — Кухулин, — отвела руку чуть назад, вновь призывая свой меч. Да, она знала, как легко вывести их друга из себя, но то, что творилось сейчас… это была самая настоящая ярость. Чистая — и от того ещё более ужасающая; девушка кожей чувствовала исходящий от мужчины жар. А в глазах его плескалось безумие. Жажда крови. И поэтому хотела Орлеанская Дева облачиться в форму Слуги, знала: ещё пару мгновений в таком состоянии — и ярость заставит Кухулина накормить себя. Но девушка боялась не за окружающих: даже в таком состоянии вряд ли бы мужчина причинил кому-либо вред. Кому-либо… кроме себя самого. Но, взглянув на свои руки, Жанна практически не удивилась, не обнаружив в них нужного орудия. Да и вместо латных перчаток на запястье по-прежнему красовался тонкий золотой браслет с нанизанными на него пятью белыми жемчужинами. Всё было как раньше. Как прежде, словно бы и не пыталась она перевоплотиться в Рулер… Сейбер. Ненужное уточнение, конечно, но всё же. Она не удивилась. Потому что пыталась проделать это ещё задолго до того, как разъярился Кухулин. Сначала перейти в форму духа. Потом призвать доспех. Меч. Штандарт. Хоть что-нибудь. Но все её усилия были тщетны. Жанна д'Арк, Орлеанская Дева, Слуга класса Сейбер, была полностью лишена своих сил. — Георгий… — голос девушки трескался, точно тонкий слой льда. — Я не могу… не могу использовать вою силу. Её возлюбленный едва успел повернуть голову в её сторону, как заговорила Дельфиниум. И, несмотря на страшный звон, голос подруги Жанна прекрасно услышала. Голос, в котором смешивались недоумение и испуг. — Моя магия тоже исчезла, Жанна. Цепи не слушаются. Практически с самого утра. — Может быть, всё из-за природы Слуги и гомункула? Отставив какао, Кассандра протянула руку над вазой с цветами. На белом лбу женщины выступила испарина, а губы сжались в тонкую линию. Однако вода лишь чуть побурела. И это словно бы послужило сигналом к дальнейшим событиям. Вскрикнула Сайобхан, видимо, пытающаяся призвать тени, Ртуть — легендарный тайный знак Вейвера, — так и осталась на ковре серебристой лужицей; лишь края её подрагивали, всё ещё пытаясь принять форму шара. Георгий, взгляд которого метался от одного члена команды к другому, вскочил со своего места, заслоняя Жанну; доспех призвать не вышло и у него. И практически в тот же миг исказилось лицо Филиппа, у которого от напряжения шла носом кровь. Он изогнулся, пытаясь закрыть своим телом супругу, но она была слишком далеко от него, слишком… Сейчас, в этом давящем дребезжании, которое, казалось, срослось с самой их сутью, и два шага были непреодолимым расстоянием. И, что самое страшное: они не могли ни бежать, ни как-либо себя защитить. Даже не знали, кто — или что — стало причиной всего этого. Не демон, нет, с ними-то они встречались. Нечто иное. И, не приведи, Господи, более могущественное. Но вот одно из окон покрылось сеткой трещин — и в тот же момент всё стихло. Нет, не постепенно, как начиналось — резко, одним мгновением. Кухулин покачнулся, цепляясь за спинку кресла и ощущая, как тёплая струйка стекает ему по шее за воротник. Похоже, лопнули барабанные перепонки. Ничего, такое бывало. Он излечится. Если то, что вызвало всё это, сейчас не явится на порог шале. Увы. События, что произошли в следующий миг, явственно дали понять ему, что на лучшее надеяться не стоит. Ну, или на открывшийся у него дар ясновидения. Учитывая обстоятельства, стоило бы обмозговать первый вариант. Однако ирландец был оптимистом… где-то в глубине души. И всё же понадеялся на второе. — Что это… — откашлявшись, начал было Роман. Но ни завершить свой вопрос, ни уж тем более дождаться хоть какого-то ответа ему не удалось. Если, конечно, не считать за него то, что прямо сейчас развернулось у них перед глазами. Да, каждый из них ожидал чего угодно — от нападения всех Мастеров, жаждущих Грааля и потерявших Слуг, разом, до явления самого Ваала. Однако то, что увидели они… их потрясло. Да, именно так, несмотря даже на то, что не один раз становились они свидетелями чудесного воскрешения. Несмотря на то даже, что не так давно говорили о представшей перед ними и узнали её природу. Может быть, даже из-за этого поверить было ещё труднее. Ибо такое… это было одновременно невероятно и более всего желаемо. В глубине души, каждым из присутствующих, для близких — и для себя. Дверь слетела с петель; ворвавшийся морозный воздух ласково обвил своими волнами каждого из собравшихся, остужая разгорячённую кожу и приводя в порядок мысли. А на пороге, устало облокотившись рукой о косяк, стояла прекрасная молодая девушка, при виде которой у всех округлились глаза и даже Искандер замер с открытым ртом. Да, они все знали её раньше, определённо. Но ТАКОЙ видели первый раз. Длинное белоснежное платье со шлейфом, по линии груди и бокам расшитое серебристой нитью, повторяющей тончайшие узоры крыльев стрекоз, облекало совершенную фигуру девушки, подчёркивая каждый изгиб тела. Волосы её, по цвету и насыщенности не уступавшие самой алой из роз, густыми прямыми прядями падали ей на плечи и спину, достигая в длине своей запястий изящных рук, венчал их тонкий золотистый обруч с жемчужиной в навершии. Нежная кожа, с которой не сравнился бы даже самый лучший атлас, была чистейшего персикового цвета, а утончённые черты лица были такими совершенными, такими правильно-безупречными, что казалось, что вовсе и не девушка это, но ожившая мраморная статуя. А огромные глаза её, опушённые невероятно длинными чёрными ресницами, цветом своим — лимонно-жёлтым, искрящимся, сияющим, затмевали даже солнечные лучи. Да, они знали её прежде. И она была почти такой же, как тогда… Когда ещё была жива. Георгий при виде девушки опустил занесённую кочергу, что выхватил из камина. Сайобхан, выхватившая из сапожных ножен кинжал, так и застыла в изумлении, как и, вероятно, мать — сейчас она на неё не обращала внимания. А Кассандра стояла с отведённой в сторону рукой, в которой была сжата гибкая плеть, ранее замаскированная под кожаный витой пояс. Только в её глазах изумление крайне быстро уступало настороженности. — Энджел… Идеальные брови девушки чуть взлетели вверх, когда Дельфиниум, к которой дар речи вернулся быстрее, чем к остальным, назвала её по имени. Однако за исключением этого своих эмоций она ничем не выдала более, оставшись всё такой же спокойной и невозмутимой, точно луна на небе. А затем красавица сделала к ним шаг… и только тогда все увидели истинное её состояние. На белом дереве пола оставались чёткие окровавленные отпечатки ступней Энджел. — Прошу… помогите… Боль. Боль заслонила перед нею всё. Сейчас, признаться, аловолосая красавица мало что соображала от охватывающих всё её тело мучений; плохо даже видела тех, кто стоял прямо напротив неё. Можно сказать, ориентировалась по энергетике да ощущению тепла. Это было жилище, а рядом — знакомые люди. И того для истерзанной девушки было более чем достаточно. Даже если кто-то и отправился следом, ему сейчас, должно быть, немногим лучше, чем ей. А в таком состоянии связываться с магами экстра-класса и Героическими Духами будет самоубийством даже для них. Да, с виду она ничем не выдавала себя, своих чувств… почти. Всё так же продолжала стоять, с надеждой глядя на них, точно прекрасное мраморное изваяние, статуя Афродиты. Но внутри… Внутри Энджел был огонь. Чёрное адское пламя, выгрызающее её изнутри острыми точно лезвия зубами. Словно бы по её венам пустили расплавленное железо вперемешку с лавой вместо крови. Удивительно, как только она смогла ещё хоть что-то внятно произнести: самой девушке казалось, что едва она раскроет рот, как тут же закричит, не в силах себя сдержать. Все чувства, всё, что она испытывала — усталость, тоску, страх, холод — всё заслонила собой боль. Когда Ваал едва не убила её, ослепив и проткнув сердце, было не больно. Когда тело пронзил ангельский клинок, было не больно. Даже когда ей отсекли крылья, было не больно. В сравнении с тем, что сейчас испытывала Энджел, все те чувства казались слабыми отголосками настоящих страданий. Она бы с радостью приняла их вновь, сотни, тысячи раз — лишь бы не терпеть ЭТУ боль. Бесконечный космос мучений, в котором не было ничего более. Даже времени. Михаил готовил её к подобному. Говорил, что ощущения будут схожими с теми, что испытывала она при падении… при изгнании своём, но чуть слабее. Однако что-то пошло не так: ведь сейчас она должна была быть в Риме. Видимо, энергия от взрыва Грааля перемешала все энергетические сигнатуры, создавая центр притяжения рядом с тем местом, где и находился проклятый артефакт. До шале Энджел несколько часов брела по снегу, до конца даже не осознавая своих действий: её вели инстинкты. Ледяной покров жалил босые ноги, осколки от сосулек и корок льда впивались в плоть, да и огненная пытка, терзавшая тело, никуда не делась. Но она смогла. Смогла пересилить себя, смогла дойти, попросить помощи. Маленькая победа Энджел. Победа духа над плотью. Она слышала много историй о подобном. Даже сам Михаил, спускавшийся с небес всего лишь два раза, испытывал на себе перегрузки. И старался держаться как мог — ведь через несколько часов — дней, месяцев??? — это заканчивалось. Лилли — милая малютка Лилли, — привыкшая уже к подобному, говорила, что кричать бессмысленно и бесполезно: от этого нисколь не становится легче. И Энджел надеялась, что сможет быть такой же стойкой и храброй, как они, что перенесёт пытку достойно и ничем не выдаст себя. Ведь она сама добровольно пошла на это. Да, сейчас подобное казалось девушке невероятным, невозможным. Если бы дело было лишь в ней, она бы с радостью позволила убить себя, разорвать на части: да что угодно лишь бы прекратилась эта боль. Ведь силы её, вопреки мнению многих, были не безграничны. Она ведь не титан, а боль, придавившая всё её существо, была весом с, казалось, целую планету. Но Энджел терпела. Из последних своих сил терпела, не раскрывая губ, дабы не позволить крику и мучениям окончательно поглотить себя. Словно калека, раз за разом воображала свои руки, ноги, тело, заставляя их двигаться. Не ради себя самой, нет — она уже ничего не значила. Но если она сдастся, страдать будет он. Тот, кого покидала она раз за разом, тот, кому причинила столько боли, как ни одно живое существо не причиняло другому, тот, кого привязывала к себе, а затем жестоко бросала, наслаждаясь его тоской, питаясь ею. Тот, кто, несмотря на всё это, любил её. Обожал, боготворил. И тот, кого любила сама Энджел. Больше собственной жизни. Параклет. Филипп, что загораживал супругу, первым оправился от шока и сделал несколько неуверенных шагов к вошедшей девушке. Боялся ли он? Да, быть может. Если бы оно того стоило. Но сейчас… сейчас он видел перед собой не демона, не адскую тварь. Лишь измученную девушку, которая искренне молила их — по сути, своих врагов, — о помощи. И Парацельс не мог в этом ей отказать. Это бы противоречило и клятве, которую он давал, и самой его сути. — Энджел, может, Вы присядете? Выпьете какао? Всё, что она смогла — лишь коротко улыбнуться в ответ. Да подумать о том, что Дельфиниум невероятно повезло с супругом, как, впрочем, и ему с ней. Она не ошиблась в них ещё с первой встречи; эти двое были самим воплощением доброты и милосердия. Ибо вряд ли бы кто-то ещё, увидев на пороге своего дома девушку, что считается мёртвой, предложил бы ей не только войти, но ещё и угощения. Конечно, некоторые могли бы счесть подобное поведение за глупость, но чета фон Гогенгейм могла быть кем угодно, но не глупцами. Ведь не раз они становились свидетелями чудесных воскрешений их близких… Увы. Додумать эту мысль Энджел не смогла. Свет стал заплывать чёрными пятнами и вскоре тьма, которую девушка ждала как избавление, накатила на неё плотной волной, сминая боль, превращая её в противное сверление где-то в сердце. Сопротивляться не хотелось — это ведь сулило долгожданное избавление. Да и не хватало сил — на то, чтобы добраться сюда, ушли последние их крупицы. Проще всего было сейчас закрыть глаза и отдаться небытию. И будь что будет. Однако — вот парадокс! — сейчас уже Энджел не желала для себя такой участи. Она была близко, уже очень близко к спасению. И если она сдастся, позволит черноте растворить её уже без остатка… что же будет с Параклетом? Он не вынесет, если она оставит его ещё раз. А мир без него не имеет никакого смысла. Он должен жить. И она должна. Ради него. Ради них обоих. Энджел протянула вперёд дрожащую руку, держась уже на чистой воле, и все только сейчас заметили зажатый между пальцев клочок бумаги. Лучи солнца, ярко заигравшие на рубинах в кольце, что было надето на её безымянном пальце, на мгновение ослепили всех собравшихся. И в этот же миг ноги девушки подкосились и она без сил рухнула на пол. — Энджел! Роман, забыв обо всякой осторожности, бросился к ней и успел подхватить в нескольких сантиметрах от пола. На миг его охватило какое-то блаженное спокойствие и нега, однако, сосредоточившись, он отогнал от себя эти странные ощущения, возвращаясь в так привычное ему рабочее состояние. И, аккуратно положив их знакомую на диван, повернулся к Филиппу. — Пожалуйста, принеси мой чемоданчик из комнаты. Сейчас Роману было плевать на то, кто перед ним: человек ли, оживленец, демон. Это не имело ровным счётом никакого значения. Он лишь знал, кем является сам: врачом. И первейший его долг — оказать помощь тому, кто в ней нуждается. А в том, что это было необходимо лежащей перед ним, сомнений не возникало ни у кого. И сейчас мужчина намеревался сделать всё от него зависящее, дабы привести Энджел в чувство. А остальное… об этом они поговорят после. Когда её жизни уже не будет ничего угрожать. Без лишних слов Филипп бросился наверх, в комнату Романа. Он был уверен, что доктор держит, как и всегда, свои инструменты у двери. Дельфиниум, подойдя к выходу, подняла с пола выроненный Энджел клочок бумаги. Да, чувства не обманули её: на нём оказался номер телефона. Выведенный безупречно красивым почерком со множеством виньеток — даже в церкви сейчас не писали подобным образом, всё больше и больше предпочитая цифровые носители. Конечно, от снега и влаги чернила на бумаге кое-где потекли, но в целом разобрать цифры было довольно легко. Как и догадаться, кому этот номер принадлежал. — Эм… Роман, — Кухулин, которому шок от появления Энджел более-менее помог успокоиться, сел рядом с другом на корточки. — Ты уверен, что… не навредишь ей? Я хочу сказать… раньше же у тебя не было… подобных пациентов. В этот момент доктор, замеряющий пульс лежащей девушки, коротко хохотнул. Конечно, волнение ирландца он понимал, да и, что говорить, то было обоснованным. Да вот только кем бы Энджел ни была на самом деле, Роман сильно сомневался, что, введя ей пусть даже двойную или тройную дозу лекарства, это может дать какой-то нежелательный эффект. Другой вопрос: есть ли у него необходимая доза для того, чтобы привести её в чувство. Ведь, если судить по Дельфиниум, организмы магических созданий нуждаются… в пране. Прана. Ну конечно! Кассандра, все так же державшая кнут перед собой, отступила на два шага. — Мне кажется, в свете последних событий, что помогать ей не стоит. В ответ на это Дельфиниум мягко качнула головой, глядя на то, как Жанна, склонившись над Энджел, аккуратно обтёрла лоб той полотенцем; выражение лица Орлеанской Девы при этом было живым воплощением сострадания. Да, Кассандру можно было понять — быть может, даже нужно. Демоны были их главными врагами, представляли прямую угрозу. Но… Но она смотрела на бледное измученное лицо Энджел — и не могла согласиться со своей знакомой. Просто не могла. И причиной на то было даже не столько то, что, хоть у Энджел и Параклета было очень много шансов навредить им, они этим не воспользовались. Не то, что им безоговорочно верили Сильфия, Нимфея и Жанна. Даже абсолютная привязанность и готовность отдать жизнь за этих двоих Карны сейчас не стояла на первом месте в списке причин для несогласия. Может, наивно… скорее всего, так и есть. Но иначе решить Дельфиниум не могла. Тем более, что это было фактически равносильно тому, чтобы собственными руками проклясть себя. — На Севере, — подойдя к дивану, молодая женщина осторожно, дабы не мешать Роману, опустилась на подлокотник и вновь расправила бумагу с номером телефона, — есть закон о том, что тот, кто переступил порог дома и нуждается в помощи, должен её получить. Тем более, в ситуации, когда просящий практически при смерти. Да и к тому же, перед этой девушкой у меня долг жизни. Моя дочь не дожила бы до этого времени, если бы не Энджел и Параклет. Полным недоверия взглядом, рыжеволосая женщина долго смотрела на неё. А после взгляд её потух и наполнился разочарованием. Что ж, выбор эта… она сделала. Говорить что-то было уже бесполезно. — Ясно. Что ж, Парзифаль, мы не станем больше ждать. Уезжаем сейчас. — Я не умаляю ничьих заслуг и ничьей помощи, — голос Дельфиниум был так же тих и бесцветен, как и рыжеволосой колдуньи. — Но не могу прямо сейчас воздать всем… да и нет цены, равной жизни людей. Но, Кассандра, и Энджел, и Параклет гостили в белом замке. И, коль было бы намерение у них убить кого-то из нас, они бы сделали то. Думаю, что выслушать её не помешает. Тем временем Энджел, уже практически полностью погрузившаяся в спасительную тьму, вновь ахнула от боли, почувствовав укол где-то в районе сгиба локтя. Хоть и было это по сравнению с тем, что пришлось ей пережить, попросту комариным укусом, но именно он помог ей преодолеть желание сдаться. И пусть возвращение сейчас и означало новую боль, новые мучения — но ведь так же и то, что она жива. А пока сердце бьётся, есть и надежда. Она должна вытерпеть. До тех пор, пока не убедится, что Параклет может жить без неё. Да и успокоить собравшихся было нужно. Не допустить, чтобы кто-то уехал, чтобы они разделились. Нельзя, ни в коем случае нельзя. Ваал только этого и ждёт. — Я… — с огромным трудом разлепив ссохшиеся губы, аловолосая девушка тут же застонала от боли, выгнувшись дугой: воздух, проникший в горло, был подобен булаве с шипами, облитой кипящим маслом. — Я пришла… помочь… Я не враг… вам… Тряхнув головой, Кассандра смерила Энджел взглядом, полным презрения. Таким же, с каким она и ей подобные когда-то смотрели на неё. — Скажи это моим людям, что погибли по вашей милости. Она хотела ответить. Сказать, что сожалеет, что теперь все эти люди там, где нет места боли и страхам. Пусть и не уверена была в том, что это нужно, что это могло повлиять хоть на что-то. Просто хотела сказать. Но не смогла. Вновь сгустившаяся вокруг неё тьма была ещё чернее, ещё хуже прежней, зарывая Энджел в боль без надежды выбраться. Огонь пожирал её, лизал лицо и сердце… но она всё ещё могла мыслить. И поняла, что давит на неё не тьма сейчас, а собственное тело, ставшее вдруг невероятно, колоссально тяжёлым. По венам будто бы пустили камень… цемент, что опутывал их прочной оболочкой, пригвоздив девушку к дивану. Странно — такого с ней ещё не происходило. И, озабоченная этим фактом, что выплыл сейчас на первое место, Энджел хотела повернуть голову, дабы спросить хоть у кого-нибудь, что происходит. Но увы. Её точно парализовало. Отложив на столик очередной шприц, Роман тяжело выдохнул, утирая рукавом свитера проступивший на лице пот. Да, действовал сейчас он на свой страх и риск. Но, судя по тому, что Энджел более не колотило от боли, а на беломраморные щёки потихоньку возвращался румянец, действия его были верными. По крайней мере он хотел надеяться на это. Вот только надолго ли этого хватит? — Фил, — сглотнув — сейчас бы он сам всё отдал за сладкий чай или хотя бы воду с сахаром, — мужчина вновь обратился к другу. — Ты не взял с собой никакие реагенты? Даже чуть нахмурившись — интересно, Роман серьёзно считал, что он отправится в подобное путешествие без ничего? — Филипп еле слышно фыркнул. — У меня считай вся лаборатория с собой. При этих словах друга молодой доктор на мгновение улыбнулся, ощущая сейчас что-то вроде душевного подъёма, какой бывал у него всякий раз, когда его пациенты благополучно возвращались к жизни. На такое везение он и не рассчитывал, зато теперь мог выдохнуть с облегчением. Теперь, имея на руках алхимические средства и такого прекрасного мага, как Филипп, задача, что стояла перед ним — вытащить Энджел — переходила из разряда невыполнимых в легко осуществимые. А в том, что это нужно было сделать, Роман не сомневался. Несмотря ни на что. Более того: в этом не сомневался и Соломон. — Я ввёл ей раствор глюкозы и лошадиную дозу морфина, дабы уменьшить боль. Но нужна энергия, глюкозы хватит ненадолго. Сможешь получить жидкость большим содержанием сахара? «Морфий. Вот оно что.» Разум Энджел, обострённый всепоглощающей болью, был кристально ясен. А потому ответ на свой вопрос, что мелькал в сознании, кажется, тысячу её смертей в огне назад, девушка услышала чётко. Странная ирония конечно — она и не думала, что, будучи воплощённым огнём во всех своих ипостасях, будет чувствовать такую боль от родной стихии. Однако чего только не бывает в этом мире. И Роману сейчас была она искренне благодарна. Как и всем остальным, кто не бросил её наедине с её бедой. Да и концентрат глюкозы — сахар же, сладость — действовал: мало-помалу, пусть и по капле, но силы возвращались к ней. Что, впрочем, боли поглощать её и далее не мешало: морфий просто обездвижил тело, лишив возможности сделать хоть какое-то движение. Наверное, сейчас это было и хорошо: по крайней мере она, будучи полностью под контролем выжигающего её огня, не смогла бы никому навредить. Ни себе, ни тем, кто пытался её спасти. Однако слышать всё, что происходит вокруг, она могла. Даже сосредоточиться на этом: а ведь пару минут назад подобное виделось ей невозможным. Может, действие морфия ослабевало — ей ведь действительно нужны были огромные дозы. Может, она сама становилась сильнее. Но, так или иначе, мягкий красивый голос прямо над своим ухом девушка расслышала чётко. Как и поняла то, что эта девушка — Жанна, кажется, — спрашивала. — Кто Вы, миледи? Я… я ощущаю сокрушительную, но странную ауру. Ни у Слуг, ни у фамилиаров, ни у… — тут чарующая песня голоса Святой Девы на мгновение прервалась. — Ни у демонов я не чувствовала такого. «Конечно, не ощущаешь. Ведь ранее вы с подобным не сталкивались.» Вот то, что хотелось ответить Энджел. Однако вдруг девушка ощутила чувство стыда. И через мгновение, покопавшись в сознании, поняла, откуда оно взялось. Ну конечно. Ей бы следовало сказать это раньше, как только она появилась на пороге этого дома. Но увы. Тогда она если и думала о чём-то, то явно не об этом. — Я… — губы Энджел разомкнулись; судя по ощущениям, это стоило ей половины энергии, что тело её успело собрать. — Ангел… Ангел Господень… Кассандра надменно хохотнула. Да, теперь то, что эти наивные идиоты с утроенной энергией кинутся помогать их новой подружке, было ясно как белый день. Им же благоволят сами небеса! — Ещё меньшая причина оказывать ей помощь. С демонами-то можно договорится. Ангелы же не помнят долгов, ибо «выше этого». Приподняв брови, Кухулин перевёл взгляд со всё никак не решившей, продолжать ли ей дуться на мать или же можно непосредственно погрузиться в происходящее Сай на Кассандру. Конечно, его супруга была погружена в мир демонов и иже с ними гораздо дольше, чем любой из них. Однако он сомневался, что в преисподнею ангелы наведывались столь часто, что их повадки можно было досконально изучить. — Лично я не видел никого из их пернатой братии. И судить не могу. Но глупо в наше-то время отказываться от обязанного нам жизнью ангела. Своими силами нам, увы, в этой Войне не победить. Энджел, по-прежнему слышавшая всё это, сдавленно всхлипнула; хотя для окружающих не было никаких перемен в её положении. Да, она знала, что репутация ангелов в глазах у некоторых людей слегка подмочена. И — увы! — то было не безосновательно. Однако она и не подозревала, что всё настолько плохо. Ведь как и среди людей есть ублюдки, так есть такие и среди ангелов, а среди демонов, как ни парадоксально, могут быть сочувствующие и понимающие личности. Такое неизбежно в любой общности, мир не делится на чёрное и белое. Но разве был смысл объяснять это тому, у кого в силу возраста и опыта сложилась уже определённая картина в голове? Ответ девушка знала. И всё, что сейчас могла: попытаться достучаться ещё до кого-то. Убедить помочь. Пусть и не ей, плевать. Сейчас Энджел думала о своей судьбе в последнюю очередь; да и разве можно выжить после этого дьявольского пламени… Нет, не она была важна, не ей грозила главная опасность. Но тому, кто был намного выше, чище и ценнее, чем она, чем её жизнь. Единственный, кого Энджел было просто необходимо спасти. — Я всё… сделаю, — жалея, что не может видеть никого из них, девушка мысленно скривилась от боли, впуская в лёгкие новую порцию раскалённого воздуха. — Всё… Только позвоните… позвоните ему… предупредите… Что-то металлическое коснулось её ладони: если бы она могла чувствовать полностью, то на инстинктах бы вздрогнула — на руке, сжавшей её ладонь, было пять золотых колец; по одному на каждом пальце. Но Энджел не чувствовала ни прохлады металла, ни лёгкого поглаживания: огонь стёр все воспоминания об этом. Единственным, что её ещё держало в этом мире, был Параклет. И поэтому она не сдавалась: нужно убедиться, что он в безопасности. Нужно… Но, если не прекратится огненная пытка, она ведь даже увидеть его не сумеет. — Тише, — Роман, поглаживающий ладонь лежащей девушки, бросил быстрый взгляд на дверь комнаты, за которой поспешно скрылся Филипп. — Я врач, леди. И мой долг — оказать помощь. Кому угодно. — Ага, особенно особо полезным единицам, сердобольные добрячки. Нет, с меня хватит. Парзифаль, мы уходим. Смотав хлыст вокруг локтя, Кассандра вышла из комнаты и вскоре донёсся лишь звук шагов по лестнице. Проводив женщину грустным взглядом, Жанна печально вздохнула, вновь, как бывало это с ней в минуты горести, обхватывая себя за плечи. Конечно, боль женщины, потерявшей своих друзей, тех, кто доверил ей свои жизни, понять можно было. И она понимала — всем им, собравшимся сейчас здесь, приходилось кого-то терять. Но так же понятно было и то, что порою боль затмевала собою здравый смысл. Увы, и это тоже был их случай. Тем временем Роман, кивком головы поблагодарив вернувшегося друга, перехватил свободной рукой шприц и замер на мгновение, решая, как быть дальше. Пускать по венам драгоценный раствор было рискованно: судя по температуре тела его пациентки, он сожжётся быстрее в крови, чем окажет хоть какое-то полезное действие. Выпить его она не сможет, внутримышечно вводить ещё более бессмысленно. Значит, оставалось лишь одно… и то пока невозможное. И отнюдь не по причине болезненности способа: Энджел и так чувствовала себя явно не как на курорте. — Кто-нибудь сможет удлинить игу шприца? — обернувшись к собравшимся без особой надежды спросил Акиман. — Ну или достать новый… Филипп, удивлённо посмотрел на него. Конечно, можно было это списать на шок от потрясения, вызванного словами Энджел, или же сосредоточение на своих действиях; а, может, и всё вместе. Но… это же считай что прописная истина. — Я же алхимик. Алхимия — наука о преобразовании материи. — И я могу. Я — маг металла. Парзифаль, стоявший у лестницы, поднял руку вверх. Да, он забыл о принципах магии Филиппа. Если честно, сейчас Роман не помнил уже почти ничего. Единственной мыслью, бившейся в его голове точно птица в клетке, было «спаси её». Точно бы кто-то неустанно нашёптывал ему это на ухо… какой-то мужчина… донельзя испуганный и взволнованный мужчина. И он сделает это, приложит все усилия. Слишком много боли было уже, слишком много потерь. Сейчас перед его глазами встали все те, кого он не уберёг. Его пациенты, кланники… собственный сын. И Роман, сердце которого заходилось уже от боли и волнения, не мог допустить, чтобы к ним присоединилась ещё и эта девушка. Кем бы там она ни была, какие бы цели ни преследовала. — Пожалуйста, Парзифаль. Примерно на ту же длину, что есть сейчас. Можешь использовать одно из моих колец. Дёрнув плечом, Парзифаль снял с мизинца тонкое серебряное кольцо. Подойдя вплотную, он сосредоточился на колдовстве. Пусть он и не столь выдающийся маг, и даже от этой небольшой нагрузки он вспотел, но вскоре тонкая игла была нарощена и укреплена. С облегчением выдохнув при этом, Дельфиниум мягко коснулась пальцами руки замершего рядом Филиппа, сосредотачиваясь на снеге вокруг дома. Похоже, что, чем бы ни была вызвана блокировка их способностей, постепенно она начала сходить на нет. Тем лучше для них. Во всяком случае они смогут защититься, если что. То, что озвучила Энджел — про её принадлежность к небесному воинству, — не явилось для молодой женщины чем-то шокирующим или из ряда вон выходящим. Она ведь сама была магом, гомункулом. Они видели демонов, рядом с ними находились материализованные духи из прошлого, они были свидетелями чуда воскрешения, сражались с вампирами и драконами. Ангелы… пожалуй, она воспринимала их сейчас как ещё одних в списке сверхъестественных созданий. Многим это, наверное, показалось бы кощунством, особенно верующим. Но увы. Когда с самого своего рождения находишься в тесной связке со сверхъестественным, мир видится иначе. И удивиться чему-то всё труднее и труднее. Но она бы солгала, если бы сказала, что сомнениям не было места в её душе. Да, ангелы позиционировались как абсолютное добро и свет, практически во всех религиях. Но, наученная всё тем же опытом, блондинка понимала, что не всё, написанное в книгах, стоит принимать на веру. Да, конечно, Энджел ни разу не причинила им вреда… лично, по крайней мере. Но… но что, если всё же права Кассандра? — Спасибо, — тем временем Роман кивнул Парзифалю с истинной благодарностью. А в следующее мгновение, не теряя более драгоценного времени, прямо через ткань платья вогнал иглу прямо в сердце Энджел. Отстранёно кивнув, Парзифаль покинул комнату, удаляясь в отведённую ему спальню. Пусть он, как и Леди Севера, немец, но он так же и звено Иггдмилленния. Цепь клана ковалась годами и так просто её не разорвать. Тем временем Энджел, всё так же неподвижно лежащая и секунда за секундой сгорающая в огне, отметила для себя новый укол боли. Ещё один из миллиона, пронзающих её каждое мгновение. Рядом с сердцем… прямо в него?.. Да, похоже на то. Как тогда, с Ваал. Неужели это всё же конец? Неужели они решили её убить? Нет, не похоже. Избавление в виде смерти не приходило: она всё так же была выброшена в безбрежный океан огня. Даже отвлечься на шаги не представлялось возможным: очень скоро они стихли. И более не было ничего; казалось, в комнате никто даже не дышал. Лишь она — и огненная река. А потом она ощутила прикосновение к груди чего-то прохладного. Энджел не могла сказать точно, сколько времени прошло с момента укола до этой благостной секунды: ощущение времени всё ещё не вернулось к ней. В отличии от чувств: понемногу, но всё же она теперь контролировала их, словно бы ребёнок вновь обучалась ими владеть. Слух становился острее, она слышала негромкие вздохи, которые нет-нет, да и сливались воедино. И руку Со… Романа, всё ещё сжимавшую её ладонь, чувствовала всё чётче. Яснее. Он был рядом. Они все были рядом. Поразительно, невозможно. Но факт. А в следующий миг сердце аловолосой красавицы забилось практически непрерывно и так сильно, что, казалось, оно проломит грудную клетку и сотрёт в порошок её рёбра. И это было вызвано не только тем, что оно пыталось разогнать по телу поступившую в него энергию. Вернее, не только этим. Но и словами, которые она услышала. — Я набирала номер уже семь раз, — Дельфиниум, прикусив губу, взволнованно взглянула на супруга. — Ответа нет. Филипп, покусывая губы, нервно дёрнул плечом. — Ночь. Дела. Причин быть может много. — И добавь Ваала к только что прозвучавшему списку. Как это с ним обычно и бывало, Кухулин понял, что сморозил глупость, лишь после того, как глупость эта была им произнесена. И даже не набычился, покорно принимая и недовольное им выражение лица Романа и взгляд Сай в стиле «папа, я тебя люблю, конечно, но ты идиот». Заслужил, что уж. И надо бы как-то сгладить ситуацию, сказать что-то ободряющее… да вот только слов таких у него уже не осталось. К тому же, та, кто не должен был слышать этого, всё равно уже услышала. Так что извиняйся-не извиняйся, толку от этого нет. Мир, который она с таким трудом выстроила вокруг себя, разлетелся на части, точно хрупкая ёлочная игрушка, ударившаяся о пол. Не обращая внимания на собственные ощущения, на удвоившуюся боль — она и не подозревала, что такое вообще может быть, — Энджел напрягла все свои силы, задействовала буквально всё, чтобы подняться. Открыть глаза. Да хотя бы пальцем пошевелить. Но ничего из списка её желаний девушке сейчас не было доступно. Лишь лежать неподвижно, умирая от боли и возрождаясь с каждой секундой, да думать о том, что же могло случиться с Параклетом. Нет, версию ночи она отмела сразу: всё ещё помнила часы в гостиной, показывающие десять тридцать утра, когда она пришла. Значит, в Риме сейчас… раннее утро, около половины седьмого утра. Может, из-за этого и молчит… хотя, Параклет всегда ведь просыпался рано. Нет. Не из-за этого. И не из-за дел: какие дела могут быть в такой час? А вот вариант Кухулина… Что-то, что ещё осталось от её сердца, подсказывало Энджел, что паниковать пока не стоит. Могут быть тысячи, миллионы причин, вплоть до принятия душа. Однако израненная душа была способна воспроизводить лишь одну картину случившегося. Ваал успела раньше неё. — Наберу, пожалуй, ещё раз, — Дельфиниум, специально произнеся эти слова чуть громче, чем обычно, дабы Энджел точно её услышала, вновь набрала заветный для их знакомой номер. Но безуспешно. В восьмой раз. — Спасите его… спасите… умоляю! Этот тихий крик, шедший из самой глубины души лежащей на диване девушки, был полон такой искренности в просьбе, такого невыносимого страха и боли, такого сильного желания уберечь, что слёзы на глазах проступили фактически у всех присутствующих в комнате. Да и как могло быть иначе, ведь с подобными эмоциями и подобной ситуацией все они были знакомы. Когда от тебя уже ничего не зависит, но ты изо всех сил пытаешься. Пытаешься уберечь самое дорогое. Любимого человека. Сердце Энджел полыхало жарче, чем сверхновая, грохоча в одном ритме с огнём. И, не в силах более ни единой секунды выносить этой боли, не замечая даже, что пальцы на руках и ногах уже от неё свободны, она мысленно взмолилась Отцу с просьбой убить её. Да, она оказалась недостойна. Слаба. Она не вынесла свой крест. Так зачем же тогда было всё это? Но Он не услышал её. Или не воспринял так, как ей того хотелось. Конечно, сейчас Энджел злилась на Него за это, но потом… потом она поблагодарит его, обязательно. Ведь зачастую, дабы указать верный путь, Господь даёт детям своим не то, что они хотят. А то, что им нужно. И в тот момент, когда истина эта, словно бы ласковая ладонь матери, коснулась её головы, произошли две вещи: боль покинула её ладони и стопы и, осознав это, Энджел открыла глаза. Решивший отвлечься хоть на что-то Филипп, дабы унять нервную дрожь, и теперь складывающий ингредиенты в саквояж, ободряюще ей улыбнулся. — Ещё рано паниковать. Быть может, он готовится к службе. А в храмах телефоны должны быть выключены. Слишком резко. Вот, пожалуй, первое, что пришло ей на ум. Забыв об особенностях ангельского зрения и о том, что оно ещё не до конца перестроилось, Энджел сморгнула набежавшие на глаза слёзы, подавив желание приподнять руку, дабы их вытереть. Да, власть над собственным телом потихоньку возвращалась к ней, это девушка уже осознала. Однако то отнюдь не означало, что ушла боль. Возблагодарив Отца своего за всё ещё действующий морфий - тело по-прежнему было тяжёлым и будто бы не её собственным, девушка чуть втянула носом воздух. Вкус комнаты, который она при этом почувствовала, ей понравился: аромат летних цветов, богатый вкус шёлка, смесь мёда, сирени, солнца и чего-то ещё. Пожалуй, первая испытанная ею приятная эмоция после спуска. И первое, что смогло приглушить огонь. Пусть и ненадолго, но всё же. Однако сейчас стоило сосредоточиться не на своих ощущениях. Если время упущено, если она проиграла, более они ей не понадобятся. И старания Романа будут напрасны. Жизнь без Параклета ей не нужна. — Я… — скосив глаза так, как это только возможно, Энджел взглянула на Филиппа и тихо выдохнула: он был, конечно, невероятно красив и по людским меркам, однако сейчас выглядел точно греческий Феб. — Спасибо вам… что вы… не бросили меня… Покачав головой, мужчина коротко рассмеялся, радуясь тому, что, несмотря на то, что пациенты благодарили его вот так уже несчётное количество раз, каждую такую благодарность он воспринимал как первую в жизни. И каждой искренне радовался. Да, профессионализм и точность действий важны в его работе… но то, что душа не покрылась коркой чёрствости и гордыни, важнее. — Тогда бы я сам себя перестал уважать как врача. — Вам есть… гордиться чем… своей профессии помимо. Человечность то… Всё же пока долгие разговоры — в представлении её же тела — Энджел были тяжелы. Даже сейчас, после такой незначительной, казалось, фразы, тело её покрылось крупными каплями пота, а дыхание участилось так, что практически вошло в единый ритм с сердцем. Но надо было терпеть: это далеко не весь дискомфорт, что предстоит испытать. И, как бы не желалось ей обратного, не всё, на что потратятся силы. — Друг Ваш… прав был… — лимонно-жёлтые глаза, то и дело вспыхивающие золотыми искрами, остановились на Кухулине. — Хоть того… и не подозревал… Золотисто-медовые глаза изумлённо блеснули. — В каком плане? — Я?! Не менее удивлённый словами девушки, чем его друг, Кухулин отчаянно припоминал всё, что он сказал за последние пару минут. Выходило, признаться, не так уж и много. Пара фраз… Неужели?.. — Да, — подтвердила Энджел его догадку одновременно с проступившим на лице ирландца неверием вперемешку с ненавистью. — В Риме… Ваал. Можно ли к такому быть готовым? К подтверждению всех своих страхов и догадок, к кошмару худшему, чем Халдея? Ответ Филипп знал. Нет. Невозможно. Несмотря даже на ту информацию, что им удалось добыть, несмотря на то, что знали они сами, готовы не были. Никто из них. — Это плохо. Откуда Вы знаете? На пару секунд девушка умолкла, нащупывая способ объяснить необъяснимое. Ну, и дать боли терзать её просто так, без напряжения и расходования и без того малых ресурсов организма. Странные ощущения: вроде бы, огонь и разгорался сильнее, однако вместе с тем руки от него были свободны уже до локтей. Даже жутковато: неужели так происходит со всеми её братьями и сёстрами, кто спускается на землю? А если рядом никого нет?.. — Я… за ним я… наблюдала всё то время… пока в сферах была, — лимонно-жёлтые глаза при воспоминании об этом увлажнились. — Нам… многое открыто, что… недоступно тем, кто на земле… Но и мы, увы… не всеведущи… Дельфиниум тем временем, терзаемая состраданием, вновь набрала тот самый номер. Она чувствовала, знала: едва стоит ей услышать возлюбленного — и девушка успокоится. Так бы в похожей ситуации было и с ней. А покой и душевное равновесие — первый шаг к выздоровлению, чем бы ни было вызвано такое тяжёлое состояние их общей знакомой. И к тому же — гомункул не знала, почему: из сходства ведь была только нереальная красота, — Энджел поразительно напоминала ей её дочь, Сильфию. Да что там: сейчас она испытывала к той, что попросила у неё защиты, почти что материнские чувства. Филипп порою в шутку смеялся над её потребностью опекать всех и каждого точно идеальная мамочка. Но ведь нет ничего плохого в том, чтобы помочь кому-то. Если, конечно, это в твоих силах. Тяжело вздохнув, Филипп, натянув на лицо мягкую улыбку, ободряюще коснулся рукой плеча Энджел. Да, ситуация безрадостная, мягко говоря. Однако сейчас они всё равно ничего сделать не смогут. — Вам нужен отдых. При этом невероятно сладком сейчас слове всё тело Энджел заныло, страстно возжелав того, о чём говорил маг. Да, конечно, отдохнуть было бы идеально. Выпить крепкого чаю с сахаром, помыться в тёплой ванной и поспать несколько часов… ну или суток. И девушка готова была поклясться, что об этом мечтала не она одна: глаза подёрнулись пеленой предвкушения почти у всех. Но увы. Учитывая все обстоятельства, покой им в ближайшее время может привидеться разве что в мечтах. Да и боль не дремлет. Сейчас она не то что ничего попить — встать-то вряд ли сможет без диких криков и агонии. Так что придётся изображать куклу. И настраивать себя на то, что это отдых и есть: как-никак, а всё же она сейчас лежит. Неудачная, конечно, шутка. Но возвращению способности воспринимать происходящее с нею с юмором, пусть и таким, Энджел радовалась как никогда. — Покой нам… милорд… — бросив полный надежды взгляд на Дельфиниум, Энджел прикусила губу: поворачиваться, даже на долю сантиметра, пока не стоило. — Только снится… Хохотнув, мужчина отбросил косу за спину. Похоже, это в некотором роде уже стало их девизом по жизни. — Да, а еще сон, еда и ванна. Карминово-алые губы красавицы чуть дёрнулись. Пожалуй, в данных обстоятельствах и её состоянии это вполне могло сойти за улыбку. По крайней мере, выражения вселенской муки при этом в глазах у неё более не было. Так, лёгкая усталость. по сравнению с тем, что было. Тем временем Дельфиниум, отнявшая мобильный от уха, так внимательно взглянула на экран, будто от информации, что находилась там, по меньшей мере зависели их жизни. А затем подняла голову; взгляд индигово-синих глаз метался от Филиппа к Энджел, а на лице застыло недоумение. Нет, конечно, про жизнь Параклета и его возлюбленной она знала мало, но к такому точно не была готова. — Мне ответили. Девочка. Просила чуть подождать: папа выйдет из душа и обязательно перезвонит… Филипп удивлённо воззрился на Энджел. Да, что и говорить, он ожидал чего угодно, но только не дитя двух, по сути, одержимых. Ведь неизвестно, к чему подобное могло привести… да и вообще считалось невозможным. Хотя, оба они казались ему здравомыслящими. И, если ребёнок здоров и счастлив… почему нет? — Вы, фрау, полны сюрпризов. Однако его удивление не шло ни в какое сравнение с тем изумлением, что промелькнуло на лице аловолосой красавицы. Неужели номер неправильно записан?.. Да нет, в этом она не могла ошибиться, перепроверяла тщательнее, чем вообще что-либо в своей жизни. А уж про то, что у них с Параклетом детей не было, и говорить не приходилось. Но тогда откуда девочка… Девочка! Ну конечно! — Ах, это… — прикрыв глаза, девушка всё же улыбнулась; коротко, но эффект это произвело такой, будто солнце в пасмурный день воссияло на небе. — То не моя… дочь… и не его… Вернее сказать будет… не родная… При этих её словах на лице мага улыбка смешалась с явно проступившим облегчением. И за подобное винить его Энджел не могла. — О, вы удочерили малышку? Можно ли было так сказать в их ситуации? Да, наверное. По крайней мере, со стороны так оно и выглядело. И уж точно вызывало бы меньше вопросов, чем попытайся она объяснить истинное положение дел. Так что легенда с удочерением весьма удобна. Она бы и сама додумалась до этого, если бы мысли текли в нужном направлении. Вот только если Параклета Энджел с лёгкостью представляла заплетающим косички и покупающим куклы, то себя саму… не выходило. Нет, конечно, она видела Лилли, говорила с ней — да что там, именно эта девочка спасла и её, и её любимого от сумасшествия. И она… она любила малышку. Ещё с того времени, когда они вместе жили в соборе. Справиться бы ещё с ощущением, что всё это сон. Причём наполовину кошмарный. — Да, — постаравшись отогнать ненужные волнения усилием воли, девушка кивнула, вновь втягивая носом божественный аромат какао. — Дитя то я… давно приметила: сирота, она в соборе… при ордене Экзекуторов жила. И… звучит для вас то странно, понимаю… но лучшей жизни ей всегда желала, чем та… чем та, что у меня была. Качнув головой, мужчина успокаивающе коснулся рукой её плеча. И тон его, как, впрочем, и ранее, был абсолютно искренним. — Не думаю, что это странно. Такую жизнь вести по принуждению мало кому понравится. После этих слов вновь наступила тишина, разгоняемая лишь дыханием собравшихся да характерными звуками с кухни: кажется, Жанна что-то готовила. А Энджел меж тем молчала, глядя на спинку дивана, собираясь с мыслями. Конечно, в том, что она должна рассказать им то, что знала, не было сомнений. Ни единого. Вот только поможет ли это? Не искупит вину, нет — не существовало того, что могло бы это сделать. Но девушка искренне надеялась, что та информация, которой она обладала — крупицы на самом деле, — хоть как-то поможет в уничтожении Ваал. Как и на то, что Михаил справится с мятежниками и небесные легионы всё же вступят в бой. — Ваал… — закашлявшись, Энджел поморщилась: боль, сосредоточие которой теперь было только в груди, пылала ещё ярче, сильнее, чем прежде. — Плана всего… она не сообщала никогда нам… Лишь что и как мы… делать должны были, говорила. Тогда… Тогда сопротивляться я… смысла не видела… да и искать-то не хотела. Но даже если б и могла… то вряд ли б стала. Я из Вне Времён Храма… сбежала потому, что… ему удалось уйти. И знала то Ваал… и использовать старалась. — Энджел, — мягко улыбнулся ей Филипп, — не торопитесь. Время есть. Тем более, что силы Вам потребуются сейчас. В телефоне, оставленном на столе, загремело так, словно бы кто-то на той стороне резко сменил положение. А затем послышался голос. Такой родной для Энджел, такой любимый, такой желанный. — Алло? Хихикнув — Роман, задремавший было в кресле, от звуков резко подскочил, точно его кто ужалил, — Дельфиниум ответила: — Лорд Абрасакс? Это леди Дельфиниум фон Гогенгейм. — Я вас слушаю. Тон мужчины был настороженным и весьма удивлённым. Он явно не ожидал звонка в такое время, а, тем более, от неё, и посему реакция его была вполне уместна. А где-то вдали слышался перезвон колоколов. Поджав на мгновение губы, блондинка соображала, как начать разговор. Вернее, как подать информацию в таком ключе, чтобы не шокировать Параклета слишком уж сильно. Ибо она всерьёз боялась, что если сказать всё прямо и без прикрас, то мужчину, даже несмотря на природу демона, хватит сердечный приступ. А с ним-то рядом врачей нет. — Прошу прощения за столь ранний звонок, но у меня для Вас сообщение, не терпящее отлагательств. Дело в том, что у нас… Энджел, превозмогая боль — каждый язык пламени, распускающийся в её грудной клетке, она ощущала теперь в отдельности, могла сказать, какой её части касается каждый из них, — приподнялась на локте. И, хоть морфий по-прежнему действовал, пусть и несравнимо слабее, чем раньше, протянуть руку к Дельфиниум, сопроводив это движение умоляющим взглядом, ей это не помешало. Сейчас, в эту самую секунду она готова была вновь погрузиться в огненные муки полностью, лишь бы перед этим услышать голос любимого. — Дайте… — льющийся серебристый голос вновь наполнил гостиную. — Дайте мне… — Да, фрау, — в тоне Параклета, несмотря на тянущееся время и все эти заминки, не было ни намёка на раздражение, лишь вежливое спокойствие. — Я Вас слушаю. Покачав головой с таким выражением лица, с которым журила Ним или Сильф, когда они уж слишком дурачились, Дельфиниум села рядом с Энджел, мягко, но вместе с тем решительно возвращая ту в прежнее положение. Однако потом улыбнулась: ласково и нежно, как, опят же, матери улыбаются детям. — Я… тут кое-кто очень рвётся с Вами пообщаться. И… словом, надеюсь, Вы сидите. Передаю трубку. Энджел, благополучно успевшая за это время и надуться от обиды, и прослезиться: сейчас Дельфиниум так живо напомнила ей Карен, не веря своему счастью, взяла протянутый ей телефон дрожащими пальцами. Горло от волнения сдавило словно тисками, голос не слушался; потребовалось пара секунд и поистине титанические усилия с её стороны, прежде чем она смогла заговорить вновь. — Параклет… В трубке слышалось долгое молчание, прерываемое лишь редкими вздохами, словно там собирались что-то сказать, да всё не решались. И наконец, дабы всё же хоть как-то сдвинуть диалог с мёртвой точки, было произнесено простое: — Да? Она понимала его чувства, ибо ощущала сейчас нечто похожее. Тоже прошла через все эти стадии: неверие, отрицание, надежда и вновь боязнь поверить. Может, было бы легче, если бы они могли видеть друг друга, если бы были наедине… хотя нет, этого вот сейчас точно не надо, даже из-за одного её вида. Сейчас проще, намного. Сейчас он только боится, что она может страдать. — Грааль… — помедлив, нащупала Энджел одновременно нейтральную и в какой-то мере касающуюся их двоих тему. — Он уничтожен. И в этот миг словно бы наяву Энджел увидела усмешку, возникшую на любимом лице. — Я знаю. Мне пришло море писем с претензиями. Да, она и не ожидала, что это кем-то останется незамеченным. Глупо было бы, раз уж из-за взрыва изменились сигнатуры лэй-линий и произошло даже искривление в телепортации ангелов. К тому же, у Церкви явно были здесь шпионы… до того момента; сама девушка нашла кучу осколков, что были когда-то мраморным филином, принадлежащим младшему брату Теодора. Вот только не то сейчас должно было быть причиной ярости церковников, ох, не то. Впрочем, и в этом случае глупо было бы ожидать иной реакции. — С претензиями их послать ты можешь… — покосившись на тут же навострившую ушки Сай — девушке явно было интересно, как ругаются ангелы, — Энджел слабо улыбнулась. — В Гоморру иль Содом по выбору. — В том случае они останутся на месте, — Параклет горько вздохнул. — Все стекаются сюда, в Рим. В этот момент морфий перестал действовать; некоторые могли бы сказать, что от шока, но нет — про это Энджел знала и без слов возлюбленного. Но боль не отступила, наоборот, точно поняв, что теперь девушка осталась с нею один на один, разгорелась адским пожаром с новой силой. Однако аловолосая красавица почти ничем не выдала себя: не кричала, не стонала, не заплакала. Лишь только чуть выгнула спину да без сил рухнула обратно. Она не позволила себе потерять контроль. И в этом сейчас была её победа. Теперь Энджел не просто надеялась — она была уверена, что выдержит. Знала это. Рано или поздно она полностью обуздает это чувство. Теперь её словно бы отвязали от дивана, на котором она сгорала. И заставили саму за него держаться. — Да, то… известно мне. Сама должна была я… в Риме оказаться. Параклет вновь замолчал. Он молчал долго и тяжело. А когда он вновь заговорил, голос его был безэмоционален. И даже как-то пуст… что было много, много страшнее. — Энджел стремилась вернуться домой. А она-то думала, что больнее, чем огонь, пожирающий её, быть ничего не может. Что самое большое усилие ею уже сделано, что труднее всего сдержаться и не заплакать было тогда, когда перестал действовать морфий и она вновь наедине осталась со своими мучениями. О, как же сильно она ошибалась! — Было и это, я не отрицаю, — собравшись с теми жалкими остатками от мыслей, что были ей подвластны, Энджел заговорила вновь. — Но, на земле ещё будучи, одно я осознала. То, что дом мой там, где ты. И где бы ни находилась я, что бы ни делала, не будет ни счастья, ни радости, ни покоя, если нет тебя. Жаль, что не успела я сказать того, в глаза тебе смотря. Но… помнишь ты? Умолкнув всего лишь на пару мгновений — так мало и так бесконечно много, — Энджел продолжила. Но на сей раз не слова то были, а стихи. Одно стихотворение излюбленного Параклетом поэта, томик которого он всегда носил с собой. Ему так нравилось, когда она читала их ему вслух. И именно это стихотворение она нашёптывала ему на ухо, когда он засыпал, в их последнюю ночь вместе. — «Есть музыка, чей вздох — как сладкая дремота, Что сходит с неба в тихий час, Есть мшистая постель, где крепко спит забота И где никто не будит нас; Там дышит гладь реки в согретом полумраке, Цветы баюкает волна, И с выступов глядя, к земле склонились маки В объятьях нежащего сна.»* Вновь в трубке звучала лишь тишина. Разбившаяся через пару минут уставшим голосом: — Тебе нужен отдых. Надо набираться сил. Странно… она всё ещё держалась. Даже сейчас, когда уже, кажется, и не думала ни о чём, кроме как сгореть наконец-то в том пламени, что снедало её. Однако появлялись какие-то новые эмоции, переплетались с тем, что всё ещё осталось от её души, даже выходили на первый план. Опустошённость. Усталость. Страх. Боль за него. Боль потери. Боль. Боль. Боль!!! — Вот странно, — голос её сейчас был так похож на его собственный, — словно сговорились вы. Дежурная то фраза. И неосуществимая. А в следующий миг… Конечно, учитывая обстоятельства и её физическое состояние: боль и страх за возлюбленного точно отплясывали погребальный танец на углях её сердца, ей могло и показаться. Но ведь Энджел знала своего любимого, своего брата. Знала даже лучше, чем саму себя. И могла поклясться — хотела верить, — что последующие его слова были окрашены тёплыми нотками. — Постарайся. Если это действительно ты, то силы тебе пригодятся. До встречи. Пожалуй, сейчас можно было бы даже расслабиться. И улыбнуться. Того, что так она боялась, не случилось: он готов был поверить. И встретиться. Признаться, вряд ли бы сама она в такой ситуации реагировала как-то иначе, пока, во всяком случае, не увидела бы его собственными глазами. Так что можно было радоваться. Но Энджел не могла. Могла бы, если бы не… если бы. — Будь осторожнее, молю тебя. ОНА в Рим направляется. Постараюсь я поправиться… прибыть как можно скорее. Я буду нашей встречи ждать. На последнем слове связь прервалась. Тяжело вздохнув, девушка отложила телефон на стол и прижала руки к груди, там, где теперь и сконцентрировалось пламя. Нет, не в попытке унять его: ей просто хотелось согреться. Но увы, этому не помогал ни огонь, ни принесённый Филиппом плед, в который её аккуратно укутали. А в голове роилось столько всего. На великое множество вопросов нужно было найти ответы, столько всего сделать. Но испуганная и растерянная Энджел даже не представляла себе, с чего начать. — Скажите, герр Гогенгейм, — лимонно-жёлтые глаза внимательно и даже с какой-то надеждой взглянули на мужчину, — то, что у ангела болит голова — это нормально? На мгновение маг моргнул, помедлив с ответом. А затем в нём заговорил профессионал. — Если вы в физическом теле, подобном человеческому как можно более максимально, то да. Чуть нахмурившись — но даже это не испортило идеальных черт, — Энджел постаралась вспомнить о том, что по этому поводу говорили в сферах. Признаться, воспроизвести она смогла немногое, но это и неудивительно, если учесть, про кого она думала во время тех бесед. — Мы… практически мы копиями вашими являемся. иль нашими вы, не суть. Можем мы, как вы, расти, стареть и далее так. Каждый из ангелов удобный ему возраст сам выбирает для себя. Но вместо Цепей Магических по телу нашему благодать циркулирует. И потому на заклинанья неспособны мы, в отличьи от… чудес. Кивнув, принимая информацию к сведению, Филипп произнёс уже более уверенно: — Ощущение боли может быть из-за перерасхода энергии. Покорно кивнув, девушка коснулась тонкими пальцами лба, словно бы проверяя температуру. Жара не было — исключая сердце, однако голова отозвалась тупой болью. Да, хорошо всё же, что она в таком состоянии не оказалась в Риме: даже невзирая на уровень сил, прикончить её для Ваал было бы легче лёгкого. — Такое бывает, когда… когда спускаемся на землю мы. И длиться может от минут нескольких до пары часов. Меня… меня ударило сильнее… обстоятельства сошлись так. Спуск в спешке происходил и этот взрыв… — Мы понимаем, — тёплая рука вновь легла на её плечо. — Вам надо время, чтобы прийти в себя. Нам всем нужно время. Краем взгляда уловив то, как при этих словах Филиппа переглянулись Кухулин и Сайобхан, а Роман тяжело вздохнул, Энджел грустно качнула головой. Да, она понимала истинное значение всего этого. И не оправдывала себя, ни в коей мере. Но, может, если дать им всю имеющуюся информацию, будет легче? — Я… я то, что думаете сейчас вы, понимаю. И принять могу, то без сомнений. Но я… на самом деле нам немногое о том ведомо, что хочет учинить Ваал. Мы… сказать то можно, что по одиночке каждый из нас был до поры. Уже и не зная, как успокоить девушку, Парацельс качнул головой, соображая, как донести то, что во всех смертных грехах винить её никто не собирается. Что было, то было; ничего уже не исправить. А от того, что она сообщит им то, что так рвётся, через несколько часов, небо на землю не рухнет. Уж пара дней в запасе у них всяко есть… должно быть. — Энджел, отдыхайте. Это ждёт. Жанна, тихо точно мышка сидящая на ковре у дивана и благоговейно взирающая на Энджел, тихо кашлянула, привлекая к себе внимание. Да, конечно, она понимала, что даже великие не могут знать всё о планах друг друга. Тем более, демоны, которые по сути своей всегда думали о собственной выгоде, а не об общем деле. Но ведь ангелы — чистый свет, идеал, — они выше них. И сильнее. Так почему же Энджел всё ещё считает Ваал опасностью? — Простите, но я… Повернувшись к француженке, Энджел мягко улыбнулась, сворачиваясь под одеялом в комочек. Наивное дитя — все чувства и вопросы Орлеанской Девы буквально были написаны у неё на лице. Что ж, ничего зазорного в этом не было. И даже удобно: меньше времени на озвучивание проблемы. — Да, Ваал в могуществе никто не может отказать, леди, — укутавшись в одеяло ещё сильнее, аловолосая красавица кивнула. — Пожалуй, даже мне, ранг чей сейчас равен серафиму, тягаться нелегко с нею будет, тем более, что знает о моей стороне слабой она. Что ж до моих братьев остальных… Михаилом были закрыты небеса. Ибо и нас, увы, война настигла. — Война? Что за война? Небесное воинство что, голливудских блокбастеров пересмотрело? Вся фигура Сайобхан источала ехидство. Она, конечно, подозревала, что все они «созданы по образу и подобию». Но, выходит, что вся разница меж ними лишь в уровне сил. Прикрыв глаза, Энджел постаралась сосредоточиться не на боли, теперь уже не огненными языками, но тонкими иглами протыкающей её плоть, но на запахах. Ваниль, кофе, шоколад… ох, как же приятно! Сейчас бы ещё на вкус попробовать, но увы. Пока слишком опасно. А что касается вопроса юной леди Иггдмилленния… Конечно, её реакция, учитывая то, что большинство всё же верит в абсолютную непогрешимость ангелов, понятна. Многие её братья на это, несомненно, оскорбились бы, однако того, что практически это было правдой, не отменить. Занятые своими распрями и мелочными дрязгами, они совсем забыли, в чём их суть, главная цель. И увы, метод напомнить был лишь один. — Расколоты на лагеря два небеса и два архангела их возглавляют. Считает Гавриил мятежный, что ни люди, ни… мне подобные не заслужили милости Его. Но не терял надежды Михаил брата образумить. До дня вчерашнего. Постучав пальцами по подлокотнику кресла, неосознанно копируя жест отца в минуты волнения, Сай тяжело вздохнула. Да, для Ваал прям все звёзды сошлись, лучше не придумаешь. — Как удачно Ваал выбрала время. — Скорее уж, пусть и невольно, но Гавриил то подгадал. И я… Не договорив, девушка вздрогнула, не открывая глаз. Сердце, сделав три таких сильных биения, что, казалось, их было видно даже через одежду, пропустило один удар, а затем забилось вновь в прежнем, нормальном ритме. А пламя, неустанно терзавшее её тело, в тот же миг угасло. Более не было ничего. Только её собственное дыхание, тихое и безмятежное. И, поняв, что чувствует лишь одно: отсутствие боли, Энджел в тот же миг, не успев даже мысленно поблагодарить Отца за избавление, погрузилась в ровный и спокойный сон. Коротко хохотнув, юная леди Иггдмилленния отбросила пламенно-алые волосы за спину. — Ох уж эти старшие братья. Дельфиниум, в задумчивости водившая пальцем по ободку кружки с давно уже остывшим какао, взглянула в окно. Эффект подавления их сил Энджел прекратил своё действие и теперь там буйным цветом зеленела трава. Вот только что от этого толку, если растопить вечную мерзлоту в её душе, кажется, уже ничему не под силу? Надежда, что с появлением их давней знакомой, забрезжила перед ней, угасала с каждым мигом. И так, и так выходило, что им не на кого рассчитывать, кроме самих себя. Но что могут маги против самого короля преисподней. Наверху что-то стукнуло и на лестнице появилась Кассандра, на ходу застегивающую габаритную сумку, переброшенную через плечо. Похоже, женщина от своих слов отступаться не собиралась. Впрочем, никого из друзей это не удивило. Казалось, даже не обратив внимание на то, что в комнате что-то изменилось, блондинка, протянув руку к телефону, перевела взгляд на Филиппа. Да, ситуация складывалась безрадостная. Очень. Даже имея в своих рядах таких союзников, как Соломон и Энджел, им вряд ли удастся победить. Однако и просто так сдаться, позволив себя уничтожить, тоже не вариант. Быть может, так им хотя бы удастся утащить Ваал за собой, избавить мир хотя бы от неё. Но, раз за разом прокручивая в голове у себя всё услышанное, Дельфиниум с дрожью поймала себя на мысли о том, что начинает сомневаться в том, достоин ли этот мир спасения. — Я позвоню Генри. Пусть вылетают сюда. Сейчас опасно разделяться; и так уже все разбиты на группы. Чем больше раскол — тем легче Ваал. Филипп, передавший ей телефон, ободряюще улыбнулся. — Не оставим же мы Сильфию, Нимфею и Лео без присмотра? Может, это лучше нам вернуться? Тонкие белые пальцы, сжавшие аппарат так, что едва не послышался хруст, задрожали. Правда сейчас была в том, что Дельфиниум абсолютно не знала, как поступить. Она никогда не была хорошим стратегом, даже в Халдее; тогда в битвах за неё действовала Жанна. И сейчас с ответом она медлила. Просто не знала, что ответить. Единственным желанием — отчаянным, заслонявшим собою всё — было уберечь дочерей и супруга. Дать им шанс выжить, продолжить свой путь дальше. Пусть и ценою своей жизни. Да, в мире было много боли и несправедливости. Страдания, кровь, смерти. Но тем он и был прекрасен, что сохранялось равновесие. Две чаши весов: на одной перечисленное ею ранее, на другой — любовь, смех, радость, рождение… сама жизнь. Мир по своей природе не может быть плохим или хорошим, не может не заслуживать спасения. Он просто есть. А окрас придают ему люди. И зачастую каждый сам для себя. — Я не знаю, как будет лучше в сложившихся обстоятельствах, Филипп, — в индигово-синих глазах разверзлась чёрная бездна. — Мне ясно лишь одно: мы должны держаться вместе. Все мы. Тонкие пальцы вновь коснулись её руки. Так тепло, так ласково, так нежно. Согревая, ободряя, делясь с нею своей энергией и силами. Жест поддержки, что был знаком им ещё со времён Халдеи. И Дельфиниум не могла не улыбнуться в ответ на это касание, не принять безмолвное обещание помощи и того, что её муж будет рядом с нею. Ведь своих обещаний Филипп никогда не нарушал. — Я думаю, что лучше вернуться. Как минимум, ради того, чтобы не отдаляться от поисков Чедомира. А здесь мы как на ладони. Да и письма из Белого Замка будут выглядеть весомее, если мы хотя бы желаем предупредить остальных. Кухулин, затушив сигарету, хлопнул себя ладонью по колену. Ему в равной степени не нравилось ни решение уехать Кассандры, ни желание Филиппа вновь вернуться в Германию. Но вместе с тем он понимал, что его план — ударить по Ваал всем, что есть, сейчас — чистой воды самоубийство. — Церковь наверняка взбешена уничтожением Грааля, — при этих словах на щеках мужчины заходили жевалки в приступе бессильной ярости. — Они объявят охоту на магов, как пить дать. Кассандра, дошедшая до дверей, дёрнула плечом. — Им на руку геноцид магов. Но позиционируют себя они как соперники насилия. Повод слишком противоречит их имиджу. А вот за преступление против Церкви — пожалуйста. Только перед этим не надо было орать во всё горло, что Великий Грааль — не святая реликвия. Винно-алые глаза рунного мага гневно блеснули; судя по скривившемуся выражению лица, он вспомнил Кирея. Встав на ноги, Кухулин в три шага пересёк гостиную и, облокотившись на камин, смачно выругался, не стесняясь в выражениях. Жаль, что среди них нет магов разума — в разговорах с этими… святошами они бы ой как пригодились. Хотя… Как можно повлиять на то, чего нет? — Как говорится, были бы маги, а повод истребить их всегда найдётся, — вновь перешёл мужчина на членораздельную речь. — Тем более, если мозги им промоет Ваал. Коротко хохотнув, женщина поправила огненно-рыжие волосы. — Если ещё сумеет пробраться в священное место. Нам могут предъявить обвинения в смерти Наблюдательницы. Правда, и это считается само собой разумеющимся. Покосившись при этих словах супруги на мирно спящую Энджел, Кухулин фыркнул, перед этим подавив в себе чувство зависти. Сам он отдыхал нормально… неделю назад. Ибо урывки сна по двадцать-тридцать минут ему ничего, кроме головной боли, не приносили. — Если она, как и планировала, вернётся в Рим, вот они охренеют. — И лишатся последнего козыря, — алые губы растянулись в усмешке. — Не Церкви нам бояться. А им нас. Или Ваал, против которого надо объединяться. Постучав пальцем по камню — имитируя этим, видимо, то, что будет, попытайся они говорить с церковниками, — Кухулин сжал руки в кулаки, маскируя яростью покрывшую его лицо мертвенную бледность. Да, объединяться надо было, это факт. Вот только с кем? — Похоже на то, что все союзники, на которых мы можем рассчитывать, здесь. Ну, парочка в Берлине — это я про Офелию и Сигурда. Ассоциация нас будет слушать ещё меньше, чем Церковь: там сейчас дикие истерики по поводу исчезновения Слуг. — Тем проще их запугать и убедить. Чем я и планирую заняться. Кивнув появившемуся на лестнице Парзифалю, женщина вышла за порог. — Дьявол! Я-то думал, что здесь все всё поняли! Сжав зубы, дабы не дать вырваться наружу яростному змеиному шипению, Кухулин молнией метнулся на улицу, преграждая дорогу рыжеволосой упрямице. Конечно, её чувства понятны и желание что-то делать похвально, да вот только что толку, если она рискует погибнуть, так ничего из этого и не осуществив? — Касс, ты понимаешь, что разделяться нам нельзя? — от едва сдерживаемой злости кожа мужчины была такой горячей, что, казалось, на ней можно было вскипятить воду. — Как только это случится, Ваал разобьёт нас всех. И в чём тогда смысл всего сделанного? Оставшись стоять на том же месте, женщина холодно глянула в глаза материализованному Слуге. — В этом смысл куда больший, нежели прикрывать грудью ничего не делающую часть команды. Они уже нашли себе новую игрушку, давшую им иллюзию силы, с которой можно закрыться дома и ждать, что за тебя всё сделают. Но это так не работает. С суровым лицом посмотрев на бывшую супругу, ирландец замер. Их взгляды скрестились и на какое-то время на улице повисла гробовая тишина. Нет, мужчина не подыскивал слова, дабы достучаться до супруги: весь его предыдущий опыт подсказывал, что это бесполезно. Всё, что он сейчас скажет, она может повернуть против него. Но и в то же время он не просто ждал. Кассандра была не глупа, отнюдь. И именно на это был его расчёт. На то, что она поймёт то, что понял — чувствовал — он. И если и не вернётся, то хоть рисковать бессмысленно не будет. — Я знаю, что ты сделала для уничтожения Грааля гораздо больше, чем кто-либо. И понимаю твою боль — мне тоже доводилось терять близких. Но, Касс, если ты сейчас уйдёшь, отправившись в Ассоциацию одна, это фактически перечеркнёт уже сделанное. Ваал, насколько я понял, противник рангом выше Гоетии. И только и ждёт раскола. Знаю, что я, как и мои слова, для тебя ничего не значат, но всё же прошу: не рискуй понапрасну. Ни собой, ни кем-то ещё из клана. У нас ещё есть время. И есть те Слуги, кто остался в привязке. Если выходить, то всем. А иначе… иначе будет то же самое, что было вчера.Да, в Халдее ты привыкла действовать в одиночку, но сейчас не только твоя судьба зависит от твоих решений. По одному мы слишком слабы. Слабее, чем когда-либо. Кассандра, — тут голос мужчины на мгновение сделался бесцветным, — не дай себе выгореть до конца. -… Ты прав. Нет, он не обрадовался словам той, которую любил, хоть по всем канонам и был должен. И не изумился — он её хорошо знал. А потому, сохраняя всё то же спокойно-бесстрастное выражение лица, кивнул. Лишь глаза мужчины горели огнём. Но не битвы, ярости или безумия. Просьбы. Почти что мольбы. — Не стоит сейчас рваться туда, — качнув головой, Кухулин чуть повернулся; солнечный свет, упав на его лицо, осветил ужасающие шрамы. — У всех из клана есть те, кто их ждёт. Некоторых уже не дождутся. Так нужно сделать так, чтобы с оставшимися такого не случилось. Поправив ворот блузы, Кассандра взглянула в безоблачно-голубое небо. — Клан созван в Милления. Никто не желает погибать, пока Айнцберны плодятся как кролики. Никто не жаждет смерти. Но ещё меньше они желают жить в неволе. Оковы разбиты. Но кнут занёс новый господин. Более мы не будем покорно сидеть у чьей-то ноги. Сердце ирландца на мгновение дрогнуло — он вспомнил выражение лица Дельфиниум как раз перед тем, когда она приняла форму органического льда. Он понимал, что это означает, и жалел её: она ведь тоже была его подругой. Но сейчас про это не стоило заговаривать. Гораздо важнее было уговорить Кассандру. И спасти жизни оставшихся кланников. Хотя бы попытаться. — Если мы хотим ударить по Ваал и победить, то мы должны сделать это сразу. И всем, чем есть, а не отдельными отрядами. Разделение в войне — любой — эффективным никогда не было. Мы должны собрать всех боеспособных. Кого только сможем. Зелёные глаза холодно блеснули, а голос женщины на сей раз бил больнее хлыста, что ранее был в её руках. — Я и собираюсь это сделать. Пока вы сидите на задницах и сюсюкаете с тварью, погубившей наших соратников. Изо всех сил призывая себя не терять терпение — только не сейчас! — мужчина глубоко вдохнул. Да, с одной стороны так оно и выглядело. Но вот только и Филипп, и Дельф говорили об объединении. А Энджел… никто иллюзий не питал. И в первую очередь, она сама. — Она помощь предложила. И ни себя, ни нас не обманывала. Но сейчас это второстепенно. Если идти на Ваал, то всем вместе. И координировать действия. — Этим я и планирую заняться. — Что ж, — перебросив из руки в руку рунный камень, мужчина криво улыбнулся. — Посвятишь в свои планы? В ответ на это женщина неожиданно легко кивнула. И это могло быть хорошим знаком… исходи от кого угодно, кроме неё. — Я созываю клан. Кланники дёргают за ниточки своих связей для оповещения остальных. Насильно никого не утянешь. Но есть и те, кто не раздружил с головой. Решение было в высшей степени разумным. И, при благоприятном прогнозе, выигрышным. Оставалось лишь надеяться, что оно будет выполнено в полном соответствии со словами Кассандры, а не с мыслями, которые могут родиться в этой прекрасной, но полной тараканов головке. — Хорошо. Как я понял, Белый Замок и Восток планируют то же самое. Будем же надеяться, что сработает. — Ага, планируют, — Кассандра улыбнулась столь же обворожительно, сколь ядовито. — Кастер, ты прав в том, что на твоё мнение положено ровно столько же, сколько на тебя. Ты уже не в клане. И строить из себя героя больше не нужно. Единственное, что планируют… эти вот — сидеть на жопе. «Да, не стоило обманываться. Ничему тебя жизнь не учит.» Однако маску степенного спокойствия на лице Кухулину всё же удалось удержать. Неизвестно, правда, какими силами — ресурсов его организма уже не осталось. Но удалось. И всё, что сделал он сейчас: лишь дёрнул плечом, что в равной степени могло означать что угодно. Исчезли ярость, желание битвы, желание действовать. Всё. Он предупреждал о выгорании её. Но выгорел сам. — В войне против демонов ты или действуешь, или погибаешь. Идиотов тут нет. Но я лишь надеюсь, что у тебя хватит мудрости всё сделать правильно. Обернувшись на подошедшего Парзифаля, женщина мягко улыбнулась ему, ободряя перед дальней дорогой. — Я избавилась от балласта. Прощай. Голос Кухулина был твёрд. Под стать камню, в который, точно в броню, облачалось его сердце. Однако оставался последний шанс достучаться до Кассандры. И это было отнюдь не имя дочери. — Такие, как ты, Касс, своё время на балласты никогда не потратят. В ответ на это она лишь неопределённо дёрнула плечом. — Молодая была. Глупая. И вновь улыбка мелькнула на некогда прекрасном лице, подчеркнув сейчас ещё большее его уродство. Она может убеждать себя в чём угодно. Но он делил с нею не только дни и ночи. Но и сны. — Молодая, да. Но глупой ты не была никогда. Даже в детстве. На мгновение что-то пробило идеальную броню женщины. Но так быстро это «что-то» заслонило раздражение, что понять, что почувствовала Леди Запада, не представлялось теперь возможным. — Наивны, Кастер, все дети. Я хотела семью. Чтобы не как у родителей. Я устала себя обманывать, что вот это «чтобы» было определяющим. Меня охватывает ужас, как я только думаю о том, на что угробила всю свою прожитую не по указке жизнь. Он просто смотрел ей в глаза. Что бы она ни говорила, как бы ни старалась всё обесценить, но они долгое время прожили вместе. И достаточно долго были в связке, чтобы научиться видеть не только то, что есть на поверхности. И сейчас Кухулин мог сказать одно. Выгорел не только он. Но причины были разными. — Ты никогда не была из тех, кто обесценивает свободу. Любую минуту такой жизни. Но сейчас ты своими руками решаешь разрушить это. Не потому ли, что хочешь прервать не только наши отношения? Раздражённо ковырнув землю носком туфли, Кассандра надменно взглянула на него сверху вниз. — Наших отношений нет и не было как таковых. Тебя подобрали лишь как отца для девочки. Ты мне чужой и непонятный человек. И я категорически не понимаю твои намёки. Хочешь выговорится — говори быстрее. Вздохнув, Кухулин подошёл к ней и, взяв её ладони в свои, улыбнулся: тепло, ласково и слегка печально. Что ж, так тому и быть. Больше он не позволит чувствам влиять на его решения. Уже слишком поздно. Ничего не изменишь. Можно было бы тогда, в Халдее, но возвращать время вспять ещё не научились. Выговориться? Ха и ещё раз ха. Нет никакого смысла говорить с каменной стеной. — Просто береги себя, — его губы, холодные, точно лёд, на мгновение коснулись её лба. — Надеюсь, что этот путь придётся тебе по душе. Ну, а я… зря в клан ты никого не принимаешь. Мне остаётся только сражаться до самого конца. И положиться на судьбу. — Прощай. Высвободив руки, женщина развернулась на каблуках, и пошла прочь. Поравнявшийся с Кухулином Парзифаль укоризненно посмотрел на него. — Впервые слышу ваши скандалы. Судя по наработанному профессионализму, делаете вы это часто и со вкусом. Но, знаешь, говорят, что детей надо иногда поколачивать, чтобы послушными были. — И благодари Бога, что ты этого не слышал. А что касается порки — вот тут, дружище, ты прав. Но вряд ли там всё зажило после битвы с Теобальдом. Однако, видимо, придётся обновить. Мужчина говорил это ровным безразличным тоном, даже не глядя на собеседника. Казалось, что взор его направлен даже сквозь всю окружающую реальность. Однако на самом деле он считал шаги. Три, два… Марш Кассандры прервала вспыхнувшая мерным голубым светом прямо под ней руна парализации. Усиленная руна парализации. Присвистнув, Парзифаль усмехнулся, вновь поражаясь уровню мастерства друга. — Она этого тебе не простит никогда. Так что лучше добавь сонных чар. Солнце, щедро заливавшее своим светом поляну, казалось, полностью сконцентрировалось на рунном маге, словно бы изнутри подсвечивающее его кожу и заставляя волосы переливаться всеми оттенками сапфиров. Запрокинув голову, он беззаботно рассмеялся. И казалось, что сейчас на его месте тот беззаботный мальчишка из далёкого прошлого, живущий одним днём и получающий неимоверное наслаждение от каждого прожитого мгновения. Никогда ещё Кастер не был настолько обаятелен, как в эти секунды. — Она, дружище, после примерно вот такого же замуж за меня вышла. Но идея с чарами стоящая, да. Я привыкший, а вот остальные… На лице мага металла проступило явное недоумение. Таких… отношений он… не то чтобы не признавал: каждый развлекается как умеет. Но для себя лично бы не желал. — То есть, вы подрались и пошли под венец? Подойдя к обездвиженной, но полыхающей такой яростью, что, не убери Дельфиниум снег до этого, сейчас бы он в секунду был растоплен, Кассандре, ирландец вычертил в воздухе рунную вязь, настраивающую на сон и покой. И как раз в этот момент из панорамного окна шале, не обращая внимания на стекло, вылетело десятка два серебристых птиц, созданных при помощи алхимии рода Айнцберн. — Почти. Правда, между этим было ещё кое-что. Думаю, поймёшь, ты же взрослый дядя. — Да вы извращенцы. Дождавшись, пока заклинания возымеют эффект, Кухулин, предварительно перевязав волосы Кассандры рунной лентой, аккуратно поднял женщину на руки. Конечно, можно было бы это сделать и раньше… но, зная характер леди Иггдмилленния, лучше не рисковать. Да и, когда спит, она такая милая. И тихая. Пожалуй, второе ему нравилось сейчас даже больше. — Так и живём. Можно сказать, наши традиционные супружеские игрища. Гимнастика для нервов, массаж для души. Вздохнув, Парзифаль как-то сочувственно посмотрел на Кухулина и резюмировал: — Вы больные. Оба. Но, как бы то ни было, клан уже созван. Через пару дней все будут в замке. Невысказанные, но, тем не менее, очевидные слова напряжением повисли в воздухе. И Кухулин, и Парзифаль на мгновение замолчали, подыскивая тему, не касающуюся того, больного, что поселилось теперь в их душе и то и дело норовило поднять голову, затопить волной отчаяния те хрупкие островки надежды, что ещё остались. Но вот взгляды мужчин встретились — и оба печально вздохнули. Не существовало в их положении таких лёгких тем. — Хорошо, — кивнул ирландец, прикидывая варианты дальнейших действий. — Нужно укрепить позиции. — Что мне-то делать? Уже было протянувший руку, чтобы почесать, как всегда делал в минуты волнения, подбородок, Кухулин, опомнившись, тихо что-то шикнул и лишь потом повернулся к мужчине. У него — ирландец говорил это всем — было, мягко говоря, хреново с тактикой. Но сейчас особо важных стратегических решений от него и не ждали. Ну, наверное. — Проследить за подготовкой к обороне замка. Противники у нас… люди, не имеющие понятия о чести. А там дети. Одного так мы уже… На пару мгновений замолчав, прикидывая, что в этой ситуации можно сделать, Парзифаль качнул головой. В глазах его в этот момент светилась почти что многовековая грусть. — У меня есть несколько знакомых магов в Африке. Неплохие стихийники. Проводив взглядом растаявшие в облаках серебристые вспышки фамилиаров, ирландец кивнул. Дельф не скрывала того, куда полетели её птицы; по крайней мере, не от друзей. В скором времени можно ожидать отправки соколов Филиппа и мышек Вейвера… ну или кто там у него. Если хотя бы половина тех, к кому был послан зов, откликнутся, будет чудесно. — Хорошо, очень хорошо, — вновь ощущая острую потребность закурить, Кастер тяжело вздохнул. — Стихийники будут основной боевой силой. Эх, найти бы Чедомира… Не договорив, он прервался на полуслове, стиснув зубы в приступе бессильной ярости. Авицеброн не просто похитил ребёнка, идеальное ядро для Адама — он лишил их надежды на благополучное завершение этого противостояния. И с каждой минутой всё больше и больше крепла мрачная уверенность в том, что не «почти» лишил, а именно лишил. Окончательно. Кухулин знал Лео. Видел в бою, мог оценить уровень сил. И понимал, на что способна такая волшебница. Однако даже её поисковые заклинания не находили Чедомира. Даже её. Сильнейшие. Договаривать было не нужно: Парзифаль и так всё понял. Знал эту историю. Да, мальчик сейчас бы пригодился им как никогда. Даже можно сказать, что он — единственная их надежда. Но увы. Судьба — жестокая сука. И щадить, похоже, не собирается даже детей. — Может, маги вуду поищут целителя? — Вуду? Взгляд винно-алых глаз, обращённых на мужчину, был весьма заинтересованным. Да, одно время и сам Кухулин увлекался сбором информации об оккультных практиках и магии племён Африки и Южной Америки. Но до серьёзных исследований дело так и не дошло. Зря, видимо. В ответ Парзифаль спокойно кивнул. — Маги, обманывающие смерть. Интерес сменился полным непониманием. Усевшись прямо на траву, Кухулин устроил мирно сопящую Кассандру у себя на коленях и, достав из кармана куртки пачку сигарет, с наслаждением затянулся. Да, пагубная, конечно, привычка… но фамилиарам ли волноваться о последствиях курения? Впрочем, в их ситуации это для любого — последнее, о чём переживать стоит. — Как Чедомир? Ты же знаешь, что он воскресил Генри. Хохотнув — вышло как-то сдавленно, — маг отрицательно мотнул головой. — Ну, не настолько высокого уровня. Смерть на самом деле нельзя обмануть. Но можно договорится. В бою большего и не надо. Сигаретный дым плыл по воздуху мягкими серебристыми барашками, что так легко рассеивались от малейшего порыва ветра. В общем-то, было даже символично: на первый взгляд, более сильный соперник легчайшим образом разделывается со слабым. Вот только дым-то воздух уже отравил. — Если удастся, то это будет чудесно. В нашей ситуации и это уже много больше того, на что можно было рассчитывать. — Я попрошу найти такого мага. А… — тут собеседник ирландца неловко замялся, — ей нормально на земле? Недоумённо моргнув, Кухулин поспешил уточнить: — Ты про кого сейчас? — Про жену твою. Посмотрев на Кассандру, ирландец лиш тяжело вздохнул в ответ. А затем, наклонившись, жестом, полным бесконечной нежности, убрал прядь волос, упавших на её щёку. — Там руна тепла, под ней. Да и сейчас всё равно в шале пойдём. Представив, что будет с домиком, когда леди Иггдмилленния очнётся, Парзифаль с сочувствием похлопал друга по плечу. — Ты её лучше привяжи. Затушив сигарету, мужчина, посмеиваясь, поднялся на ноги и вновь поднял на руки свою драгоценную ношу. Хорошая идея, конечно. Вот только найти бы такой крепкий материал, который Касс не порвёт в порыве ярости. — Ага. И кляп в рот для надёжности. Глаза мага металла озорно блеснули. — Тебе лучше знать, что ей нравится. Тёплый летний ветерок, наполненный свежестью гор и хвойными ароматами, растрепал волосы Кухулина. А в следующее мгновение на лице его вновь просияла озорная улыбка. — Тут, знаешь, в чём дело: женщины зачастую сами не знают чего хотят и что им нравится. А когда определяются, то через пару секунд тут же передумывают. — Вы женаты почти пятнадцать лет. — Порой и целой жизни мало, чтобы понять душу человека, — выражение лица Кухулина в этот момент стало почти что ностальгическим. — Как доберёшься до замка — позвони. И передай привет моему сыну. Представив себе малыша Готфрэйдха, Парзифаль не смог сдержать улыбки. Вот только вышла она, как и большинство улыбок в последние недели, весьма и весьма скорбной. Да, у этого малыша всё ещё есть шанс увидеть мать и отца. Но многим такой милости уже и не представится.  — Не думаю, что он поймёт. Сделав несколько шагов по направлению к шале, мужчина обернулся назад и, перехватив Кассандру поудобнее, закинул её себе на плечо. А затем уже освободившимися руками извлёк из кармана брюк что-то на тёмном кожаном шнурке. В солнечных лучах блеснул серебристый металл. — Это символ защиты. Кельтский трилистник, зачарованный мной лично. Пусть Каллисто повесит над кроваткой. С полной серьёзностью маг металла кивнул в ответ. Защита — самое, пожалуй, нужное сейчас. Для них всех. — Будет исполнено. Коротко улыбнувшись в ответ, ирландец похлопал Парзифаля по плечу. Сердце наполнилось каким-то странным щемящим чувством… впрочем, странным ли? Ведь в такое время никто из них не мог дать гарантии того, что они свидятся вновь. — Доброй тебе дороги, Парзифаль. Кивнув, мужчина развернулся и бодрым шагом поспешил к спуску. Проводив его взглядом до тех пор, пока он совсем не скрылся из виду, Кухулин тяжело вздохнул и двинулся к шале. Ему предстояли доооолгие и сложные объяснения. Причём ещё неизвестно, с кем будет сложнее договориться: с Кассандрой или Сайобхан. В гостиной за время его отсутствия особенно ничего не изменилось. Энджел всё так же спала на диване, укутанная в плед; на лице девушки играла довольная улыбка. Дельфиниум стояла у окна, разговаривая с кем-то по телефону и изредка бросая умильные взгляды то на дремавшего Романа, то на сосредоточившегося на чтении Филиппа. Со стороны кухни доносились негромкие голоса Жанны и Георгия, а завтрак их со стола исчез: теперь его заменяла плетёная корзина с самыми разнообразными фруктами. И при виде их мужчина явственно ощутил, как засосало у него под ложечкой. Да, конечно, хотелось бы чего-то посущественнее… но на первое время и это сойдёт. Филипп, оторвавшись от чтения, удовлетворённо посмотрел на них. Он и не сомневался, что подобным образом всё и закончится, а потому был абсолютно расслаблен. Как говорится, милые бранятся — только тешатся. — Помирились? Всё же решив сначала отнести Кассандру наверх, мужчина, оторвав полный тоски и сожаления взгляд от фруктов, ступил на первую ступеньку ведущей наверх лестницы. Как знать, может, пока он будет в спальне, приготовят и что посущественнее. Хотя, судя по голодным глазам дочери, жующей яблоко, хорошо, если ему хотя бы что-то из фруктов достанется. — Ну… мы работаем над этим. Над ухом раздалось громкое фырчание Искандера: — Только сильно не шумите. Хорошее пожелание, конечно. Многообещающее. Да вот только ирландец сильно сомневался, что шум будет вызван именно теми причинами, на которые намекал Король Завоевателей. — Фил, — лицо Кухулина приняло умоляющее выражение, — ты же придёшь ко мне на помощь, если что? Хихикнув, Парацельс, сам того не подозревая, повторил данный ранее совет. — А ты её свяжи. Ухмыльнувшись, мужчина с деланной беззаботностью пожал плечами, прикидывая в уме, отыщутся ли где-нибудь поблизости стальные тросы. В том, что что-то, помимо этого, сможет сдержать Кассандру, он сомневался. Сильно сомневался. — Парзифаль мне то же самое посоветовал. — Это же хорошая мысль. — Ага. Вот только вряд ли у нас есть цепи из… — мужчина чуть нахмурился, вспоминая тот сверхпрочный металл, что часто упоминался в комиксах о супергероях, — вибраниум или адамантий. Филипп чуть нахмурился, подыскивая подходящий вариант. В том, что Кассандра будет… недовольна, сомнений ни у кого не было. Но вот во что это выльется… — Может, магией? Горестный вздох, что последовал за этим предложением, в равной степени мог относиться и к наслаждавшейся сочным виноградом Сай и к предвкушению перспектив разговора с супругой — всё равно, связанной или нет. Однако, здраво рассудив, что медлить не стоит да и вообще перед смертью не надышишься, мужчина вновь повернулся к лестнице. — Попробую. В общем… помните меня как героя. Искренне стараясь не расхохотаться, маг пяти элементов кивнул. — Мы будем чтить тебя. Сопровождаемый тихими, но всё же, надо отдать им должное, старательно сдерживаемыми смешками друзей и дочери, Кухулин поднялся на второй этаж и, поозиравшись, подошёл к приоткрытой двери в самом конце правого крыла коридора. Видимо, Кассандра в спешном желании уехать не позаботилась её не то что запереть, но даже притворить как следует. Что ж, сейчас ему это даже на руку. По крайней мере, не придётся искать ключи. Комната оказалась весьма просторной и светлой, даже можно сказать девичьей. Стены белые, сложенные из аккуратно обтёсанных деревянных срубов; одну из них почти полностью занимает окно с дверями на балкон, занавешенное белым тюлем и шторами в голубо-сине-белый рисунок-калейдоскоп, несмотря на кажущуюся аляпистость, не являющийся раздражающим. Потолок с интересным угловым уклоном украшает небольшая люстра с бронзовыми рожками и молочно-белыми плафонами, пол деревянный, гладкий, вобравший в себя, казалось, все оттенки коричневого. Рядом с входной дверью — высокий платяной шкаф, а у окна по правую сторону — длинная тумбочка с несколькими секциями; всё из светло-коричневого дерева с бирюзовыми дверцами. Над тумбочкой — приятная картина в белой деревянной раме, изображающая оленя в зимнем лесу. А напротив этой стены — кровать. Широкая и на вид очень мягкая, с высокой деревянной спинкой, обитой бирюзовым бархатом, множеством подушек и тёплым флисовым пледом. На одной из двух деревянных тумбочек, стоящих у изголовья кровати, мягким желтоватым светом горел ночник, а на полу лежала какая-то раскрытая книга. Странно: обычно к литературе Кассандра относилась более бережно даже, чем к людям. Видимо, она действительно торопилась… ну, или была в смятении. Решив понапрасну не гадать, Кухулин аккуратно переложил женщину на кровать и, укрыв её пледом, мягко коснулся стянутых в хвост волос, ногтям проводя по рунной ленте, разрушая её целостную структуру. Однако руну парализации всё же оставил. На всякий случай. С разрушением чар из горла женщины вырвался громкий вздох, грудь поднялась, а глаза распахнулись, заспанно глядя в потолок. — Доброе утро. Подняв с пола книгу, мужчина с интересом взглянул на корешок и в этот же миг зрачки его расширились от изумления. Да, выбор, мягко говоря, для Касс необычный. Впрочем, если допустить, что взяла она её из библиотеки Дельф, всё становится более-менее ясным. Кроме того, как она не сожгла-то её в первые минуты. Не иначе, из-за почтения к классике. Как только дремота окончательно спала и пришло осознание того, где она находится, зелёные глаза вспыхнули инфернальным-голубым, обещая все кары земные. Вот только телу вернётся подвижность. Гадая, что первым захочет засунуть она ему в задницу — в том, что захочет, сомнений не было никаких — торшер или же попытается сразу тумбочку, как тяжёлую артиллерию, ирландец, усевшись на пол возле кровати, скрестил ноги и бегло пробежал взглядом по раскрытым страницам книги. Кажется, Сильфия обсуждала это произведение с Маргери прошлой весной: когда они с Сай приехали в гости, девушки только-только сдали доклад по литературе. Довольно забавно, впрочем, тогда было наблюдать за их дискуссией, ибо мнения юных леди кардинально разошлись. Но спор вышел достойным и остался в рамках приличий. К великому сожалению Сай: словесные баталии, насквозь пропитанные интеллигентностью, её, как и его, не привлекали. Разумеется, брызганья слюной и таскания друг друга за волосы тоже никто не ждал, но пара крепких словечек определённо добавила бы пикантности дебатам. Но Сильфия и Маргери ведь леди. Однако парочка деталей о, собственно, предмете обсуждения у него в голове засела. И именно поэтому, воспроизводя их в памяти, Кухулин не мог увязать это воедино с Кассандрой. Да он бы учебнику истории удивился бы меньше, чем… Чем роману. — «Грозовой перевал»? — приподняв руку с книгой, мужчина чуть выгнул бровь. — И как тебе? Подсвеченные голубым, чего не было уже порядка семнадцати лет, глаза намекали, что стоит лишь Лину ослабить бдительность и её мнение о книге будет волновать его в самую распоследнюю очередь. Однако он отнюдь не боялся этого. Привыкший практически ежедневно играть со смертью, видевший гибель близких и друзей, умиравший сам — Кухулина не пронять было угрозами подобного плана. Смерть всегда была рядом, с самой первой битвы, с самого момента рождения. Он играл с нею — и выигрывал. Да вот только выигрышами его были битвы в долгой затяжной войне, победитель в которой давным-давно был определён. Он пережил многое и многих. И воспринимал смерть как покой. По крайней мере для себя. Однако то, что он сам не боялся умереть, ещё не значило того, что так же спокойно он бы отнёсся к смертям близких. — Не распыляйся понапрасну, — достав из кармана куртки кожаный шнурок, ирландец перевязал волосы на затылке в небрежный хвост. — Лучше отдохни. Клан в замке, мы с Парзифалем всё обговорили. Сквозь рукав свитера пробился мягкий свет активированных меток. Пожалуй, сумей Кассандра хотя бы повести рукой — и шале бы уже не стояло. И, словно бы прочитав её мысли, мужчина усмехнулся. Хорошо всё же, что меры предосторожности были приняты. Да и Энджел скоро должна проснуться. Пусть включит этот свой ангельский глушитель магии. Полезная же вещь, особенно сейчас. — Так будет лучше. И с этим согласны все. К визиту в Ассоциацию надо подготовиться. А ответ от фамилиаров будет получен не раньше утра. В глазах в последний раз вспыхнула ненависть, прежде чем сияние магии потухло и женщина откинулась на подушках, стараясь расслабиться. Всё равно сейчас это лишь бессмысленное барахтанье. Но вот потом… Нет, бдительность он не ослабил. Всё же за пятнадцать лет он успел неплохо изучить супругу, чтобы понять, что с ней настороже надо быть едва ли не двадцать четыре на семь. А уж особенно когда она вот так спокойна. Якобы спокойна. Однако на лице мужчины играла мягкая улыбка. Даже ободряющая, коль можно было так выразиться. Кивнув Кассандре, он устроился поудобнее и механически перелистнул несколько страниц книги. Нет, читать её сейчас он отнюдь не собирался, но надо же было чем-то себя занять. — Вот молодец. Отдыхай пока, набирайся сил. Они всем нам понадобятся. Кассандра даже не пошевелилась: ни резкого вздоха, ни полного ненависти взгляда. Она лежала неподвижно и, казалось, пыталась полностью абстрагироваться от ситуации. — Говорят, что непослушных детей надо изредка бить, чтобы поняли, что к чему. Так как на тебя, видимо, прошлая такая воспитательная мера не подействовала, то я решил дать тебе поразмышлять вот таким вот образом. Всё равно пока больше никаких действий предпринять не сможем. На короткое время в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Да, конечно, Кухулин бы предпочёл комиксы… ну или хотя бы какое-нибудь фэнтези. Но оставлять Кассандру наедине с собой ради того, чтобы выбрать книгу… сомнительная расстановка приоритетов. Ибо удовлетворение его вкуса как читателя может грозить полным разрушением дома, в котором они находятся. И это как минимум. Так что придётся довольствоваться тем, что есть. Тем более, кажется, Сильфия в своей оценке этой книги была не так уж и неправа. — Хм… — мозолистые пальцы перевернули очередную страницу, а винно-алые глаза следили за текстом с явным интересом. — А здесь есть умные мысли. Он не удостоился никакой реакции. Женщина лежала и набиралась сил. Впрок. Быть может, чтобы использовать их в ближайшее время. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь неплотно закрытые шторы, преломлялся и ложился на белоснежное дерево красивыми разноцветными узорами. Будто бы действительно смотришь в калейдоскоп, в котором из кусочков цветного стекла складываются поражающие воображение фигуры. Завораживающее зрелище… в любое другое время. Сейчас оно служило для Кухулина лишь фоном. А для Кассандры… она вообще вряд ли обращала на это внимания. — Действовать будем посовещавшись. Все вместе, — казалось, не отрывая взгляда от книги, резюмировал мужчина свои же собственные мысли. — Клан в лице Парзифаля это одобрил. Остальные тоже. Первым делом дождёмся ответа от всех, к кому послали фамилиаров. Распахнув глаза, рыжеволосая колдунья посмотрела на него… пожалуй, так по утрам смотрят на надоедливую муху. Подняв взгляд на Кассандру, мужчина коротко хохотнул: сейчас она выглядела крайне забавно. И мило, что уж тут. Всяко милее, чем при утреннем разговоре. Как там говорилось… она добрая, когда спит зубами к стенке. Пожалуй, действие руны паралича в эту характеристику тоже стоит включить. Но, как бы то ни было, а того, что план надо хотя бы в основных деталях обрисовать, это не отменяло. Как, впрочем, и ещё одного. Конечно, он отнюдь не был уверен в том, что это сработает, в том, что его вообще услышат. Но всё же хотел сказать. Не затевать патетическую речь часа на три, не разжёвывать каждое слово, не приводить миллион аргументов. Просто произнести пару фраз. В этом мире вообще, да и в их ситуации в частности, уже было достаточно несправедливости. И не стоило подпитывать её ещё и из своих же сердец. — И не дуйся: дело уже решённое, — вздохнув, мужчина привалился спиной к стене, даже позавидовав сейчас супруге. — Да, и, Касс, подумай на досуге вот о чём: смерть — это далеко не самое страшное, что может произойти. Я знаю это; уверен, что понимаешь и ты. А действия и результаты… Правда, она у каждого своя. Терять близких всегда больно. Но это не значит, что одни получают всё, а другие — ничего. Просто для нас на первый взгляд их плата не видна. Но все расплачиваются с судьбой. Жизнями, здоровьем. Или же частичками души. Тяжело вздохнув, женщина посмотрела на него устало-раздражённо. И брезгливо. Словно он не сидел перед ней, разглагольствуя, а сопли растирал по обоям. Перелистнув ещё пару страниц, Кухулин, протянув руку, аккуратно расправил одеяло с боку от Кассандры. Он понимал: более что-то говорить и объяснять бессмысленно и бесполезно. Кассандра не услышит. И не услышит никто, будучи полным ярости и боли. Да и к тому же… Конечно, у него был имидж этакого вечного подростка-раздолбая. Но, если бы он всегда был таким, то не дожил бы до своих лет ещё тогда, в Ирландии. Но он сделал это. Прожил славную жизнь, стал героем. И кое-что о том, как устроен этот мир вообще и человеческая душа в частности, ирландец знал. — Подумай над этим, Касс. Это — одна из тех вещей, до которых человек должен дойти сам, своим умом. А если этого не сделано — не пришло для того время. Но я надеюсь, что оно наступит как можно скорее. Одарив супруга раздражённым взглядом, Кассандра закрыла глаза, дав понять, что разговор окончен.