Fate: Growing Strong.

С самого утра собор гудел, точно пчелиный улей. Новость об уничтожении того, что маги называли Святым Граалем, потрясшая всю Церковь буквально несколько дней назад, стала сейчас одной из самых обсуждаемых среди духовенства: не было ни одного человека, который бы остался в стороне от всего этого. Кого-то из высших чинов от этого хватил удар, кажется. Он не запомнил его имени. Его целью были не они. Курт Вагнер — младший брат одного из Инквизицио Прима, Теодора, — родился и вырос в Германии. И там же и служил, предпочтя карьере Экзекутора должность приходского священника. Его, в отличии от брата, не манили ни титулы, ни слава, ни даже власть. Курт и из своего дома-то выходил редко, предпочитая шумным улицам — даже их деревенька близ Штутгарта казалась ему таковой — вечер в комнате с богословскими трудами. Многие говорили, что он слишком замкнут и антисоциален, даже родители, но мужчине было плевать. Он просто делал то, что лучше всего умел. То, что нужно было ему. То, с помощью чего он надеялся получить прощения за все свои помыслы. Курт Вагнер молился. Ему предлагал перебраться и Теодор, да. Красавец Тео, всеобщий любимец и солнце их семьи. Казалось, родители гордились им с момента рождения и день ото дня чувство это только крепло. Младшего же… обычная, в общем-то, история. Младшего сына не замечали, считая, как некоторые выражались, что на нём природа отдохнула. Что ж. Курт не обижался. И не принял предложение брата. Каждый день проводя исповеди, выслушивая кающихся, в своей нелюбви к людям укреплялся он всё больше и больше. Этим лживым, лицемерным, похотливым тварям доверять было нельзя. И он не доверял. Ничего. Не хотел мараться. И даже подумывал уйти в монахи. До одного случая. До того, как ему сообщили о смерти Теодора. Его брата, одного из тех немногих людей, общение с которыми Курт мог выносить. Общения с которыми он желал. И в тот момент его приоритеты изменились. С лёгкой руки и по завещанию погибшего он принял на себя командование Инквизицио Прима и, оставив приход так спокойно, словно бы делом то было давно решённым, направился в Рим. И удивительно легко вник в дела как ордена, так и всей Церкви в частности: нужные люди, казалось, сами выходили с ним на контакт. Впрочем, как говорила очаровательная малышка Аннет из нового набора Экзекуторов, такое вполне могло было быть и не стоило удивляться. Ибо Курт по её же выражению, был «прекрасен точно сам дьявол с ангельскими глазами». Да, она была далеко не первой, кто был им очарован: многие прихожанки Курта мечтательно вздыхали, стоило ему оказаться в зоне их внимания. Что и говорить, природа одарила всю семью Вагнеров редкой, почти что изумительной красотой. Но, в отличии от старшего брата — копии отца, — Курт был похож на мать. Высокий — ровно два метра ростом, — подтянутый, крепкий физически, он словно был вылеплен талантливейшим скульптором — ни малейшего изъяна не было в его теле. Чистый ариец, с длинными — до плеч — волосами цвета льющегося из кувшина мёда, прямым носом, чётко выделяющимися скулами, пухлыми губами приятной формы и невозможно-яркими голубовато-фиалковыми глазами, он выделялся в любой толпе. И да, был красив, красивее многих признанных эталонов. Многие женщины и девушки мечтали стать его любовницами, некоторые предлагали в открытую, однако у Вагнера-младшего на всё был заготовлен один ответ. Смиренно глядя в глаза блудниц, он обещал им лишь одно: помолиться об их душах. И обещание своё выполнял. Он молился. И о них, и о себе. Он не хотел плотских утех. Не хотел любви, не хотел общения. Но всё же одно желание было у златовласого красавца, пусть о нём и никто, кроме Господа и самого Вагнера не знал. Курт жаждал мести. И жил лишь в предвкушении того дня, когда пальцы его сомкнутся на горле того, кто растерзал его брата. Того, кого Курт неистово любил. И сейчас ему казалось, что к осуществлению своей мечты он близок как никогда. Разобраться бы с этими суетными старикашками, так переживающими за уничтожение повода напасть на магов. А там… месть близка. И как же сладка… Пересекая неф — настоящее произведение искусства с мраморной плиткой и золотистой резьбой в виде сцен из Библии, украшающей стены, — Вагнер поймал взглядом своё отражение в одном из арочных окон в золотой раме. Так как Теодор, по сути, не являлся священником, ризы надевать ему было не нужно. Отказался от них и Курт и красовался сейчас в отутюженном белоснежном костюме с атласной рубашкой цвета красного вина. Стильно и весьма современно. Однако знак принадлежности к Инквизицио Прима всё же был. Длинный алый плащ, скрепляющийся на плечах золотой цепью с рубинами и одним ониксом в центре. Украшение, которое он хранил как зеницу ока, и вовсе не из-за его баснословной стоимости. Его носил ещё Теодор. «Ничего, ничего, — пальцы Курта ласково коснулись оникса. — Скоро ты увидишь, как захлебнётся кровью твой враг, мой бедный Тео.» — Мистер Вагнер! Лорд… ой, сэр… Тяжело вздохнув, мужчина повернулся, отвлекаясь от своих мыслей. И, не сдержавшись, поморщился: по коридору к нему со всех ног бежала Лиана Хэйленкампф. Молодая женщина только недавно получила право именоваться истинно Экзекутором… однако чувство собственной важности, едва ли не пробивавшее купол собора, имела всегда. Высокая, она не обладала хрупкостью фарфоровой куколки, но имела гибкое и сильное, тренированное тело. В обычном для женщин этого ордера синем одеянии, с распущенными по плечам и спине непокорными каштановыми кудрями, прямым взглядом больших серых глаз, белоснежной кожей и постоянно влажными губами, она была абсолютно уверенна в собственной исключительности. И привыкла получать то, что хочет. А сейчас Лиана хотела его. Что ж. Придётся даме разочароваться в этот раз. — Мисс Хэйленкампф. Неожитанный утренний фстреча, — поприветствовал мужчина подошедшую к нему с явным немецким акцентом. — Почему Фы не на конклафе? Остановившись от него буквально в нескольких шагах, Лиана кокетливо улыбнулась и, только выставив чуть вперёд обнажившуюся в разрезе ножку, затянутую в кружевной чёрный чулок, заговорила. Признаться, она не особо-то вникала в ту историю, что в спешке рассказали ей храмовники. Подумаешь, мальчишка-целитель, ну, с высоким уровнем дара. Не важно, пусть бы с ним тот же Абрасакс разбирался. Но вот то, что передать это надо было лично Вагнеру, она запомнила хорошо. И случая не могла упустить. — Я хотела идти, милорд, — томно растягивая гласные, произнесла молодая женщина. — Но меня задержали храмовники. Тот мальчишка, которого они нашли в деревушке возле Чёртовых болот. Он здесь. Голубо-фиалковые глаза заинтересованно блеснули. Да, в эту историю он был посвящён: по должности положено. Но, в отличии от Лианы, что видела в этом лишь очередную возможность поговорить с ним, был весьма и весьма заинтересован в этом мальчике. Да и любой думающий заинтересовался бы, едва прочитав донесения храмовников. Молодой — ему нет и четырнадцати — маг, почти мальчишка, сумевший в одиночку отразить нападение на деревню целого отряда духов. Причём использовал для этого малец не боевую магию, отнюдь. Многие не верили, что это возможно. Многие пытались убедить себя в том, что то, что там было — всего лишь иллюзии, магические фокусы. Но глазам своим трудно было не поверить. Как и свиткам, в которых уже говорилось о подобном. Да, такие маги рождались редко, очень редко, но тем ведь и ценен бриллиант, что его сложно отыскать. А в том, что мальчик был бриллиантом, Курт не сомневался. Ибо использовал для победы он ничто иное, как силу самой Жизни. О, он поговорит с ним. Обязательно. Но позже. Эти старые мерзкие твари не простят ему опоздания на конклав. А очередного промывания мозгов по поводу неисполнения обязанностей и выслушивания старческого брюзжания Курт желал бы избежать. И потому всеми силами старался настроить себя на то, что, чем быстрее начнётся конклав, тем быстрее и закончится. Тут ведь всё зависит от него. — Топрые фести, — по губам золотоволосого скользнула улыбка. — Пусть Гарольт отфетётт мальчишку ф казематы. Я стараться припыть как можно скорее. И, даже не потрудившись выслушать ответ молодой женщины, не задержав более на ней взгляда ни секунды, Вагнер, развернувшись, пошёл прочь. Он не считал нужным более тратить своё время на эту девку: и так известно, что она скажет и что проступит на лице, которое она мнит совершенством женской красоты. Разочарование. А этого Курт в своей жизни навидался сполна. Да и, к тому же, ему действительно не терпелось покончить с заседанием конклава. Всё это время Вагнер, да, общался с людьми. Но смог лишь терпеть их, но не любить. Не привязываться, не дружить, не страдать. Это ему было не дано никогда. И он прекрасно себя чувствовал без всего этого балласта. Миновав неф, Курт скользнул в правый боковой коридор и, пройдя до самого его конца, не мешкая, отворил кованые бронзовые двери с ручками в виде двух львиных голов, знаменующих собой вход на главную кафедру собора. Сооружение, надо сказать, прекрасное, отвечающее вкусу даже самого искушённого эстета. Полы, выложенные коричнево-бежево-золотой плиткой, высокие стрельчатые своды, которые несли массивные колонны коринфского ордера из чёрного и белого мрамора. Справа и слева на карнизах — бюсты Римских Пап, стены расписаны стеклянной мозаикой, на которую, преломляясь, падают солнечные лучи из высоких стрельчатых окон. Купол тёмно-синий и весь будто бы усеян звёздами, причём роспись эта была настолько искусна, что создавалась даже иллюзия рельефности. А центральная кафедра, вокруг которой в несколько рядов амфитеатра располагались кресла, была настоящим произведением искусства, выполненным из цельного белоснежного куска мрамора, удерживаемая колоннами из мрамора и золота, которым придали вид Восьми свободных искусств: Грамматики, Диалектики, Арифметики, Риторики, Музыки, Геометрии, Философии и Астрономии. Да, воистину совершенное в своей красоте и чистоте место… Осквернённое сейчас гулом множества голосов тех, кто наполнял его. Здесь собралась все хоть сколько-нибудь весомые фигуры. Кроме, правда, Его Святейшества. Конклав единогласно решил не беспокоить ослабленного отца столь сложным вопросом, оставив в одиночестве доживать последние часы своей жизни. И теперь здесь восседал не просто конклав, а кандидаты на папский престол. Даже древний и сонный викарий нет-нет да стрелял грозно на остальных из-под кустистых бровей. За спиной старика возвышался его ближайший соратник и помощник — коадъютор Абрасакс. Мужчина, изображающий вселенскую смиренность, кутался в роскошный плащ из вороньих перьев. Чёрный, с лёгким синеватым отливом, без единого намёка на свет. Точно та тьма, что покрывала его душу коркой боли и бесконечного отчаяния, смогла принять форму. Что ж, это было очень символично. И красиво. Эстетика боли. Вздохнув — даже воздух здесь, казалось, был пропитан чем-то липким и таким тяжёлым, что почти физически давил на плечи, непроизвольно заставляя горбиться… принижаться, — Курт, откинув отработанным и изящным донельзя жестом за спину плащ, опустился на своё место: одно из двенадцать кресел, обитых алым бархатом, что стояли возле кафедры. И в этот же самый момент точно бы по волшебству стихли все разговоры; не было слышно ни единого звука, даже тихого шелеста дыхания. На короткий момент всё погрузилось в так благословенную и желанную для лорда Прима Инквизицио тишину. Но увы. Ничто хорошее вечно не длится. И прервать это благостное спокойствие предстояло — вот ирония! — именно ему. — Итак, — сложив руки на своих коленях, мужчина величественно кивнул. — Я опъяфлять этот конклаф открытым. Хмуро глянувший на него молодой огненноволосый епископ покачал головой. Ему не нравилось ни это собрание, ни выдуманный для него повод в равной степени. Но в последнее время судьбе на его желания, увы, было ровным счётом плевать. Однако сегодня Абрасакс намеревался сломать это порочное колесо равнодушия. К тому же… в случае успеха это будет весьма знаковым деянием. В случае неудачи — тоже. Только значить будет немного иное. — Прошу меня простить, хоть Вы и знаете меня по довольно революционным взглядам, но не надумана ли нами проблема? В единый миг прекрасное лицо Курта залила смертельная бледность. Да, про то, что молодой коадъютор считай что еретик, слухи ходили. Но того, что он отважится на подобное заявление… этого не ожидал никто. Абсолютно. Конечно, Вагнер мог сказать, что не испытывал особенной ненависти… считай что ни к кому. Его бы одинаково устроила и гибель всех магов, и геноцид священнослужителей… да хоть потоп. По крайней мере, он так думал до сегодняшнего момента. Но сейчас, слушая этот мягкий бархатный голос, Курт чувствовал, как внутри него закипает самая настоящая ярость. Как там говорила Лиа? «Лучшие из членов Церкви погибали на этих проклятых Войнах за Грааль!» И… Курт знал, как погиб его брат, с какой жестокостью терзали бедного Теодора. И то явно не было делом рук простых людей. В этом Вагнер был абсолютно уверен. И потому, когда он поднял голову, дабы удостоить Абрасакса взглядом, тот был полон смертельной ненависти. — Маги фсё польше и польше заяфляйт о сепе, — металлический голос раскатывался по кафедре с таким рокотом, что иные присутствующие даже инстинктивно поднесли руки к ушам в намерении их закрыть. — Они претентофайт на перфый роль, фоссозтайт этту гатость, этот тряйнь! Они убифайт мой прат! И Фы считайт, что проплемм нет? Безупречные черты лица остались всё так же мягки и невозмутимы. Только самый внимательный сейчас мог бы заметить насмешку, промелькнувшую в золотисто-медовых глазах. Однако среди собравшихся таких не было. — Проблема есть. Но делать виновными всех — не выход. Только что вошедшая Лиана хмыкнула, отбрасывая каштановые волосы за спину. Зря, ой, зря пригласили сюда этого умалишённого. Уже когда Абрасакс вернулся из Берлина, было ясно, что ничего толкового он не скажет. Убитый горем от потери этой шлюхи, с остекленевшим взглядом. Ходили слухи, что викарий всерьёз начал бояться за психическое здоровье подопечного. Что ж, не зря боялся. И, судя по следующим словам Курта, сжимавшего в руке цепь, мужчина был явно с нею согласен. — Они упифайт не только мой прат, но и Фашш протешше! Её ташше не смогли претатть земля — не осталоссь найн, ничеххо! А вот сейчас в пристальном взгляде, устремлённом на младшего Вагнера, не было ни капли притворства или фальши. Параклет говорил абсолютно искренне, облачая в слова свою боль. И будто вновь переживал тот миг, погружался в воспоминания с головой. Грудную клетку сдавило, дышать стало невероятно тяжело, но он продолжил. Нет, не рассчитывая на то, что боль притупится, отнюдь. Но ведь ему надо научиться с нею жить. И сейчас, глядя на совершенную маску скорби, в которую превратилось лицо молодого мужчины, ему никто не смог бы не поверить. — Мне искренне жаль Энджел. Ради её любви я был готов отречься от сана. Но мы чтили свой долг. И вместе отсеивали зёрна от плевел. Большинство магов были благочестивы. И некоторые нам даже помогали. Хочу заметить, что от Войны отказалось девяносто три процента магов, получивших Командные Заклинания. На некоторое время зал вновь охватила тишина, которую нарушали лишь редкие тихие звуки. Каждому нашлось, над чем поразмыслить в словах молодого мужчины. Но, как и следовало ожидать, абсолютное большинство подумало не о том. Во многих отношениях взрослые всё же продолжают вести себя как дети. Закрываться от опасности, считая, что, если спрячешься, она тебя не достанет, любить игры и сладости. И — увы! — быть эгоистами. Нет существа эгоистичнее, чем ребёнок. Но это проходит. Однако когда этот во многом неосознанный эгоизм приправлен завистью… Один из Экзекуторов — совсем ещё молодой юноша с короткими пепельными волосами и чёрными, словно ночь, глазами, резко подскочил со своего места, стукнув кулаком по открытой ладони. Параклет знал его… к своему личному неудовольствию. Майкл Деверо, родом откуда-то из Штатов, самый молодой из ордена. И безнадёжно влюблённый в Энджел. А что получается, когда тому, кого убеждали всю жизнь в том, что земля вращается исключительно ради него, не дают желаемого? Правильно. Ничего хорошего. — Как можешь ты об этом говорить?! Её убили по твоей вине! И убили те, что получили Командные Заклинания! Конечно, — тут он безупречно скопировал тон Параклета, — большинство Слуг не призвало! Потому что был Геракл!!! Айнцберны уже были победителями! Пожалуй, он бы мог посочувствовать Майклу. Подумать, что его заставляло говорить так горе, попытаться разделить с ним беду на двоих. Вот только делить было нечего. Блондинчик не любил Энджел: лишь желал поставить очередную галочку в списке прошедших через него красавиц, его побед на любовном фронте. И сейчас он не сожалел о её смерти, ни капли. Лишь о собственном неудовлетворённом желании. — Да. И Айнцберны были среди тех, кто уничтожил Грааль. Не кажется ли тебе, мальчик, что один факт исключает другой? Нахмурив брови, Майкл долго буравил Параклета полным ярости взглядом. Нет, невозможно, немыслимо! В нём нет ни капли тоски, боли, нет сожалений о её гибели! Но почему, почему же тогда она выбрала его? Почему??? «Что в нём так зацепило тебя, Энджел???» Но, как Майкл ни старался, ответа на невысказанный вопрос он не мог ни найти сам, ни прочитать в непроницаемых золотисто-медовых глазах. И мрачная усмешка исказила в этот момент его губы. Что ж… выбор-то в итоге оказался неправильный. — Их легко могли заставить! Ты должен прекрасно понимать, что Иггдмилленния хотят прибрать к рукам всю власть в среде магов! И… — Ой, Майкл, не мели чушь! Со своего места аккуратно и вместе с тем даже как-то настороженно поднялась девушка. Облачённая в робу Экзекутора, она, тем не менее, не являлась полноценным членом ордена — её начали обучать буквально несколько месяцев назад. Хрупкая и худенькая, она была воздушной и даже какой-то эфемерной, казалось, не принадлежащей ни этой комнате, ни этому окружению. Загорелая ровная кожа, черты лица чуть островатые, напоминающие лисичку, маленькие карминовые губы и бездонные алые глаза, чей мистический свет подчёркивался угольно-чёрными ресницами. Длинные бледно-золотые локоны ниспадали на плечи тяжёлыми волнами. И — вот странность — ни один из высших чинов, никто из присутствующих ничего даже и не сказал, пока златовласка, пройдя по проходу, не коснулась одной из колонн. Философии, как оказалось. Впрочем, гул голосов, поднявшийся было вновь после этого, утих лишь по одному движению руки лисицы. Параклет знал о ней немногое; как, впрочем, и все остальные. Хоуп Винчестер, сирота из Лондона, просто пришла к Прима Инквизицио с письмом, подписанным чуть ли не всем духовенством Великобритании. Единственное, чего от неё удалось добиться — того, что её отец погиб на войне. Уточнять, на какой, никто не стал, как, собственно, и расспрашивать дальше девушку: запрос в Лондон дал положительные результаты. И Хоуп приступила к тренировкам, проявляя невиданное для ученика усердие и рвение. Да, многие пытались вывести её на откровенный разговор, узнать о девушке побольше — но всякий раз натыкались на глухую стену равнодушия. И попытки вскоре были оставлены. Тем более, что Хоуп, пусть и была весьма и весьма нелюдима, подлостей никому не делала и никого не подсуживала. Так что оставили как есть. И теперь на их лицах — почти всех — читалось лишь одно. Зря. — Иггдмилленния сильны, да, — бледно-золотые кудри девушки дрогнули, когда она, с усилием оторвав взгляд от оконного витража, к которому, как заметил Абрасакс, он был прикован явно не в первый раз за всё её присутствие на конклаве, вновь повернулась в сторону Майкла. — Числом. Истинно талантливых магов среди них немного. Но, что более важно, там нет идиотов… в отличии от здесь собравшихся. Лорды Севера — древнейшая и могущественнейшая семья. Двое магов воды, практически элементалей, двое магов камней, повелевающих всеми пятью элементами в придачу. Воплощённый Дух, что, едва выпустив своего внутреннего демона, превращается в машину, уничтожающую всё на своём пути, Слуги экстра-классов. Прибавь к этому списку некромага высшего уровня и начинённый до отказа всяческими магическими ловушками лес вокруг Белого Замка. Там, Майкл, волки, что смогли нанести вред так восхваляемому тобой Гераклу! Нет, Иггдмилленния не идиоты, чтобы сражаться с таким. Это — чистое самоубийство. Тем более, что их лорд и леди всё это время были в замке. И — ничего! Они живы. Несмотря на очевидную правоту слов девушки, Майкл сдаваться не собирался. Вместо этого, насупившись ещё больше, он вновь уселся на своё место, одарив Хоуп таким взглядом, каким король смотрит на ползающую у его трона чернь. Глупая наивная идиотка, такая же, как и эта… Леди Севера. И как только приняли её в орден? — Очевидно же, детка, — тон молодого человека исходил буквально ядом и ехидством. — Леди Иггдмилленния напела им, что такая добренькая и хорошая, что поможет, а они и рады. Давние ведь знакомые. Тем более, так в доверие втереться проще. И убить Айнцбернов, когда они того не будут ожидать. С каким-то новым разочарованием взглянув на Майкла, девушка, махнув рукой, ковырнула носком туфли плитку на полу. И вновь взгляд алых глаз на мгновение метнулся к витражу. А Параклет, внимательно следивший за нею, в глазах девушки прочёл… недоумение. И немой вопрос. Словно бы она, попав в свою, казалось бы комнату, обнаружила там что-то, что сама не приносила и теперь изо всех сил гадала, откуда могло это там взяться. Странно как-то. И пугающе. — И именно ради исполнения сего «гениального» плана Иггдмилленния пожертвовали кланниками. Своей, на минуту, семьёй. А что касается взятия под контроль: текущая глава дома Айнцберн — гомункул. На неё и ей подобных даже проклятие очарования Диармайда не действовало. Так, на минуточку. Прищур, появившийся на лице Деверо при этом, был очень и очень подозрительным. Ухватившись за одну из деталей рассказа златовласки, он насмешливо погрозил спокойно стоявшей у кафедры девке пальцем. Но руку правую чуть отвёл. За спину, туда, где за поясом у него хранилось излюбленное оружие: хлыст с металлическим наконечником. — А ты-то откуда это знаешь? Коротко улыбнувшись, девушка на сей раз уже окончательно повернулась к окну. Солнце, словно будто того и ждало, тут же принялось играть на её волосах, переплетая с ними свои лучи, превращая в потоки расплавленного золота. Да, хороший вопрос. Первый такой, заданный Майклом, за всё то время, что она его знала. И ответ на него ему не понравится. Ни ему, ни, можно сказать, всем остальным присутствующим. Впрочем, она и так собиралась уходить: Джон давным-давно предлагал ей это. И сейчас был отличный вариант: если говорить полунамёками, никто ничего и не поймёт… ну или поймёт слишком поздно, чтобы как-то реально навредить. Скоро, очень скоро она будет далеко, с любимым, там, где и должно ей быть. В том мире, в котором она бы жила, окажись всё иначе на той войне… Войне. «Мама, Господь видит, я пыталась жить так, как того хотела ты. Но счастья это не принесло никому. И идти по твоему пути, своими руками разрушая свою же любовь, я более не собираюсь!» Не поворачиваясь, блондинка пожала плечами; её голова в этот миг касалась солнца так, словно бы была частью небесного диска. — Я читала данные по Четвёртой Войне Грааля, — в тоне Хоуп не было ни превосходства, ни насмешки: простая констатация факта. — Полезная, знаешь ли, вещь это чтение. Можно узнать много нового. — Она права. Я, когда сам был коадъютором при предыдущем викарии, имел честь зачитывать отчеты преподобного Ризея. Архиепископ не даст мне соврать, ибо был тогда секретарем. Викарий при этих словах ткнул артритным пальцем в усмехнувшегося архиепископа, слепо щурящегося в попытке разглядеть хоть что-нибудь. Несмотря на частичную слепоту разум его ещё был крепок. — Припоминаю. Тогда считалось немыслимым увидеть на конклаве кого-либо из экзекуторов. Это сейчас, посмотрите, их здесь едва ли не больше нас. Где же кардинал Лени, что был свидетелем ложной Войны в Америке? Или свидетели токийского противостояния? Нынешний конклав бессмысленнен из-за отсутствия важных свидетелей. Коадъютор прав, мы не можем открывать охоту на ведьм и казнить людей, увидев лишь чёрную кошку на подоконнике дома. Грааль уничтожен. Нам стоит понаблюдать, что маги будут делать дальше. Надменно фыркнув, Лиана, пропустив мимо ушей слова архиепископа, неприязненно уставилась на Хоуп. Этой девчонке явно не хватало манер. Хотя, при её образе жизни откуда бы им взяться? Кто будет тратить своё время, обучая чему-то реально полезному столь бесперспективное существо? — Попридержи язык, девочка. Тут говорят взрослые и знающие люди. Неужели ты считаешь, что кто-то будет слушать тебя? Однако в ответном взгляде алых глаз не было ни раздражения, ни того, на что надеялась её… коллега: приниженности и стыда. Похоже, что блондинку просто сильно забавляла вся эта ситуация. — Дети магов взрослеют не так, как обычные люди, моя дорогая Лиа. Вот взять тебя: тебе тридцать, но выглядишь ты на сорок пять, особенно когда сердишься. Мне не дашь больше восемнадцати, да. Однако на самом деле мне сорок три. Параклет напряжённо стрельнул глазами на девушку. Его ещё с самого появления в соборе терзало чувство, что конклав пройдёт не то чтобы не гладко, но даже более неприятно, чем он мог вообразить себе. И теперь ситуация всё больше казалась ему неправильной и напрягающей. — Тетти магоф??? Ты хотеть сказать, что… Даже не глядя на Курта — её абсолютно не удивляло то, что Лорд Инквизицио Прима только-только начал что-то подозревать, Хоуп, утвердительно кивнув, опережая его вопросы, направилась к выходу. Её никто не остановил — половине из собравшихся этого и не нужно было, другие же сидели, охваченные изумлением. Идеальный момент для того, чтобы сбежать. Хотя… Она уходила. Не бежала, но спокойно покидала эту цитадель… лжи. И пусть только попробует кто сказать иначе. Ей есть, что возразить. Однако уже у дверей блондинка всё же обернулась, вновь встретившись взглядом с Параклетом. Его здесь ей было жаль больше всего. Несмотря на такое потрясение, что пережил он, мужчине удалось сохранить ясность ума. Вот только здесь оно бесполезно. Никто, никто из собравшихся не станет его слушать. — Сочувствую Вам, — нежный голосок разлился по помещению. — Вашей возлюбленной очень повезло, что именно Вы были рядом, такой верный и преданный человек. Увы, мой отец не отличался подобным. Впрочем, они с его невестой друг друга стоили. Едва заставив себя кивнуть в ответ на соболезнования, мужчина потрясённо выдохнул. Четвёртая Война за Святой Грааль в Фуюки — Хоуп явно говорила о событиях тех времён. Да и даты сходились. И подходящая под её описание пара была там лишь одна. Как и золотые волосы у единственного участника. Неужели?.. — К какому дому Вы принадлежите? Тонкие пальцы легли на дверную ручку. Алые глаза слабо блеснули. К дому… она никогда себя не относила к членам этой семьи. Отец — да, но не сама Хоуп. Правильнее бы было спросить, к какому дому она будет принадлежать… но это сейчас абсолютно неважно. Вряд ли с учётом её новой жизни она ещё встретится с кем-то из сидящих здесь. А удовлетворить любопытство, которое она разожгла, всё же стоит. Хотя бы ради того, чтобы увидеть выражение лица того же Курта. Ведь на это не потратится много времени. Время… Сейчас оно стало для Хоуп определяющим. Она сама не понимала, почему так происходит — раньше и подобные собрания, и любые другие скопления народа она переносила абсолютно спокойно. Даже равнодушно в какой-то мере. Но сейчас… Сейчас всё её существо буквально пронизывал ужас, подчиняя каждую клеточку тела, а в голове, словно птица о прутья клетки, билась одна единственная мысль, одно желание: бежать. Как можно дальше отсюда. И не потому, что её могли запереть в казематах, едва откроется тайна её происхождения. Нет, никого из присутствующих Хоуп не боялась. Дикий, парализующий, всепожирающий страх — как это ни парадоксально! — внушало само место. — Я бастард, лорд Абрасакс, — на прощание улыбнулась ему девушка, открывая дверь. — А мой отец был лордом. Лорд Кайнет из дома Арчибальд. — Слабо могу представить его в ситуации, способной привести к подобному. Это был интересный, быть может, факт. Допустить мысль столь невероятного отцовства было, конечно, можно. Но вот кто же тогда мать? Всё же своей чистокровностью лорд кичился. Да и невесту, похоже, безумно любил… хоть она того и не стоила. — И после этого ты ещё сметь гофорить зтесь? Маг проникать в Церкофь! Маг упифайт лорт Партомеллой! Они стремиться захфатить фласть нат миром! Как и ожидалось, при этих словах Курт вышел из себя. Вскочив со своего места, Лорд Прима Инквизиции, совершенно потеряв достоинство, с искажённым от ненависти лицом брызгал во все стороны слюной, указывая на Хоуп. Вот только её это совершенно не тронуло. Она сказала всё, что хотела. Пора идти. Очиститься от этой мерзости, изгнать воспоминания о времени, проведённом здесь, как страшный сон. И жить. По-настоящему. — Неисправимый болван, — вот и всё, что произнесла золотоволосая леди перед тем, как покинуть кафедру. И это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Поднявшийся гул голосов делал абсолютно невозможным понять то, о чём всё же идёт речь. Все ругались, перекрикиваясь друг с другом, отвечая одновременно всем — и никому. Появившийся откуда-то слабый запах серы являлся дополнительным раздражителем, забиваясь в ноздри и заставляя глаза слезиться. Вот раздался треск дерева — Курт, в гневе расколовший кулаком трибуну перед собой, ринулся к двери, намереваясь догнать «предательницу». Правда, тут же его скрутили двое подчинённых, призывая успокоиться, но при таком состоянии златовласого мужчины это было всё равно, что говорить с камнем. Он всё равно ничего не слышал. И лишь один человек во всём этом аду оставался невозмутимым. Ксандер Сальваторе, архиепископ Тулузы. Он всё так же сидел на своём месте, кажется, даже не меняя положения, и остановившимся взглядом смотрел на тот же самый витраж, что привлекал внимание Хоуп ранее. Вот один из экзекуторов случайно задел его локтем, но, кроме покачивания, никакой эмоции более это не вызвало. Ни простого поворота головы, ни взгляда. Мужчина словно остекленел. — Братья мои и отцы, успокойтесь! Неужели вы не знаете, что Энджел, как и её мать и дед, владели Волшебством? Неужели вы будете их разделять на полезные и бесполезные инструменты, когда мы все равны перед Ним? Параклет, мечущийся между особо буйными отцами, остановился около преподобного Ксандера. Вот только сердечного приступа ему здесь и не хватало. Хотя… что себя обманывать: дело пахнет не только этим — то становилось понятно, стоило лишь взглянуть на беснующегося Курта. Может статься, скоро здесь прольётся кровь. — Ваше преосвященство, Вам дурно? Но тут же сильные горячие пальцы впились в его запястье. И, несмотря на то, что преподобный проигрывал Параклету по всем параметрам, сейчас мужчина, даже напрягая ВСЕ имеющиеся у него силы, от захвата освободиться не мог. А с лица Ксандера — всегда такого спокойного, величавого, умудрённого опытом — сейчас смотрела на него чёрная бездна. — Слышишь? — лихорадочно тряся его за руку, заговорил тем временем архиепископ, указывая на витраж. — Она рядом, она почти здесь! Она кричит, она рвётся сюда, но она не видит! Её они не пускают! — О чём Вы, преподобный? — медово-золотистые глаза изумлённо округлились. — Вам плохо? Вывести Вас на воздух? — Неужели ты не слышишь? Она понимает, что почти мертва! И хочет разодрать всех нас, дотянуться до горла, схватить… И она убирает ту, кто помешает ей сделать это, ту, кто поможет… И я, я тоже… моими руками… Речь Ксандера превратилась в абсолютно не связанное между собой бормотание. Что-то тихо шепча — речь его периодически прерывалась теперь краткими нервными всхлипами, — он тянул Параклета к себе, прячась за его спиной, как ребёнок за отцом. И настолько это было непохоже на типичное поведение Ксандера Тулузского, настолько противоречило его образу, что… Да, могли бы закрасться сомнения в его психическом здравии. Если бы Параклет не говорил с ним до начала конклава. И — молодой коадъютор был готов поклясться всем, что у него осталось! — тогда архиепископ был абсолютно нормальным. Но что же произошло за это время? Неужели так сильно повлияла на него разрозненность в рядах Церкви? Да нет, не идиот же он, чтобы не подозревать даже подобное. Но что тогда?.. — Смотри!!! Всего одно мгновение — и рука, держащая Параклета, стала абсолютно ледяной и какой-то… разбрюзгшейся, точно полуоттаявшая слизь. Крик архиепископа, упорно пытавшегося что-то ему показать, оборвался на самой высокой ноте и, что-то напоследок прохрипев, мужчина уронил голову на грудь. И более не было ничего — ни стука сердца, ни дыхания. Архиепископ Тулузский Ксандер был мёртв. И в этот же самый момент солнечный луч, преломившись от окна напротив, осветил оконную раму того самого витража, на который указывал преподобный. На пару мгновений и не сразу весь — словно бы кто-то, пытаясь очистить стекло в дождливый день, провёл по нему ладонью. Но этого времени Параклету, пусть и был он почти что в отчаянии, хватило. Хватило, чтобы разглядеть то, что скрывалось на позолоте. То, чего не могли видеть обычные люди, то, чего сам он не видел уже давным-давно. Да, можно было бы принять это за обман зрения, за галлюцинацию, вызванную измученным сознанием. Но Абрасакс знал, что это будет ложью. Ложью прежде всего самому себе. Они чувствовали их. И Ксандер, и Хоуп. А он видел. Подсвеченные слабым голубоватым светом, скрывающиеся в тени кричащего золота. Символы, что являлись непреодолимой защитой. Вот только никто в соборе, пусть и укреплённом от демонов не хуже специального бункера, их начертить не мог. Ибо защищали они не от тварей из преисподней. И не от извечных «врагов» Церкви — магов. Это были енохианские письмена. — Это надо стереть. Подхватив канделябр с трибуны, Параклет что есть сил швырнул его в витраж, разбивая стекло. Пожалуй, на сегодня более чем достаточно странностей… Достаточно для него. Однако фортели судьбы, увы, по одному его желанию не заканчиваются. До сих пор было так. И вряд ли сейчас есть причина считать, что будет иначе. — Что ты телать?! Курт, пылая праведным гневом, сорвал с себя цепь Лорда Инквизиции, и, приблизившись к Параклету, с размаху ударил того по лицу. Во все стороны брызнула кровь; мужчина отшатнулся, инстинктивно прижимая руку к распоротой насквозь щеке. Да, конечно, в других обстоятельствах он бы без проблем выдержал подобный удар, но на цепи, как и на всём, что принадлежало Церкви, были выгравированы защитные письмена. Антидемонские. Но ничего. Не так-то это и страшно, как кажется. Бывало и хуже, многим хуже. Это можно регенерировать, затянуть так, что останется лишь едва заметный шрам. Гораздо больше сейчас Параклета волновало другое. Он отступил от прошлого своего местоположения всего лишь на пару шагов. Мелкое, практически ничего не значащее расстояние. Но, как бы мужчина не пытался, сойти с того места, на котором стоял, не мог. И лишь только подняв взгляд вверх, понял, почему. Прямо над ним, вырезанная точно на куполе и выложенная бриллиантами и сапфирами, дабы не очень-то выделяться на фоне звёздного неба, находилась пятиконечная звезда, заключённая в круг. Простейшее, надо сказать, заклятие: в душе мужчины на мгновение шевельнулась даже досада от того, что он так глупо попался. Да, это было просто, проще-то и некуда. Но и надёжнее тоже. На куполе была начертана дьявольская ловушка. Но, на его счастье, странности этой более никто не заметил. Курт, потерявший к нему интерес, указывал теперь на мёртвого Ксандера, возле которого уже суетились Лиана и ещё один из Экзекуторов, молодой Стефан Гилберт. И, несмотря на то, что все присутствующие были потрясены такой смертью — а особенно тем, что произошло после неё! — и уже не столь почтительно, как раньше, взирали на златовласого Лорда, ему было всё равно. Раскинув руки в стороны, Курт расхохотался. И в смехе этом явственно слышались нотки безумия. — Этто месть!!! Месть фсем фам за мой прат!!! Фасс фсехх уничтожить маги!!! Параклет, ощущая зуд от активировавшейся регенерации, оттёр кровь с щеки. Он искренне восхищался чудесной комбинацией незримого ему игрока. Но и у него кое-какие карты имеются. Так просто сдаваться он не собирается. Хотя бы в память о НЕЙ. — Вы с братцем просто идеальная пара. Извращенец-насильник-педофил и безумец. — Как ты сметь так гофорить о мой прат?! Гнева в Курте накопилось столько, что, кажется, он мог бы вскипятить мировой океан. Что-то ещё прокричав — кажется, он и сам не знал, что именно, — мужчина чуть оставив руку влево, с тихим свистом рассекаемого сталью воздуха активировал Чёрные Ключи, которые, словно бы дожидаясь того момента, тут же вспыхнули пламенем. Одна из самых страшных техник их ордена, Таинство Кремации. О, он успел овладеть этой техникой, в совершенстве. И сейчас собирался продемонстрировать всю свою мощь. Они узнают, все они, что значит стоять на пути у Вагнеров. Что значит тронуть хоть пальцем кого-то из их семьи. Отнять у него того единственного, кого Курт любил. — Я уничтожить тепя!!! — Курт, остановись! — даже Лиана, что чуть ли не боготворила золотоволосого Лорда, бросилась к нему наперерез, едва поняв, что тот намеревается сделать. Но на неё он не потратил много времени. Вернее, не потратил нисколько — лишь небрежно оттолкнул, точно шавку, мешающуюся под ногами. Да вот только от таких ударов обычно люди не отлетают к противоположной стене зала и не остаются лежать недвижимо. — Никто не сметь мне мешать!!! И — невероятно! — именно в этот момент, в этой какофонии из криков, запахов крови и серы, а так же жара, вызванного огнём, Параклет так явственно, как никогда раньше, уловил знакомый ему запах ирисов и ванили. Родной, любимый запах. Плечи мужчины гордо распрямились, грудь, наполненная уверенностью и верой, расправилась. Золото в его глазах насмешливо плавилось. И он взглянул прямо на Курта. Без страха, без сожалений, без сочувствия. И под этим взглядом блондин даже чуть дрогнул, отступая на полшага назад. Ибо безумная сила была ничем перед уверенностью в себе. — Я сделал куда как меньше зла, выпустив ему кишки, чем он творил в застенках своего пристанища. — Так это стелать ты?! Я тепя… УНИЧТОЖИТЬ!!! Одно движение руки — молниеносное, едва уловимое — и Чёрный Ключи, охваченные пламенем, устремились в сторону Параклета. А Курт, заходясь от жуткого, булькающего смеха, торжествовал победу. От этой атаки не увернуться, не спастись — он это знал, ведь ей в совершенстве владел Теодор. Ещё несколько секунд — и всё будет кончено. Прах того, кто посягнул на святое, развеется по ветру. Не будет у него ни могилы, ни последнего пристанища — как и положено бешеным тварям. Ведь, едва пролив кровь Тео, его любимого Тео, этот… эта тварь обрекла себя на вечные муки. Однако, похоже, судьба распорядилась иначе. Чёрные Ключи — одно из сильнейших концептуальных орудий — гасли и падали на пол, не достигая цели, сопровождаемые неверящими возгласами так и замерших на месте участников конклава. Все, кроме одного — тот вдруг взмыл вверх и вонзился в потолок, прямо в то место, где проходил один из лучей звезды. Послышался тихий треск, а следом за ним несколько кристаллов упали на пол, с тихим звоном рассыпаясь в порошок. И в этот момент Параклет почувствовал, что незримые путы, привязывающие его к этому месту, пали. Целостность ловушки была нарушена. Он был свободен. Однако, судя по полным изумления взглядам, никто из присутствующих к случившемуся причастен не был. Чёрные Ключи остановились… словно по волшебству. И в этот же самый момент в коридоре послышался стук каблуков. Выйдя из круга, Параклет вальяжно шагнул в сторону недоумевающего Курта. Честно, его было жаль. Боль мужчины была так велика, что он обезумел от неё. И он его понимал. Ибо нечто подобное грозило и ему. Но, похоже, лишь до сегодняшнего дня. — Спасибо, любимая. — Я рада, что помочь смогла тебе, любовь моя. И что успела я. Чистый переливающийся голос трелью соловья разлился по помещению. Голос, так знакомый большинству собравшихся, который так часто они слышали ранее в этом соборе, но никогда — таким светлым и беззаботным. Голос девушки, прожившей здесь всю свою жизнь и добившейся, несмотря ни на что, столького, сколько порой не могут получить даже высшие чины. Той, которую они боялись, ненавидели и желали одновременно. Той, что хранила множество их самых страшных и мерзких тайн. Той, услышав о смерти которой, все они вздохнули с облегчением. И той, что сейчас вновь стояла перед ними. — Не может того быть… Параклет точно не знал, кому из всех присутствующих принадлежала эта фраза, сказанная буквально на одном дыхании — сейчас на выход из кафедры смотрели все. На раскрывшиеся точно по чьему-то усилию воли двери — хотя обычно для этого стоило приложить немалое усилие, — на свет, что, словно бы ожидая этого часа, буквально рекой заструился по полу. Туда, к выходу, точно бы желая первым поприветствовать ту, что только что переступила порог помещения. Ту, которую все они считали мёртвой. К общей, впрочем, радости. Энджел. Вновь видели они её перед собой как наяву. Хотели убедить себя в том, что это — не более чем галлюцинация, вызванная непрерывным стрессом, в котором находились все они последние пару дней. Даже не хотели — истово желали. Но не могли. Ибо, глядя на девушку, каждый понимал, что невозможно подделать подобное, невозможно не почувствовать. Чуть сбившееся дыхание, румянец на щеках — похоже, весь путь сюда девушка проделала бегом. Тень, что отбрасывала она, залитая солнечным светом, на пол. Нежный, едва уловимый аромат ирисов и ванили. Голос — невероятный, завораживающий, точно пение сирен. И самое, пожалуй, главное. Биение сердца. Да, несомненно, это была она, отрицать очевидное было бессмысленно. Ни один демон, ни одна иная тварь в собор проникнуть не могли: защита была совершенна. Охраняющие письмена были выгравированы не только на ступенях и полах здания: тонкие листки зачарованной бумаги с ними были вмурованы и в сами стены. Не говоря уж о том, что они же были на ручке каждой двери, окроплённых святой водой. Это была именно Энджел Ортензия. Вот только… Вот только пока ничто не объясняло того, как она оказалась жива. Казалось, она практически не изменилась с того момента, как покинула Собор Святого Ангела — лишь стала ещё прекраснее, если такое вообще возможно. Длинные её волосы, алые, точно пламя, смешанное пополам с кровью, ниспадали на плечи и спину, окутывая великолепную фигурку, облачённую сейчас в простое кремовое платье-футляр с едва заметным кружевным тиснением. На ногах были лёгкие бежевые туфли с вышитыми белоснежными веточками, а запястье украшал аккуратный браслет из жемчуга. Кожа, казалось, вобрала в себя свет луны: сейчас каждый мог бы поклясться, что, будь на небосводе ночное светило, Энджел с лёгкостью затмила бы его красотою. На губах — таких мягких, манящих, — играли все оттенки кораллового; длинные чёрные ресницы бросали тень на щёки. А глаза… эти невероятные, колдовские лимонно-жёлтые омуты… слов, чтобы передать их красоту, подобрать было невозможно. Но никого не удостоила красавица и мимолётным взглядом. Ни застывшего в восхищении Майкла: юноша, казалось, был готов пасть ниц и молиться на неё как на божество, ни на Курта, чьё лицо всё ещё искажала слепая ярость. Нет, никто из них не был ей интересен. Никто не был нужен. Кроме одного. Замирая от облегчения, с кровью пополам разливавшегося по венам, и в то же самое время цепенея от страха, что снедал её всё время пути в Рим, Энджел смотрела только на Параклета. Неспешно приблизившись к ней, Параклет словно бы преобразился. Движения его теперь были так тягучи и плавны, будто он был соткан из воды, а его стать была безукоризненна, точно бы перед ними был не живой человек, но ледяная скульптура. И в обычное время будучи величественным и прекрасным, сейчас он, казалось, являлся самим воплощением тех, кто когда-либо олицетворял собою красоту. И те, кто знал его историю, понимали, почему это происходило. Тело ведь не может жить без души. И именно сейчас они соединились. В тот момент, когда его взгляд вновь встретился со взглядом любимой. — Нам пора покинуть это место. — Я… Странно — и страшно — было признавать, но, несмотря на отдых и энергию, что смог поставить ей тот, кого они по глупости считали врагом, сейчас Энджел ощущала себя абсолютно обессилевшей. Возможно, причиной этому был эмоциональный всплеск: паника, которую она ощутила в тот момент, когда поняла, что не может найти собор — просто НЕ ВИДИТ его! — до сих пор нет-нет да касалась её тонкими щупальцами, покрытыми холодными иглами. А, может, причина крылась в том, что она слишком быстро перенастраивала линии поиска, движимая желанием как можно быстрее оказаться рядом с возлюбленным, убедиться, что он в безопасности, что та мерзость, что уже пропитала своим ядом здешние земли, не добралась до него. Может, что причиной был и стресс: Энджел не могла ни есть, ни спать, мучимая кошмарами, что, один другого страшнее, возникали в её воображении при одной только мысли о том, что Ваал в Риме, рядом с её любимым. Хотя, скорее всего, всё это наложилось друг на друга. Но, так или иначе, заворожённая взглядом цвета расплавленного золота, ощущая так близко родное тепло, среагировать должным образом она не успела. И только чуть отклонилась назад да растерянно моргнула, когда в лицо ей плеснули ледяной водой. Святой водой. — Ветьма!!! Курт — а это был он — стоял в нескольких шагах от неё, сжимая пустой уже фиал. И, хоть и не встречались они никогда, хоть и не видел он ранее эту девушку, ненависть, что терзала его плоть, стоило ему только взглянуть на неё, была в тысячу, в миллионы раз сильнее, чем даже к убийце его брата. Да, они не были знакомы. Но он знал о ней по рассказам, знал их с этим ублюдком-коадъютором историю. И не мог вынести подобной несправедливости. Эта девушка вновь вернулась в мир. А его брат — нет. Хмыкнув, Параклет мягко коснулся пальцев женщины. Не обращая ровным счётом никакого внимания на Курта и молчаливо призывая её поступать так же. Не тратить время. Вагнер того ничуть не стоит. — Идём домой. Дочь ждёт. Вздрогнув, Энджел как-то машинально коснулась своей рукой щеки, вытирая ледяные капли с лица. Где-то на задворках сознания мелькнула ехидная мысль о том, что этого молодого человека, кем бы он ни был, обучали для того, чтобы принять в орден, ускоренными темпами. Очень и очень ускоренными. Иначе бы он точно знал, что на демонов класса Рыцарь и выше святая вода действовать не будет. По крайней мере, не настолько, чтобы доставить ощутимый дискомфорт и вынудить раскрыть свою личность. Для этого её бы пришлось выпить несколько литров, заедая при этом килограммами соли. Но от такого плохо будет кому угодно, не только демону. Но, как бы то ни было, мысль эта исчезла так же быстро, как и появилась. Растаяла, вновь вернувшись в небытие, растворившись в тепле пальцев, что так нежно, так трепетно коснулись её. Так, как это было прежде. И от осознания того, что это не сон, что всё реально, что у неё получилось, Энджел едва не разрыдалась. Тем временем Курт, воспользовавшись замешательством прекрасной незнакомки, схватил Параклета за плечо, вынуждая обратить внимание на себя. И то ли мужчине показалось, то ли ярость златовласого Лорда и впрямь уже принимала физическое воплощение, но в этот миг в помещении стало нестерпимо жарко. — Она никута не пойтётт с топой!!! Она отержимма!!! Исчатье ата!!! Шлюха тьяфолла! Коротко хохотнув, Абрасакс отбросил за спину пряди алых волос. Какая избитая фраза. Честно, создавалось порой впечатление, будто церковники кроме этого ругательства более никаких и не знали. Да и слово «шлюха» в отношении женщин было у них одним из излюбленных. Особенно в отношении тех, которых не удавалось затащить в постель. — Не выдавай желаемое за действительное, мальчик. — Пусть токажетт!!! Мёртфые не фозфращаюттся!!! В этот миг в голубо-фиалковых, постепенно наливавшихся кровью из-за лопавшихся от перенапряжения сосудов, глазах полыхнула такая звериная, такая неконтролируемая ненависть, что Энджел лишь неимоверным усилием воли подавила в себе желание спрятаться за спину любимого. Никто и никогда так не смотрел на неё, никто и никогда. Даже Ваал. Да, она ненавидела её, всегда. Но у ненависти той была причина, пусть и не слишком-то обоснованная. А тут… этого мужчину она видела впервые в своей жизни, несомненно. Но эта первородная, жуткая злость, порождённая самыми тёмными, самыми жуткими закоулками человеческой души, не имела под собой хоть сколько-нибудь объяснимого начала. И потому была в миллионы раз страшнее. Ведь всем свойственно бояться неизведанного. Но однако она бы не была самой собой, если бы не попыталась прояснить хоть что-то, пусть больше и для себя самой. С сожалением взглянув на платье, по которому уже расползались мокрые пятна, Энджел, на всякий случай всё же придвинувшись поближе к любимому, чуть вытянула вперёд руку, на безымянном пальце которой красовалось то самое кольцо, что Параклет ей подарил перед тем… перед вознесением. Рубин с мелкими бриллиантами в оправе из чистейшего серебра. — Коль то, что я, минуя всю защиту, что выставлена была у собора теми, до кого расти тебе ещё безумно долго, всё ж здесь оказалось, не убедило в том тебя, что я — не тьмы созданье, то вот на это ты взгляни. Не демон я, вода святая в том порука. Но и не нежить — иначе б ни за что я не смогла касаться серебра. Ощутив невероятную лёгкость, обнявшую его сердце в тот момент, когда увидел украшение на том же месте, куда надел его собственноручно, Абрасакс, вопреки сложившейся ситуации вокруг, не смог сдержаться от улыбки. Ведь, что ни говори, это было отличным знаком. По крайней мере знамением того, что надежда ещё есть. — И, к слову сказать, то серебро из одного из тридцати серебряков. Реликвия, понимаешь? Однако, судя по тому, что выражение лица златовласого Лорда Инквизиции при этих словах ничуть не изменилось, то, что было ему сказано, не то что не достигло его ушей, но и вообще, похоже, не было расслышано. Курт лишь безобразно скривился, не отрывая взгляда от лица Энджел. И новая пара Чёрных Ключей вновь появилась в его руках. Мужчина собирался стоять на своём до конца. — Прекрассно знать ты, что ф таких ситуация телатть, Параклет, — даже не удосужившись утереть со лба проступившие на нём крупные капли пота, Вагнер мерзко расхохотался. — И нет фласти у тепя, чтоппы мне протифостоять! Она пудтетт потфергнуть профферка! — Сказала я ведь: нет того, что мне в вину вменить пытаешься… Жарко, слишком жарко было в комнате сейчас… или стало. Признаться, она уже и не помнила, как было до. Существовало лишь сейчас: и в этом сейчас ей было абсолютно нечем дышать. Иссушённый, горячий, колющий воздух лизал её кожу, проникая, казалось, во все внутренности. Точно бы была она в пустыне перед бурей. На мгновение перед глазами всё поплыло и Энджел, не готовая к таким ощущениям, покачнулась, чувствуя, как уходит из-под ног пол… Пол, которого она не видела. — Энджел, тебе нехорошо? Пальцы мягко сжались на её предплечье. Поддерживая её, Параклет мягко придвинулся ближе, дабы подхватить в любой момент. — Я… да, мне… Договорить Энджел уже не успела. Да, разумеется, она знала, что Ваал использует всё, доступное ей, дабы причинить им с Параклетом как можно больше боли. И на то, что информация о пророчестве являлась для Короля Ада тайной за семью печатями, Энджел надежд не питала. Как, впрочем, и её возвращение: энергия, которой сопровождается схождение ангелов на землю, тем более, в такие моменты, подобные разрушению Грааля, незамеченной остаться просто не может. Да и Зепар наверняка доложил; плюс фамилиары Ваал, сопровождавшие её едва ли не от вокзала. Нет, её маленькая сестрица знала, что Энджел вновь на земле, что она вновь обрела благодать. И понять, куда она направится в первую очередь, труда для Ваал не составило. А уж то, что она сама лично не вышла ей навстречу, и вовсе было проще простого объяснить: при всём своём бахвальстве и выпячивании якобы талантов, сама по себе, без свиты, Ваал стоила немногого. Нет, Энджел не умаляла её способностей: дурой девушка отнюдь не являлась. Но даже будь ты сильнейшим существом на земле, справиться с трусостью и мелочностью — не врага, своими собственными — это не поможет. А Ваал как раз и была такой. Как бы она ни хвалилась своим могуществом, но их боялась. Боялась ещё когда они оба были демонами, что уж говорить о полной силе серафима. Ваал была загнана в угол: это понимала и сама дьяволица. Но в такой ситуации многие открывают в себе… второе дыхание, неизведанные доселе способности. А у их сестры всё же были козыри, да и их двоих знала она считай так же хорошо, как они её. И потому не воспользоваться шансом и не попытаться уничтожить Параклета, пока её, Энджел, нет рядом, Ваал просто не могла. Интересно, правда, осознавала ли она при этом, что потом, в случае успеха, ей будет противостоять не неуправляемая Фенекс, крушащая всё на своём пути, а та, чьи боль и гнев сосредоточатся лишь на ней одной? Понимала ли, чем такое чревато? «Ты глупостей не городи: ответ сей уж тебе известен.» Всё же не имеющая даже зачатков здравого смысла, Ваал решила напасть. Да, время было удобное, как, впрочем, и место. Разумеется, всё это было затеяно не только ради уничтожения Параклета: сестрица решила одним ударом убить двух зайцев. И подготовилась, отлично подготовилась: этого не отнять. Даже то, что она, будучи не наполовину, как её любимый, но истинно демоном, ступить даже на ступени собора не могла, её не остановило: судя по запаху серы, явно витавшему в воздухе, она использовала одного из своих духов, сделав кого-то из церковного братства одержимым. Он заложил бомбу — как теперь она понимала, кажется, в подвал, — и выложил демонскую ловушку, а так же позаботился и о том, чтобы не только Параклет не смог покинуть собор, но и Энджел не могла войти. Умно, очень умно. Блестящий план, который мог бы сработать. И почти сработал. Почти. Трудно даже представить себе, какой ужас испытала Энджел, когда поняла, что не видит собора на привычном месте. Не чувствует, не ощущает. Руки её касались пустоты, она смотрела, желая — безумно желая — увидеть хоть что-то, что могло бы ей помочь. Но тщетно. Лишь пустота — и биение волн за тем местом, где должна была стоять цитадель, в которой провела она всю свою жизнь, в которую теперь для неё не было хода. И которую с минуты на минуту должны были стереть лица земли. Паника, с которой она эти дни почти что научилась жить рука об руку, почувствовав брешь в идеальной броне своей невольной подруги, возбуждённо зашевелилась, собирая все силы, дабы похоронить Энджел под пластом отчаяния. И когда она, словно огромное цунами, уже готова была обрушиться на неё, приближая тем самым триумф Ваал, девушка вдруг… краем взгляда уловила трепетание своих волос на ветру. Да, безумно странно, но именно эта, казалось бы, абсолютно ничего не значащая деталь, помогла ей найти выход из положения. Ведь её волосы были почти такого же цвета, как у него. Да, Ваал скрыла от неё собор. Но не Параклета. Сосредоточиться было трудно: энергия, и так не восстановившаяся до конца несмотря на старания Романа, вытекала при стрессе просто в чудовищных количествах. По-хорошему, после такого спуска ей нужна была неделя минимум, дабы отлежаться и восстановиться полностью. Но этого времени ей никто давать не собирался. Да и её состояние сейчас было абсолютно неважным: если она не сделает то, зачем явилась, если не успеет, не сумеет его спасти — всё будет кончено. Не потребуется более время, не нужна будет сила. Мир не нужен будет, если в нём не окажется Параклета. Трудности никуда не делись от осознания, да. Но необходимость была их сильнее. В ушах до сих пор звенело от в спешке перенастраиваемых ею лэй-линий и нитей душ, за которые Энджел дёргала, словно неумелая арфистка, изо всех сил стараясь вспомнить нужную комбинацию. Но каково же было облегчение, когда она, едва только выстроив сигнатуру и обратившись мыслями к возлюбленному, сразу получила ответ. Услышала его энергетику, биение сердца… По сравнению с этим все неудобства были покрыты сторицей. Да, девушка не видела ни предметов в соборе, ни его коридоров так, как обычные люди: когда она, пожелав переместиться как можно ближе к Параклету, всё же миновала енохианские знаки и оказалась внутри, всё состояло для неё из полупрозрачной дымки. Всё окружающее, кроме людей. Было непривычно и даже как-то страшно. Поначалу. Но едва открыв двери и встретившись взглядом с обожаемым золотисто-медовым взором, она поняла, что всё это: и развоплощение от клинка, и волнения, и паника, и та дикая боль — всё это стоило того. Она победила… они победили. Параклет был жив. И они воссоединились вновь. В этот момент всё было забыто: даже тот весьма странный разговор по телефону в Кашмире, который и вовсе показался страшным сном. Все тревоги, всё то, через что пришлось пройти ей, отодвинулось на второй план. Энджел даже не сразу сообразила, что произошло на конклаве и в чём этот золотоволосый незнакомец обвиняет именно её: счастье от того, что она вновь рядом с любимым, вновь может его касаться, заслонило собою всё. Ошеломляющие ощущения. И она уступила им, позволила себе насладиться этим, не просканировав пространство. Понадеялась на собственные ангельские силы: теперь-то уж точно никто из собравшихся на конклаве не смог бы их обидеть. Даже если бы все они были одержимыми. Как же она просчиталась. Просто так Ваал бы не оставила это, нет. Она должна была действовать наверняка, настроить всех, кто ещё хоть как-то мог противостоять её главным противникам, против них самих. По крайней мере, такая картинка сложилась в голове у Энджел в эти секунды. И для этого самостоятельно являться в собор ей смысла не было. Абсолютно никакого. Бомба, начинённая осколками от осквернённого Грааля, отлично сделала бы всё за неё. И тот неестественный жар, которым было объято помещение… он и был предвестником взрыва. Сначала раскалился пол: девушка, всё ещё не видевшая перед собой предметов, отлично почувствовала, как плавятся подошвы подаренных ей Дельфиниум туфель. В следующую секунду с оглушительным звоном вылетели окна и витражи, усеяв мостовую перед зданием осколками разноцветного стекла. Повскакивали со своих мест абсолютно все, даже те, кто до сих пор каким-то чудом уцелел на месте; все, кроме двух трупов. Они уже не видели того, что происходило, не могли испытать боли. Что ж, можно сказать, что хотя бы в этом им повезло. А в следующее мгновение пол прямо в центре кафедры взорвался. Раскрылся, точно распускающийся адский цветок, выпуская за собой смерч из чёрного пламени и буро-алой жижи, поглощающей всё, до чего ей удалось добраться, превращающей в такую же мерзкую субстанцию, как и она сама. И нет, мгновенно она не убивала, отнюдь. Энджел, воспринимавшая замедлившееся вокруг время иначе, чем остальные, слышала эти невыразимо жуткие крики. Крики тех, кто, служа свету, вынужден был сам стать той мерзостью, которую всегда ненавидел. Отправиться туда, где нет времени и покоя, где над всем властвует боль, а в небе — всегда ночном — вместо луны зияет чёрный провал. Провал, который в том мире никто уже никогда не закроет. Но среди всего этого первозданного ада, пляски танатоса, крики жертв которого навсегда выжигались в её памяти, чётко Энджел видела лишь одно: искажённое ужасом и болью лицо Параклета, его глаза, глядя в которые сейчас она словно бы оказывалась заживо погребённой. А он ведь стоял ближе к эпицентру взрыва, чем сама она, как раз на его пути. Неужели ей всё же придётся увидеть, как и его поглощает буро-алая жижа, навсегда стирая прекрасные черты, а языки чёрного пламени испепеляют последнее о нём напоминание, делая это место его последним пристанищем? Неужто всё так и должно было закончиться и она — та, кто из всех ныне находящихся на земле, обладает наибольшим могуществом, так ничего и не сможет сделать? Неужто надежда на неё, что даже сквозь этот всепоглощающий страх проступает в золотисто-медовых глазах, окажется напрасной? Неужели она вновь подведёт его? — Нет!!! Она не знала, слышал ли кто-нибудь её крик; да и это было абсолютно неважно. Нужно было действовать, сделать хоть что-нибудь для того, чтобы вырваться из этого ада. И путь был лишь один. А счёт шёл на секунды. Раз. Энджел изо всех сил вцепилась в руку Параклета, привлекая его к себе, прижимая к своему телу так крепко, будто бы хотела растворить его в себе. Два. На мгновение пальцы её — ледяные, несмотря на окружающий их жар, — коснулись его виска, выуживая последнее воспоминание о том, где он находился до того, как отправиться на конклав; сразу же после этого ладонь её вновь вернулась к нему на спину. Словно бы даже так инстинктивно она пыталась закрыть его как можно лучше, как можно больше. Глупо… для тех, кто не знал, что произойдёт дальше. Три. С негромким хлопком за спиной Энджел, которую почти что до позвоночника прожгло пламя, что вырывалось теперь и из дверей, ведущих в коридор, материализовались огромные белоснежные крылья. Крылья, что, повторяя движения её рук, укрыли Параклета со всех сторон, не позволяя ни огню, ни мерзкой жиже приблизиться к нему. И они — эта совершенная защита, на голову выше, чем любой из магических щитов, — не только спасали от летящих во все стороны досок, обугленных предметов и кусков плоти, но и заглушали все звуки во внешнем пространстве. Так что предсмертных криков бьющихся в агонии людей мужчина более не слышал. Хотя бы этих. А Энджел изо всех сил старалась не закричать. Четыре. И в следующий миг всё стихло: ни грохота, ни жара, ни агонии: ничто из этого более ни Энджел, ни Параклета не окружало. Они были в безопасности. Они были дома. Даже не позаботившись о том, чтобы дематериализовать крылья, Энджел рухнула на пол — такой прохладный, выложенный бежевой плиткой с коричневыми ромбами в центре, — пуская все оставшиеся у неё крупицы сил на регенерацию. И, стараясь хоть на что-то отвлечься вместо боли от стягивающихся тканей, огляделась вокруг. Правда, не особенно-то это и помогло: затуманенное сознание поначалу абсолютно отказывалось воспринимать цельную картинку. Какая-то комната, довольно длинная и чуть узковатая, но общего вида это не портило. Светло-кофейные стены и белый потолок, дающие за счёт красок иллюзию дополнительного пространства. По правую сторону от самой девушки — большой белый деревянный шкаф с раздвижными дверьми-зеркалами, по левую — белоснежное же трюмо с несколькими ящиками внизу, такая же тумбочка, наверху обитая мягкой кожей светло-кофейного цвета, несколько элегантных золотистых вешалок для верхней одежды да светло-лиловая банкетка. Красиво и элегантно… но комната была ей незнакома. Абсолютно. Но прямо напротив неё сейчас находилось то, что, видимо, из-за яркости и приковало внимание Энджел больше всего: большое витражное окно, изображающее сидящего на полукруглой увитой розами жерди павлина. Свет, попадавший через него в помещение, так красиво всё расцвечивал, играя на полу и на стенах разноцветными бликами. И, наблюдая за ними, девушка вновь почувствовала, как сознание её покидает. Слишком сильное, видимо, напряжение, слишком большое переутомление. А она всё же… всего лишь… Параклет, ничком упавший на пол, механически водил пальцами по холодным плитам, бездумно глядя в потолок. Сейчас он не чувствовал ничего. Абсолютно. Но для ситуации, в которой он оказался, только что побывал, это было нормально. Потом он ещё не раз и не два вспомнит об этом. А пока… — Добро пожаловать домой. — Что? Ей потребовалось около двух минут, чтобы хоть как-то прийти в себя и понять его слова. Однако истинный их смысл всё ещё был сокрыт от Энджел; да и, признаться, сейчас ей было абсолютно не до этого. Боль — вновь она — обнимала её почти так же, как недавно она Параклета своими крыльями. Запутывая в бесцветный кокон, давящий на глаза, мешающий дышать, сжимающий горло изнутри. Боль за всех тех, кто погиб там, откуда им двоим всё же позволено было выбраться. Какими бы ни были они, что бы ни совершили — это были люди. И никто не мог решать, достойны они жизни или нет. Никто, кроме Отца. Но Ваал решила. И ей удалось привести свой план в действие, удалось, несмотря ни на что. Однако к ней ненависти сейчас Энджел не ощущала — лишь какое-то холодное безразличие. Позже, всё придёт позже. А пока сердце девушки было полно всепоглощающим чувством стыда перед теми, кому собор стал братской могилой. Им — и ненавистью к себе. Она — серафим, одна из высших в легионах, — не смогла сделать ничего, чтобы им помочь. Не почувствовала опасность, не разгадала план Ваал, хотя должна была это сделать. Обязана. Чуть повернув к ней голову, мужчина улыбнулся… ну, по крайней мере он надеялся, что именно так это выглядит. Ему грех жаловаться: всё закончилось куда как лучше, чем могло бы. Намного лучше. И для него, и для неё. Той, которую он рядом желал видеть более всего на свете. — Хочешь чаю? Или горячую ванну? Его голос, пожалуй, был единственным, что могло прорезать кокон боли и как-то до неё достучаться. Сморгнув, девушка, вонзив ногти в ладонь, дабы именно эта, реальная боль, смогла дать ей возможность уйти из того мира, что приготовило для неё подсознание, сфокусировала свой взгляд на возлюбленном. И попыталась понять суть его слов. Чай… ванная… Хочет ли она что-то из этого? Хочет ли чего-то вообще? Но, едва Энджел заметила покрывшийся уже розоватой кожей вздувшийся неровный шрам на щеке любимого, как все эти жалкие попытки мигом были забыты. — Параклет! Тебя ранило! Движимая лишь инстинктами, девушка, опираясь, на маховые перья крыльев — руки в этом деле могли сослужить ей пока лишь очень плохую службу, — мгновенно побледнела и, протянув дрожащую ладонь, аккуратно коснулась пальцами его щеки. Сейчас не осталось ни мыслей о Ваал, ни переживаний по поводу случившегося — ничего. Даже её собственная боль — спина Энджел сейчас выглядела многим хуже, на самом деле, — казалось, растворилась, не оставив и следа. Ибо на смену ей пришла новая, более сильная. Боль за него. Отмахнувшись от этой фразы словно от чего-то незначительного, Параклет приподнялся на локтях. — Это из-за того психа. Неважно. И именно в этот момент Энджел отчётливо поняла: это всё сон. Реальный, да — но такое ведь уже было, и не раз. Там, в Эдеме, где стоило ей только сомкнуть глаза, как сразу же голову заполняли видения, прекрасные и ужасные одновременно. Всё так же, как и сейчас. И везде был он, Параклет. В каждой её мысли, в её душе. Везде и всегда, до скончания времён. Вот только как объяснить реальное ощущение мягкости его кожи под пальцами? Тепло тела, лёгкое дыхание, что касается её ладони? Биение сердца, в конце концов? Ни в одном её сне ничего подобного не было и в помине, почему же сейчас… Почему же сейчас она чувствует? — Неважно? — даже свой голос слышала Энджел будто со стороны. — Ты ерунды не говори. Это… обработать нужно… хоть как-то… Слабо дёрнув плечом, мужчина тихо вздохнул. Признаться, про это… недоразумение он уже и думать забыл. И слово это относилось отнюдь не к ране. — Моему существу это не приносит дискомфорта. И голос… Раньше он, хоть и звучал, но был словно бы выдернут из её подсознания: тихий, отдалённый. Да и слова лишь значимые для неё, лишь те, что девушка желала слышать. Совсем не так, как сейчас, абсолютно иначе. Но даже это не давало ей уверовать в происходящее. Это было слишком нереально, слишком фантастично. Но, Господи, как же желанно! Запах, голос, тепло тела, близость — то, на что Энджел уже и не надеялась более. Да, возможно, она повредилась рассудком, позволила своему воображению зайти слишком далеко и теперь бредила. Но… ну и что. Пусть даже это и так, она согласна. Ведь этот бред невообразимо сладостен. А о том, что будет, когда она всё же очнётся, девушка запретила себе даже думать. Может, всё и обойдётся, сознание сжалится над ней. И она навсегда останется в этих иллюзиях. — Мне так спокойней станет… Ой. Белые крылья — да, они сейчас были её основной опорой, но всё же в помещении было слишком тесно для них — всё же дематериализовались всё с тем же тихим хлопком. Энджел, пытаясь удержаться в полусидячем положении, перенесла весь свой вес на свободную руку; от этого, казалось бы, простого действия, лоб её тут же покрылся испариной. И в этот же момент вторая рука, всё ласкающая щёку любимого, обессиленно упала к нему на грудь. Что-то резко кольнуло: указательный палец зацепился за одну из золотистых застёжек плаща. Поморщившись — тут даже боль была реальной! — девушка чуть приподняла руку, рассматривая выступившую на подушечке рубиновую и чуть светящуюся каплю крови. Удивительно. Разве можно ранить себя в иллюзии? — Я обработаю… После того, как встану. Посмотрев на ящик тумбы, находящийся прямо у него над головой, Абрасакс недовольно поморщился. Силы были не равны. А потому он взял руку Энджел и мягко лизнул ее палец, прежде чем затянуть его в рот. «Что ты творишь?» Именно это девушка сейчас и хотела сказать. Однако между «хотела» и «могла» на данный момент была непреодолимая пропасть. Коротко выдохнув, Энджел качнула головой, стараясь хоть как-то обуздать бешено суетящиеся мысли; сердце, забившееся точно птица в клетке, она и не трогала: знала, каков будет результат. Находясь в полном смятении, пытаясь одновременно решить несколько проблем: например, не упасть и не шевелиться так, чтобы остатки платья, почти полностью сгоревшего на спине, не упали на пол, девушка отчаянно пыталась найти хоть какую-то точку опоры, вернуть… да хоть то состояние грустного созерцания, в котором она находилась во снах. Нужно было выйти из этой галлюцинации, выдрать себя оттуда, пусть и сопроводится это ещё одной дырою в сердце. Зря она пустила это на самотёк, зря приняла иллюзию. Сама виновата. И наказание будет соразмерно преступлению… Вот только разве можно почувствовать такое в собственном воображении? Фактически окутывающее ладонь тёплое дыхание, дразнящие движения влажного языка и такую невыносимо приятную близость. Почти как раньше, как тогда… Неужели?.. Придвинувшись чуть ближе — аккуратно, чтобы не нарушать мгновение — и приказывая здравому смыслу заткнуться, — Энджел, наклонив голову, ласково потёрлась щекой о щёку мужчины. И едва не замурлыкала от тут же разлившегося по телу аромата его кожи. Нет, вот это точно нельзя подделать! — И всё ж не сплю я… Изумлённо посмотрев на неё, мужчина чуть помедлил, а затем запустил пальцы в её волосы. Иллюзия, сон… быть может. Ему и самому, признаться, так казалось. — Ты головой стукнулась? Слюна ведь обеззараживает. И как прикажете толковать это? Как проявление простой заботы, в общем-то, логичное в этой ситуации, или же как… нечто большее? Хотелось бы, конечно, второго, но увы. Сейчас Энджел, даже если бы возжелала того больше всего на свете, ответа найти не могла. И не пыталась: всё равно попытки будут бесплодны. Так зачем тратить силы? Которых, тем более, и так нет. Конечно, она понимала, что ведёт себя в высшей степени глупо. Реальность ли это или видение — не так важно. Кто знает, сколько ей осталось смотреть в любимые глаза, любоваться его прекрасным лицом — а она смазывает эти моменты слезами и подступающей истерикой. Они ведь сейчас вместе, времени так мало… совсем как в сказках, в которых у волшебства есть временные границы. Ей бы собраться, прижаться к нему крепче, ощутить каждой клеточкой его тела, чтобы оно навсегда запомнило этот момент. Но увы. Слишком уж велико было потрясение, слишком ошеломляюще — понимание того, что это может быть реальностью. И ни на что иное сил уже не осталось. Сдавленно всхлипнув, Энджел сделала было попытку отодвинуться, но тут же охнула: всё тело при этом, казалось, налилось свинцом, изо всех сил сопротивляясь её намерениям. И — удивительно! — именно это позволило ей окончательно убедиться в реальности того, что происходит. Всё ведь просто: именно так реагировала она на то, что надо было покинуть Параклета, и ранее. И сейчас то же самое. Всё как тогда… Всё ли? — Я… — всхлипывая, Энджел вновь прильнула к нему. — Казалось мне, что всё… происходящее — мой… сон. Что-то — лишь… подсознанья игры и… придётся вновь мне просыпаться… Да, практически то же самое чувствовал и он сейчас. Смотрел в любимые глаза, касался мягких волос — и не мог поверить в то, что это — реальность. В то, что она вновь вернулась, отказавшись от столь желаемого ею, что получила ценою своей жизни. В то, что она вернулась ради него. Такого не бывает… может, только в сказках. А Абрасакс уже успел убедиться в том, что если их жизнь и похожа на сказку, то только страшную. — Мне тоже не верится. Ты желала вознесения больше всего на свете. Так вот что тяготило его на самом деле. Вот что было причиной той самой отстранённости и некоей холодности в телефонном разговоре… да и сейчас тоже. Как и она сама, Параклет просто не мог поверить в происходящее. Он — в то, что она вместо жизни на небесах, выбрала его. А она — в то, что наконец-то вновь может быть рядом с ним. Наивные страхи? Да, быть может. Но нельзя сказать, что ничем не обоснованные. Да, она желала вернуться на небеса. Отрицать очевидное было абсолютно бессмысленно. Желала так сильно, что более не видела ничего перед собой… да и не пыталась увидеть. В день падения мир для неё померк. И долго, очень долго оставался непроглядно-чёрным. Пока, словно фейерверк, не расцветили его алый и золото. Не заставили поверить в то, что жизнь её на том не закончилась, не указали верный путь. Ведь на самом деле то было не желанием вновь вернуться к жизни небожительницы. Нет, отнюдь: она потеряла для неё смысл даже раньше, чем Энджел пала. И всё, чего она хотела от возвращения, чего жаждала всем своим существом: очищения. Возвращения прежней себя, той чистоты и света, что составляли суть её души. Дабы быть достойной своего возлюбленного. И так она сосредоточилась на этом, так прочно вбила то себе в голову, что совсем не думала о, по сути, очевиднейшей вещи. А ведь всё так просто… Да и пример всегда был перед её глазами. Им отсекли крылья. Забрали клинок. Но душу, внутреннюю суть, отнять был не в силах никто. Сколько же времени потеряла она на борьбу с ветряными мельницами… Даже подумать страшно. Замирая от боязни, что сейчас он оттолкнёт её — правильно, по сути, сделает, — Энджел робко приобняла Параклета. Мягкие девичьи губы, не в силах противиться желанию хозяйки, слегка коснулись мочки его уха. А вслед за этим раздался тихий шёпот: — Тогда я повторяла то так часто, что, должно быть, игрушкой заведённою иль попугаем казаться тебе была должна. Не спорю я: желанье то присутствовало. Лишь до тех пор, пока не осознала я, на самом что оно деле выражает. Надежда, вспыхнувшая в этот момент в золотисто-медовых глазах, вряд ли бы смогла оставить кого-то равнодушным. Все чувства, все эмоции на данный момент притупились: мужчина весь обратился в слух. Неудивительно, впрочем: от ответа на следующий вопрос зависело ни много, ни мало, но его дальнейшая судьба. — Что же? На миг лишь чуть приподняла она голову; лимонно-жёлтые глаза, глядя в золотисто-медовые, блеснули недоумением. Разве причина не очевидна, разве это не то же самое, что прописная истина? Однако уже в следующее мгновение Энджел вновь прильнула к нему, прижимаясь так крепко, как могла. Пусть так, пускай. Она объяснит, если надо. Разложит всё по полочкам, так, как чувствовала тогда и чувствует теперь. Ведь это — время, которое они уж точно проведут вместе. А за подобное сейчас она готова была продать душу. — О, Параклет… Цеплялась так за прежние дни я, что истина уж поздно слишком мне открылась, — тонкие изящные пальцы гладили его затылок, иногда слегка путаясь в огненно-алых волосах. — Коль так стремилась бы я то, что имела там, не потерять, то Михаила б предложенье приняла, как только б он его озвучил. Но отказаться от любви к тебе я не смогла… то для меня грех многих существующих страшнее. Но, когда себя я увидала вновь, с той темнотой, что мою кровь лизала и сердце превращала в уголь… испугалась я. Тогда — но всего более в тот момент, как поняла, что не только мою любовь она из сердца выжечь не сумела, но что и ты хранишь любовь ко мне. И не могла я — глупое дитя — того понять. Казалось ведь мне, что иная я, не та, кого ты в райских садах встретил. И права не имею я с тобою рядом быть. Коротко выдохнув, Параклет замер. Не двигаясь, не отвечая на её ласки — просто наслаждаясь каждой секундой, в которой она касалась его. Ведь если он всё-таки принимает своё желаемое за действительное, то эти моменты — всё, что у него останется потом… Потом. Позже. Может быть. Но ведь пока они есть. — Все мы изменились тогда. Просто кто-то больше, кто-то меньше. Да, и эта точка зрения, несомненно, имела право на существование. Более того, так оно и было. Невозможно было пройти через все те ужасы, что прошли они, и остаться прежними, теми, какими они были. Но ведь главное-то не в том, что меняется их восприятие мира, понятие о добре и зле. Через это проходят все, просто некоторые менее болезненно. Суть этого всего проста: да, мировоззрение меняется, связано ли это со взрослением, переломными моментами в жизни или чем-либо ещё. Вот только душу человека, его истинную суть затронуть это не может. Впрочем, девушка была абсолютно уверена в том, что и Параклет это понимает. И задан был вопрос отнюдь не с целью вывести её к философским рассуждениям. — Меняются все люди, неизбежно то. Но чувства, что испытывала и испытываю к тебе я, даже ада пламени неподвластны оказались, — всхлипывая, Энджел судорожно гладила его плечи. — Но не могла поверить я тогда, что… что меня ты выбрал. И понимала, что для тебя я недостаточно хороша. Параклет как-то несерьёзно хохотнул и придвинулся ближе. А затем несмело как-то, точно в первый раз, положил ладонь девушке на талию, привлекая к себе. Будто бы боялся, что она сейчас рассыплется, исчезнет… хотя, нет, не будто бы. Это всегда было его главным страхом. Однако сейчас его возлюбленная была рядом с ним. И, судя по всему, желала этого так же, как и он. Так есть ли смысл бояться или же лучше просто наслаждаться настоящим? — Вы, женщины, очень любите всё усложнять. — Усложнять? Но… почему говоришь ты так? Недоумение, вызванное этими словами, на мгновение затмило все остальные чувства Энджел. Странно: для неё ведь причина была вполне логичной: она прекрасно понимала, что ни на небесах, ни в преисподней — никогда она не была и не будет достаточно хороша для него. Это ведь очевидно, почему ему требуются объяснения? И почему Параклет так беззаботно смеётся в ответ? Будто бы… Будто бы читает её мысли. — Есть такая хорошая вещь, как разговоры, — поглаживая её по волосам, мужчина тихо хихикнул. — Попробуй. Говорят, помогает. Конечно, узнать, чем вызвано это теперь уже явное веселье в его голосе, труда бы не составило. Они ведь столько времени были в связке, так хорошо чувствовали друг друга, что даже мысли порой читать не требовалось, чтобы узнать, что на душе у любимого. Достаточно было просто взглянуть в глаза. Но Энджел не хотела отрываться от Параклета сейчас. Ни на минуту — страх того, что им может быть уготовано очень мало этих самых минут, хоть и отступил, но всё же не исчез окончательно, изредка напоминая о себе из угла сознания. Поэтому… пусть будет пока так. Да и Параклет что-то говорил про разговоры. — Считаешь ты, — робкие, но всё же уловимые нотки игривости теперь слышались и в её голосе, — что изначально следовало мне… Однако договорить ей не дали. Из глубины квартиры послышался характерный шум — будто бы что-то уронили на пол, а тут же за ним — недовольное сонное мяуканье, сопроводившееся тяжёлым вздохом. А затем Энджел услышала голос. Чистый детский голос, так знакомый ей, приносящий покой. Ведь именно им с нею говорила та, от которой она могла хоть что-то узнать о любимом в те бесконечные дни тоски и боли. Именно она всё это время оберегала её — да и его тоже. Их, не будет то преувеличением, ангел-хранитель. — Карна, мы с тобой начали собираться в то же время, когда ушёл папа. Ему добираться около часа до собора, а сейчас уже полдень. То есть, прошло с того момента три часа. И ты до сих пор не можешь правильно заплести мне косички. Да такими темпами мы не то что в библиотеку, мы только в ночной клуб и успеем! Тот, кто отвечал ей — о, Энджел уже и не думала, что когда-либо вновь встретится со своим другом! — был абсолютно спокоен. Как и обычно, в любой, даже самой непредсказуемой ситуации. Однако короткий тихий смешок перед словами Карны был явственно различим. И вернее всего указывал на то, что индиец находился в превосходном настроении. — Позволю себе заметить, Лилли, что примерно полчаса из этого времени ты потратила на выбор платья, ещё столько же на подбор туфелек к нему. Потом мы покормили наших питомцев и тут-то начался твой любимый мультфильм, во время которого Джеки стащил твою расчёску и убежал с нею под диван. Так что на причёску твою у нас ушло около двадцати минут. Да и я косички плету впервые. Мысленно посочувствовав Карне — у индийца, в отличии от него самого, опыта в общении и воспитании детей не было, — Параклет чуть отстранился от Энджел и озорно ей подмигнул. Объятий, впрочем, не размыкая. Он понимал, что-то долгожданное счастье и ощущение покоя, в которые сейчас он был завёрнут точно в тёплый плед, появились лишь благодаря ей. И не намерен был более отпускать: ни их, ни саму девушку. — Кажется, пора выручать. Конечно, встреча с друзьями её нисколь не пугала: наоборот, была весьма и весьма желанной. Но покидать такие тёплые, такие уютные объятия любимого не хотелось, очень-очень сильно не хотелось. Однако в любом случае на это пришлось бы пойти: не сейчас, так потом, когда Карна и Лилли сами бы вышли в прихожую. Да и прав Параклет: помочь надо было. При всех своих талантах плести косички сын солнца в жизни своей не тренировался: попросту не на ком было. А это, что ни говори, требовало усилий порою ничуть не меньше, чем обращение с копьём. Особенно когда результат не устраивал ту, для кого это всё делалось. Что же касается объятий… Энджел, пытаясь заставить себя хоть на сантиметр отстраниться, лелеяла надежду, что рано или поздно она вновь сможет насладиться ими. Ведь если бы Параклет не хотел подобного развития событий, то не ответил бы на её порыв. А значит… И вновь её подвела погружённость в свои мысли. Занятая ими, она упустила тот момент, когда мужчина убрал свою руку с её талии, пытаясь подняться. Мгновенно потеряв равновесие, Энджел ойкнула, в попытке удержаться цепляясь за его плечо. И тут же замерла, чувствуя, как сердце, до этого так ровно бившееся, пропустило пару ударов, а щёки неуклонно заливал румянец смущения. Её губы в таком положении практически касались его. Коротко выдохнув, мужчина замер; руки его вновь сомкнулись на её талии. Да, конечно, физическое влечение к возлюбленной само по себе не исчезло, просто… просто уснуло со всеми остальными чувствами. И, глядя на неё, он понимал, что с минуты на минуту и оно вернётся вновь, будучи ещё сильнее, чем прежде. Вот только не ожидал, что эта страсть будет НАСТОЛЬКО сокрушительной. Он был готов взять её прямо здесь, не сходя с места. И наверняка так бы и сделал, если бы не мелькнувшая вовремя в голове мысль. Очень своевременно, ибо насколько бы сильно сейчас они не хотели друг друга, такая спонтанность могла бы всё лишь испортить. — У нас ребёнок в квартире. А звукоизоляция не стоит. Чувствуя, как понемногу, но всё же уверенность к ней возвращается, девушка тихо хихикнула и, не удержавшись, слегка прихватила зубами его нижнюю губу. Минутный порыв — но как же отреагировало на него её тело. Ведь, в отличии от сознания, оно-то проблемами выбора и моральными аспектами особо не заморачивалось. А вот их ласки помнило, очень хорошо помнило. Как и она сама. — То упущенье досадное весьма. Тонкие пальцы скользнули вдоль её позвоночника, распаляя обнажённую кожу. — Поспешу исправить. — Тебя я на слове ловлю. Всё же поднявшись с пола — хотя, после всего, что было, это стоило ей много больших усилий, чем раньше, девушка сбросила с ног туфли и, повернувшись спиной к зеркалу, сокрушённо покачала головой. Да, конечно, в том, что раны уже затянулись, она убедилась даже прежде, чем приближаться к любимому: ему и так достаточно потрясений на сегодня, ещё и до живого мяса дотрагиваться не хватало. Сейчас её кожа была абсолютно гладкой, персиковой, чуть сияющей даже — ни следа произошедшего. Вот только открыто было… немного больше, чем она себе представляла. По сути, платье сзади держалось всего лишь на тонких лямках, которые каким-то чудом уцелели в огне. Да и те, судя по подпалинам, долго не прослужат. А уж выжженный пламенем вырез на спине… Энджел никогда не была ханжой в плане одежды и не чуралась как огня откровенных нарядов. Но этот смутил даже её. Не сдержав вздоха восхищения, мужчина прикусил губу, дабы боль хоть сколько-нибудь вернула ему способность здраво мыслить. Нет, ну и как вот сдержаться, когда рядом Энджел — девушка, созданная для любви и ласк? И которая принадлежит ему, желает его так же, как он… Почувствовав, что слишком уж увлёкся, Параклет помотал головой, повторяя манипуляции с губой. Нехорошо всё же, если дочь застанет их в процессе. — Наденешь его позже? Бросив бесполезные попытки хоть как-то подтянуть платье вверх, тем самым закрыв обнажённую часть тела сколько-нибудь поприличнее: судя по характерному треску материи при этих движениях она рисковала и вовсе остаться без него, Энджел повернулась к любимому с выражением величайшего недоумения на лице. Надеть позже? Можно подумать, у неё такой богатый выбор нарядов. — Позже? Но зачем? Посмеиваясь, Параклет достал из шкафа пушистый халат, в который, правда, можно было ему обернуться раза два, и, накинув девушке не плечи, тихо шепнул ей на ухо: — Чтобы потом снять его. — Многообещающе… Вздрогнув — слова Параклета прозвучали безумно интимно! — Энджел, протянув правую руку вверх, положила ладонь на плечо, переплетая свои пальцы с его. И, немного повернувшись и привстав на цыпочки, скользнула губами по скуле мужчины. Да, в квартире, кроме них, ещё были люди, он ей говорил. Однако наверняка помнил и то, как его близость на неё действует. Да и к тому же, если её ощущения правильны и она сносно сориентировалась в незнакомом пространстве, около минуты до того, как Лилли и Карна выйдут в прихожую, у них есть. И она не собиралась упускать ни мгновения из этого времени. Плевать на то, сон ли это или явь. На произошедшее и на всё, что может произойти. Важно лишь то, что есть на данный момент, сейчас. Они вдвоём. Лишь это важно. Всё это время, с самого момента вознесения и до того, как в соборе её взгляд вновь встретился с его, Энджел провела в агонии. Тело её словно на части разобрали и грубо слепили вновь, однако самую важную деталь на место поставить забыли. Душу. Да и не могли бы, такое не было под силу никому. С того самого первого момента их встречи она отделилась от её тела и всегда была — и будет — рядом с ним. Даже больше: сам Параклет стал её душой. И сейчас, когда они вновь соединились, ничто уже не было для неё более важным, ничего она не боялась. В конце концов, что может сделать ей та же Ваал? Убить? Смешно. Свою смерть Энджел давно уже не воспринимала как нечто ужасное и абсолютно не боялась. Ведь что такое просто перестать существовать для того, кто всё это время влачил существование без души? Смерть — это не страшно. Расставание — вот самый жуткий её ночной кошмар. Но пока ведь этого не предвидится, так что можно позволить себе наслаждение. А дальше… об этом стоит подумать потом. Ведь даже если это всё же сон — ни один из них ещё не длился так долго. Однако едва Параклет уступил ей, как только его ладони легли ей на талию, Энджел поняла, что с чувством времени она ещё не подружилась; хотя, скорее, связано это было с тем, что квартира всё же не была ей знакома. Шутливый диалог Карны с Лилли смолк — она даже не могла сказать, когда именно, — а в следующий миг раздался топот детских ножек по полу. Один из самых прекрасных звуков в мире для Энджел — после биения сердца Параклета. И тот, с мечтой услышать который в своём доме, она давным-давно попрощалась, скрепя сердце. Однако сейчас она его ясно слышала. И даже смогла улыбнуться, смаргивая вновь набежавшие на глаза слёзы. Нет, конечно, на детей Энджел реагировала более-менее спокойно: научилась за столько времени, хоть и тяжело далась ей эта наука, но это… Это был не просто ребёнок. А этот дом — не просто дом, временное пристанище, коих до этого было множество. «Идём домой. Нас ждёт дочь.» — Карна, если ты не поторопишься, то вернуться домой к приходу папы мы точно не… Ой! Выбежавшая из гостиной Лилли — маленькая принцесса, одетая в просторное голубое платьице на ладонь выше колена, в мелких розовых бутонах и с отделкой в виде белого кружева на рукавах, и лёгкие светло-коричневые сапожки, по верху обшитые белым кружевом, на мгновение замерла на месте, хлопая расширившимися от изумления небесно-голубыми глазами. А затем, счастливо взвизгнув, со всей своей детской непосредственностью подбежала к Энджел и крепко обняла, утыкаясь носом в живот девушки. И, почувствовав, как мягкая ладонь легла на её голову, поглаживая по волосам, не сдержала всхлипа. Однако плакала девочка, как это раньше бывало, отнюдь не от боли. Да, конечно, она верила в то, что всё будет хорошо, что всё закончится для них так или иначе положительно. Всё же именно дети известны своею верой в чудеса, а уж у Лилли-то её всегда было в достатке. И не теряла она надежды, никогда. Даже в тот момент, когда поняла, что более не может попасть на Небеса, даже тогда, когда проснулась сегодня среди ночи, охваченная дурным предчувствием. Она верила. Верила в Михаила, в Энджел, в Параклета, который, несмотря на снедающую его день ото дня боль, за такое короткое время стал ей настоящим отцом. Верила даже тогда, когда заглядывала в такие теперь уже родные медово-золотистые глаза и видела в них лишь пустоту. Конечно, тоска и боль потери были очень сильны и действия их на отца Лилли отнюдь не умаляла. Но… может, то и было несколько наивно, но, с другой стороны, она уже прожила достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы о жизни. И знала, что Отец их справедлив и милостив. Что Он любит детей своих, не оставит в беде и воздаст за все те страдания, что им пришлось перенести, так или иначе. А Энджел и Параклет были в высшей степени достойны милости Его, всегда были. Многие бы назвали это детской простодушностью… но сейчас значения это не имело. Лилли обнимала Энджел, чувствовала её тепло, а рядом, тихо посмеиваясь, стоял отец. Они все трое были живы, все трое вместе. И этого было более чем достаточно. — Ох, Энджи, — шмыгнув носом, девочка с бесконечным обожанием взглянула девушке в лицо. — Я так рада, что ты дома! Молясь, чтобы ни Карне, ни Параклету сейчас не взбрело в голову включить телевизор — наверняка на данный момент про взрыв собора говорили даже по детским каналам, — Энджел кивнула, ласково погладив девочку по щеке. И ощутила, как именно в этот самый момент сердце её окончательно оттаяло, освободившись от страха и сомнений, вновь капля по капле заполняясь любовью. Да, она знала, кто такая Лилли на самом деле: девочка ей сообщила о том лично. Но сейчас, глядя на малышку, так доверчиво льнущую к ней, так искренне улыбающуюся, видела перед собою не ангела ночи и сновидений, отнюдь. Но дитя. Свою дочь. — Да, малыш, я тоже рада, — тут девушка чуть обернулась, подмигнув Параклету. — А у тебя очень милая причёска. Мягко улыбнувшись — картина, представшая сейчас его взору, была, пожалуй, милее всего, что видел мужчина, — Параклет согласно кивнул. — Да, такие косички изящные. — Спасибо. Они нам дорогого стоили. Карна, одетый в белую майку, рубашку в ало-сине-белую клетку с коротким рукавом, синие джинсовые бриджи и белые кроссовки, стоял в дверях гостиной, взирая на наконец-то воссоединившихся друзей с мягкой улыбкой на лице. Однако сейчас это было не единственной его эмоцией. Индиец, сполна познавший в своей предыдущей жизни вкус боли, наивным отнюдь не был. И понимал, что может предшествовать схождению на землю фактически что пленницы Небес. А, тем более, и Ваал была в Риме. К тому же, сам Параклет вернулся намного раньше, чем рассчитывал. И, если сопоставить все известные факты… Разумеется, сейчас выяснять это — при ребёнке! — блондин даже и не думал, однако в обращённом на Параклета взгляде льдисто-голубых глаз тревога читалась яснее, чем что-либо иное. Параклет, успокаивающе улыбнувшись, мягко кивнул ему в ответ, давая молчаливое обещание всё в скором времени уладить. Да, с одной стороны, может, подобное и было опрометчиво, однако чем больше мужчина смотрел на свою… семью, своих жену и дочь, тем сильнее понимал, что теперь он сможет что угодно. Ради них. — Вы куда-то собирались? Вполне удовлетворённый этим ответом, Лансер кивнул. Пока всё было спокойно, иначе бы так расслабленно из них никто себя не вёл. Да и, вроде бы, никто не ранен… по крайней мере, серьёзно. Значит, волноваться действительно не о чем. Да и — на этой мысли губы сына солнца тронула улыбка — намёк, пусть и очень-очень прозрачный, он вполне себе понял. В конце концов, от тоже был мужчиной. Тем временем оторвавшаяся от Энджел Лилли откинула косички за спину и, взяв с вешалки вязаную сине-белую сумочку, украшенную синим же цветком с белой брошью, кивнула в ответ отцу. Да, они как раз собирались пойти прогуляться. И, судя по всему, желание их было очень и очень своевременным. — Верно, — мягко улыбнувшись, девочка поправила воротник платья. — Хотели с Карной зайти в библиотеку, а потом пройтись по рыночной площади. Говорят, там открылся магазинчик, ориентированный на клиентов с Востока. — Очень интересно, — мужчина, всегда находивший тему востока завораживающей, не смог сдержать вспыхнувшего в глазах азарта. — Если там будут масла, то захватите пару бутылочек. — Да, конечно. Энджи, там… — тут Лилли на мгновение замялась, подбирая слова. — Ну… я не была уверена, как всё сложится и точно ли… но вчера, когда мы гуляли, увидела… и, вроде бы, твой размер… Словом, в гардеробе блуза и юбка. Тебе должно подойти. Да и цвет твой любимый. Вот… Расчувствовавшись от столь искренней непосредственности и проявления заботы, девушка присела на корточки и, приобняв смущённую девчушку, расцеловала её в обе щеки. Да, конечно, она надеялась на то, что в ближайшие несколько часов никакая одежда ей не пригодится, но смысл-то не в этом. Её хотели здесь видеть, ждали её возвращения. Все. И это было дороже всего на свете, любых подарков. — Спасибо, малыш. Это очень вовремя. Лилли, чьи щёки пылали румянцем одновременно смущения и довольства, кивнула в ответ, вернув… матери поцелуй. И, отступив на пару шагов, взяла Карну за руку. Что ж, теперь они с чистой совестью могли идти на прогулку. Ведь — девочка уверилась в этом, едва взглянув в лимонно-жёлтые глаза, — истинный смысл её слов мама отлично поняла. А большего ей и не нужно было. — Что ж, мы пойдём. Да, пап, — тут, несмотря на слегка сжавшего её руку Карну в предупреждении, Лилли, тихо хихикнув, подмигнула отцу. — Там торт в холодильнике. И какао. Вам стоит… восстановить энергию. Рассмеявшись, Параклет ласково потрепал дочь по волосам. И, отступив на пару шагов, подмигнул, давая тем самым понять, что намёк её был понят. Конечно, в таком возрасте подобные шутки непозволительны для детей… но сегодня он категорически не желал растрачиваться на негатив и отчитывать кого-то. Пусть даже и любя. Да и дочь их не была обычным ребёнком. — Спасибо, милая. Поесть и правда нужно. Не пряча довольной улыбки более ни от кого, девочка кивнула, взявшись за дверную ручку. Теперь поверить в то, что всё будет хорошо, было проще простого. Даже несмотря на утреннее дурное предчувствие, и на то, что, по сути, ничего ещё не закончено. Всё ещё на земле Ваал, всё ещё идёт война между Гавриилом и Михаилом, да и маги никак не придут к согласию. Но теперь Лилли была абсолютно уверена в счастливом исходе всего этого. Странная детская наивная вера… быть может. Но она видела доказательства того, что чудеса случаются, она была одной из тех, кого многие считали чудом. И сейчас, глядя на наконец-то воссоединившихся Энджел и Параклета, своих мать и отца, девочка не могла… не могла более бояться и переживать. Ни сил уже для этого, ни повода не было. Да и эта ли пара не доказательство того, что Отец Небесный не оставил их в своей милости? Он вернул их друг другу и вновь свёл вместе. И теперь они выдержат любые испытания, любые преграды. Ведь — наблюдавшая за ними всё это время Лилли была уверена — сила отца и матери всегда была именно в этом. Друг в друге. В единстве. И теперь, когда они все вместе, Ваал миллион раз подумает прежде чем пытаться хоть как-то навредить им. Ведь, каковы бы ни были её силы, она одна. И труслива. Всегда была такой. Ведь даже во времена, когда Энджел и Параклету удалось уйти из Гоетии, Ваал боялась их. Потому что знала — всегда знала, — к чему может привести их союз. К её краху. — Именно. Так что всё в вашем распоряжении. Ну, а мы пойдём: времени уже много. Увидимся за обедом… хотя, скорее всего, за ужином. Пока-пока. — Лилли! Однако в ответ на укоризненный тон идущего следом за ней Карны девчушка лишь рассмеялась, точно бабочка выпорхнув из квартиры. Да, конечно, её друг старался быть серьёзным и даже в какой-то степени суровым: всё же он взрослый. Но она-то видела плясавших в глубине его глаз озорных бесенят. Точно таких же, как и у неё. Поправив так и норовящий упасть с её плеч вниз под собственным весом халат, Энджел аккуратно опустилась на банкетку. В голове её сейчас царил полный бедлам: девушка уже даже и не старалась увязать в единое целое то и дело сменяющие друг друга мысли. Даже выделить что-то одно не удавалось, хоть и стоило бы. На их встрече война не закончилась, отнюдь. Всё только начинается — считать иначе было бы наивысшей глупостью. Скоро все узнают о взрыве конклава и посчитают, что это дело рук магов: наверняка Ваал позаботилась о том, чтобы осколки проклятого Грааля были найдены теми, кто будет расследовать взрыв, в первую очередь. А маги разрознены, на Небесах идёт война. Нужно было обсудить в первую очередь это, придумать какой-то план… да хотя бы то, как им самим выйти из этой ситуации с наименьшими потерями. Вопросов, как обычно, было немереное количество. А времени, увы, очень и очень мало. Да, план продумать стоило бы, причём безотлагательно. Но Энджел не могла — да и не хотела! — сейчас сосредотачиваться именно на этом. Облегчение, словно мягкие волны прибоя на песчаный пляж, накрыло её, погружая в тёплые пенные объятия, смывая на своём пути все тревоги и заботы. Они рядом друг с другом, все вместе — вот что сейчас было самым главным. И омрачать их встречу новыми заботами и бедами ей не хотелось. Да, этого не избежать и рано или поздно подобную тему поднять придётся… но не в этот момент. Не в эти благостные минуты покоя. Сейчас девушка просто смотрела на возлюбленного и мягко улыбалась, каждой клеточкой тела буквально излучая счастье и абсолютную гармонию. Он вновь рядом с нею, они вместе. Вот что сейчас самое главное. А остальное — увы! — никуда от них не уйдёт. — Непосредственность такая дорогого в наше время стоит. Она чудо просто. Опустившись на одно колено, Параклет взял тонкую изящную ступню в руки и начал мягко массировать, глядя возлюбленной прямо в глаза. — Ты не видела того счастья, когда я принёс ей сотню шоколадок. Разных фирм и вкусов. И прочую гору сладостей. Уверен, она даже не подумала, что за один присест в неё это всё не влезет. Прижавшись затылком к прохладной стене, девушка прикрыла глаза и с наслаждением улыбнулась. Признаться, она даже не очень-то внимательно вникала в то, что говорит возлюбленный. Что угодно, пусть хоть философские трактаты читает. Ей достаточно просто быть рядом с ним, слышать этот мягкий бархатный голос, ощущать его тепло… Идеально. Большего и не нужно. Ну, почти так. — Всё так, как я себе и представляла, — на мгновение пушистые чёрные ресницы приподнялись и мужчину обжёг полный обожания взгляд лимонно-жёлтых глаз. — Отец ты превосходный. Смутившись от столь искренней и приятной похвалы, мужчина мягко улыбнулся в ответ. Мягко — и не скрывая всё ещё пылающего в его крови желания. Наконец-то всё разрешилось, всё стало так, как и должно было быть. Энджел рядом, они вместе, вдвоём, всё так, как и прежде. Как и пожар желания, что разгорался до небес при одном только взгляде на неё. И вовек им его не утолить. — Идеальным отцам тоже нужно иногда отдыхать. Что там Лилли говорила про восполнение энергии? — Ммм… там, кажется, сладкое нам что-то обещали. Конечно, она понимала, о чём на самом деле идёт речь: хриплые нотки в тоне её возлюбленного выдавали того с головой. И целиком и полностью разделяла его желание, о чём свидетельствовал румянец на щеках да гулко колотящееся сердце. Однако чуть потянуть время всё же было можно. Пока ещё то в её силах. Совсем как раньше, как это было тогда, бесконечно, кажется, далеко. Сладостная игра, которая в равной степени нравилась и Параклету, и ей самой. И, похоже, начать эту игру он отдавал право ей. Качнув головой так, что пламенные волны волос окутали её плечи, Энджел наклонилась к возлюбленному и, не разрывая контакта с его взглядом, провела рукой сначала по его щеке, потом вниз по шее. Ласкающе, мягко и в то же время обжигающе-дразняще. А затем, остановив ладонь на его плече, погрузила пальцы в вороньи перья плаща. И, обведя контур губ кончиком языка, тихо прошептала: — Прав ты: действительно он кожей ощущается великолепно. Принимая правила игры, он кивнул. Однако мысли его сейчас сильно расходились с произнесёнными словами. Не то, что ему не хотелось подкрепиться: причём, в кои-то веки по собственному желанию, а не из банальной необходимости. Но, едва Параклет вспоминал, при каких обстоятельствах его плащ был упомянут в прошлый раз… Да, Энджел ему хотелось намного больше, чем любое, пусть даже самое изысканное, блюдо. — Тогда, он будет полностью в нашем распоряжении. После того, как съедим сладости Лилли. Чур, мне большое шоколадное яйцо. Рассмеявшись, Энджел поднялась на ноги, перекинув халат через сгиб локтя. Даже интересно было, что больше воодушевило возлюбленного: перспектива наесться сладкого или же то, на что намекала она? Впрочем… если очень постараться, то всё это можно совместить. Но сначала другое. — Тебе его я уступаю с удовольствием. Да, ты мне ванную не покажешь? Всё же для начала омыться б я хотела. Поддерживая её за талию, мужчина кивнул на одну из кремовых деревянных дверей со вставками в виде стеклянных цветов. Можно было, конечно, предложить принять ванну вместе… но пусть это удовольствие останется прибережённым на вечер. Не стоит пытаться получить всё и сразу: лучше от подобного подхода ещё никому и никогда не становилось. — Я тогда приготовлю что-то посущественнее на обед. От прихожей первая дверь направо. — Постараюсь я не задержаться слишком уж надолго. Послав возлюбленному воздушный поцелуй, девушка скрылась в указанном направлении. Конечно, кроме слегка зудящей от стянутости кожи на спине, там, где была рана, особенного дискомфорта ей более ничего не доставляло, но и это уже было поводом, дабы посетить ванную. Вряд ли разводы от пыли и пота на теле будут смотреться красиво. Да и волосы всё же надо промыть: пыль и щепки очарования ей вряд ли добавят. К тому же, Лилли что-то говорила про новую одежду. А это сейчас уже предмет первой необходимости. Но, едва войдя в комнату, девушка поняла, что мысль о новом наряде тут же испарилась у неё из головы, уступив место восхищению. Ванная, как и прихожая, была оформлена в аккуратном классическом стиле, вместе с тем отнюдь не лишённом лоска. Кремовый потолок, плиточный пол цвета айвори и бежевые стены со множеством шкафчиков, разделённых между собой молочно-белыми перегородками в виде колонн. С левой стороны все двери у шкафов и тумбочек были стеклянные, что создавало интересный эффект одной большой зеркальной стены, с правой же зеркало было лишь одно: в массивной золотой раме в углублении над раковинами из персикового мрамора с золотыми поручнями, на которых висели белоснежные полотенца. По обеим сторонам от этого зеркала находились светильники в виде перевёрнутых капель из золота со множеством хрустальных подвесок, составляющие единый ансамбль с двумя люстрами, а на полке у раковины — несколько ракушек различной формы и белоснежная плюмерия в персиковом горшке, при виде которой у Энджел на глаза навернулись слёзы: это был её любимый цветок. Сама же ванная — белоснежная, вытянутая, располагалась на небольшом возвышении у квадратного окна, занавешенного белыми гардинами и персиковыми шёлковыми портьерами с едва заметными золотыми узорами в виде цветков. По обеим сторонам от неё в высоких белоснежных вазах буйным цветом распускались белые орхидеи. И, глядя на всё это великолепие, Энджел не смогла сдержать восторженной улыбки: именно так она себе и представляла ванную комнату принцессы. Дав себе слово, что в ближайшее время обязательно понежится в этом царстве удовольствия столько, сколько душе угодно, девушка, включив воду, бегло исследовала содержимое ящиков и тумбочек на предмет необходимых ей вещей, довольно кивнув при виде пакета из бутика, на котором было аккуратно выведено её имя. Плеснув в воду эфирное масло с ароматом иланг-иланга — один из самых знаменитых афродизиаков наряду с розой, — она быстро разделась и, собрав в руки то, что осталось от её наряда, отправила всё это в мусорную корзину. Жаль, конечно, расставаться было с подобной красотой… но увы. Несмотря на практически всемогущество, восстанавливать повреждённую в бою одежду ангелы так и не умели. Да и всё же было интересно, что там такого приготовила ей дочь. Всё же, как и всякой девушке, страсть к нарядам Энджел была не чужда. В конце концов она всё же пошла на сделку со своей совестью и позволила себе просто полежать около десяти минут, упиваясь ощущением блаженства и тёплой воды. А затем, омывшись и завернувшись в полотенце — такое мягкое, что на мгновение показалось, что она в облаке, Энджел всё же выбралась из ванной и, просушив волосы найденным феном, склонилась над пакетом с тем предвкушением, с каким рождественским утром дети разбирают подарки под ёлкой. И, надо сказать, разочарованной она не осталась. Правда, тут ещё вопрос, чего было больше: удовлетворения или всё же удивления. Лилли… слегка преуменьшила, говоря про свитер и юбку. Девочка предусмотрела, похоже, весь её наряд к возвращению вплоть до туфлей. И сейчас Энджел облачалась в белоснежное атласное бельё, расшитое кружевом, гадая, как сильно были удивлены продавцы, у которых шестилетняя девочка покупала такой комплект с кружевным поясом и чулками. Конечно, с одной стороны они могли и не выказать ровным счётом никаких эмоций, пожелай того её дочь, но с другой… ей не верилось, что Лилли упустит такой шанс поразвлечься. По крайней мере, сама Энджел бы на её месте точно не упустила. Юбка, в отличии от белья, сюрпризом не стала: длинная, атласная, всё того же белого цвета, из-под которой едва были видны носки классических белоснежных лодочек. А вот «свитер»… изначально привыкшая к тому, что это означает нечто тёплое, сейчас Энджел довольно недоумённо взирала на полупрозрачную блузу из шифона с короткими рукавами-фонариками, завязывающуюся под горлом на бант. Свитер, конечно, сия вещица напоминала крайне отдалённо, но ей пришлась как раз впору. Да и очень подошла. И, расчесав пламенно-алые волосы, уже начавшие завиваться на кончиках в крупные локоны, Энджел, скрепив несколько прядей на затылке заколкой с жемчугом, довольно улыбнулась, глядя на себя в зеркало, а затем покинула комнату. Кухню она нашла довольно быстро: в основном помогли сориентироваться превосходные ароматы, доносящиеся оттуда. И, оглядев новое помещение, довольно кивнула, отдавая должное безупречному вкусу возлюбленного. Всё та же классика пополам с роскошью. Пол из светло-бежевого-дерева, по краям выложенный тёмно-коричневой плиткой, кремовый кухонный гарнитур с кофейного цвета столешницами и бледно-золотыми ручками у тумбочек и шкафчиков: казалось, здесь было собрано всё, что имело хоть малейшее отношение к приготовлению пищи, но, тем не менее, никакого нагромождения не было и в помине. На стене светло-горчичного цвета рядом со шкафчиком — небольшой плазменный телевизор, а в нише по правую руку от входа, выложенную насыщенно-коричневым камнем, стоит мягкий белый диван со множеством подушек и розовая орхидея в белоснежной напольной вазе. Потолок тоже белый, с люстрой из бронзы с персиковыми плафонами, а окно занавешивают короткие гардины из фисташкового шёлка с узорами чуть светлее основного оттенка. Тем же материалом обиты и четыре стула с овальными спинками из белого дерева, стоящие вокруг довольно большого деревянного стола на одной ножке, вырезанной в форме колонны. На столе, словно венчая всё это великолепие — ваза из чистого хрусталя с белоснежными хризантемами. Интерьер, потрясающий в своей изысканности и в то же время абсолютно не режущий взгляд. Идеально. Параклет, окинув тонкую фигуру оценивающим взглядом, одобрительно кивнул. Да, дочь не ошиблась в своём выборе. Правда, неизвестно, кому наряд больше пришёлся по душе: ему или той, для кого предназначался. Но в любом случае, выглядела Энджел просто восхитительно. — Лилли явно тебя хорошо знает. На столе, окружённом сладким ароматом травяного чая, красовалась тарелка с нарезанными и красиво разложенными фруктами. Фрукты были и в домашнем йогурте, который, по всей видимости, был отобран у малышки, а рядом с ним красовалась большая тарелка с зажаренными в кляре сурими. Ароматы еды буквально дурманили голову; пожалуй, только сейчас Энджел поняла, как действительно она голодна. Но всё же отказать себе в том, чтобы кокетливо покружиться перед возлюбленным, демонстрируя новый наряд, она не смогла. — Нравится тебе? Не сдерживая — да и того бы всё равно не получилось — плещущегося в глазах восторга, Параклет кивнул. — Тебе это очень подходит. Присаживайся. Грациозно опустившись на отодвинутый для неё стул, девушка благодарно кивнула возлюбленному, нежно коснувшись щекой его руки. И, взяв в руки чашку с чаем, сделала глоток, чувствуя, как разливается по телу дурманящее тепло. Оказывается, для счастья порою нужно так мало. — Спасибо. Признаться, невестою себя в подобном ощущаю я, — потянувшись за долькой апельсина, девушка понадеялась, что проступивший на щеках лёгкий румянец будет списан на тепло от напитка. — Такая… воздушная, светлая… Так и замерев, мужчина медленно кивнул, стараясь вернуть себе контроль над эмоциями. И истово молился, чтобы сказанное Энджел имело определённый смысл, а не было просто красивой метафорой. Ибо вопрос, тесно связанный с белым и свадьбой, стоял уже довольно давно. И на него, пожалуй, более всего он хотел получить ответ. Хотел — и боялся одновременно. — На твоём пальце моё кольцо. Тонкий палец бережно огладил сплетающееся в косу серебро, а затем провёл подушечкой по завораживающе-блестящим граням рубина. Красивое украшение, этого не отнять. Но для Энджел оно теперь было даже большим, нежели просто помолвочное кольцо. С ним одним из тех вещей, что были на ней в момент вознесения очнулась она в Эдеме. И каждый день неустанно в своих мыслях благодарила того, кто ей его оставил. Её путеводная звезда, талисман, доказательство того, что всё происходящее с нею на земле было реально. Пожалуй, не будь его с нею всё это время, она бы рано или поздно повредилась умом. — Да… Так ведь и не ответила тебе на предложенье твоё я как полагается. Удивляясь, что в состоянии такого колоссального нервного напряжения он ещё способен на какой-то юмор, Параклет тихо хохотнул. Да, предыдущие попытки поднять эту тему, мягко говоря, провалились. Что ж, оставалось надеяться, что эта закончится удачно. Ведь кроме этого ему больше ничего и не нужно. — Буду рад только положительному ответу, любовь моя. Рассмеявшись, девушка, протянув руку через стол, ласково накрыла его ладонь свой. Боже, неужели он действительно думает, что она может отказать ему, что у неё хоть когда-то возникали подобные мысли? Бред какой. — Озвучу я своё решенье. Но, прошу, ты на вопрос мой прежде ответь. В тот день, кода тебе звонила из Кашмира я, был недоверия твой голос полон. Почему? Да, сейчас он почти физически ощутил все те эмоции, которые испытал, едва услышав знакомый голос в трубке. Боль, неверие, отчаяние, надежду. В первые секунды тогда он, признаться, даже воззвал к Отцу, прося наказывать его за прошлые грехи как угодно больно, но не таким способом, не разрушая то, что осталось от его израненной души. Он не верил в реальность происходящего, да. По одной простой причине. Как, выяснилось, и она, себя достойным Энджел он никогда не считал. И воспринимал ту любовь, что дарила она ему, как самый щедрый подарок судьбы. Сейчас, конечно, мало что изменилось, кроме их окрепшей любви друг к другу, но речь-то шла о том, прошлом времени. К тому же, он знал о её желании вернуться в Эдем. И не мог поверить в то, что Энджел пожертвовала самым сокровенным, чтобы быть с ним. Не мог даже и подумать, что достоин такой жертвы. — А ты бы поверила, случись с тобой такое? Вопрос был сложный. Но в то же время и ожидаемый. Конечно, когда держишь на руках труп возлюбленной, когда сам наблюдаешь за её смертью, это… это адски больно. Для кого угодно. И поверить, что можно выжить и вернуться после ранения ангельским клинком… невозможно. Тем более, если знаешь, как действует это оружие от и до, если сам им пользовался. После такого не выживают. Даже сверхъестественные создания. Плюс ко всему, надеяться в такой ситуации едва ли не больнее, чем всё отрицать. Душа и так сломлена, растоптана потерей. И пережить ещё и ложные надежды… такого бы Энджел не пожелала даже злейшим врагам. Да, она понимала его чувства. И могла ответить на встречный вопрос, заданный ею. Вот только не таким будет ответ её, как он ожидал, ох, не таким. — Всегда ты был меня сильнее духом. И вот тому очередное подтвержденье. Смогла ли б я поверить? Нет, — в этот момент мужчине показалось, что в уголках любимых глаз блеснули слёзы. — Не смогла б. А потому всё, что не дожила б я до подобного момента. По крайней мере, не в рассудке здравом. Параклет отрицательно качнул головой, глядя любимой прямо в глаза. Да, он… предполагал подобное. Но думать о том никогда всерьёз не хотел. Тем более, что, похоже, Энджел и не подозревала, на что в действительности способна. — Ты сильнее, чем ты думаешь о себе. Спорить не хотелось, поэтому, вновь отпив чаю, Энджел кивнула. Да, принимая во внимание его мнение, но не соглашаясь с ним. Уж что-то, а себя она знала. А если бы такое случилось, когда в ней был Фенекс… лучше об этом и не думать. А в следующий миг прекрасное лицо озарила улыбка. — Быть может. Но, на твоё предложенье отвечая: согласна я женою твоей стать. Его пальцы мягко сжали её ладонь. И пусть черты лица возлюбленного от обилия переживаний сейчас казались суровыми, но в тёплых медово-золотистых — таких выразительных, таких прекрасных! — глазах, устремлённых на неё, явственно читалось бесконечное обожание. — Я счастлив это слышать. И иметь надежду, что в конце всего мы будем вместе. Нервно сглотнув, Энджел всё же нашла в себе силы улыбнуться ему в ответ перед тем, как, сделав вид, что очень увлечена чаем и фруктами, отвернуться к окну. Они-то будут, несомненно: уж это она могла гарантировать. Но сейчас печали её это не отменяло. Страшно это: обладая поистине безграничным могуществом понимать, что ты, будучи на месте трагедии, смогла спасти пусть и самого важного, но лишь одного человека. Страшно чувствовать полную беспомощность. Любому страшно. Тем более, ангелу. Казалось ли ей сейчас, или даже здесь, в их тихой квартире были слышны звуки сирен спецслужб?.. — Я сожалею, что пришлось тебе всё это испытать, — тяжело вздохнув, Энджел всё же заговорила вновь. — В соборе… Должна была я в Риме раньше оказаться. И помешать сему. Но… Чуть сильнее сжал он её ладонь, тем самым мягко вынуждая девушку обратить внимание на себя. Ни к чему сейчас это бессмысленное самокопание. что сделано, то сделано. Легче от самобичевания уж точно не станет. Да и в принципе это смысла лишено: Энджел сделала всё, что могла в этой ситуации, и даже немного больше. Вот только ещё бы её в этом убедить. — Мы не властны над судьбой. И над Ваал. Она могущественна. А битва с ней сулит еще большие несчастья. А она, как ни прискорбно, должна быть. — Она сильна. И будет идиотом тот, кто факт сей попытается оспорить. Но не слабее я её. В другом проблема. Перламутрово-розовые ногти негромко стучали по столешнице, отбивая одной Энджел известный ритм, призванный помочь ей успокоиться. Разумеется, умалять силы их противника она и не собиралась: это было бы глупо и очень недальновидно с её стороны. Но и принижать собственные возможности тоже не стоило. Сверхчеловеческая сила, телекинез, святой белый свет — вот был далеко не полный список того, что теперь ей было доступно. Ещё неделя максимум — и Энджел, серафим, военачальник первого легиона самого Михаила будет в полной своей силе. Если их поставить один на один с Ваал, она превзойдёт её. Легко. Вот только такой роскоши ей никто не предоставит. И в этом-то и заключается главная загвоздка. — В чём именно? — откинув за спину упавшие на грудь пряди алых волос, мужчина затаил дыхание, ожидая ответа от девушки. Разумеется, и у него были свои соображения по этому поводу, но всё же сейчас ему для начала хотелось услышать её версию. Лимонно-жёлтые глаза на мгновение блеснули, но то не было искрой рвущейся наружу ярости, как было во времена единения с Фенексом. Нет, отнюдь. Сейчас этих эмоций не было и в помине. Конечно, Энджел немного злилась, да. Но в первую очередь на себя. Не стоило, ох, не стоило разрушать очарование этой встречи после долгой разлуки разговорами о подобном. И в других обстоятельствах она бы никогда так не поступила. Но увы. Правильно говорила Дельфиниум: сейчас их самый главный враг — время. Время, которого у них практически нет. — Терять ей нечего, — бокал, стоящий на столешнице ближе к краю, задрожал. — И потому развязаны руки её. От нас в отличье. В задумчивости Параклет подпёр подбородок ладонью, глядя в окно на бегущие по небу белоснежные облака. И было в этой позе, как и во взгляде мужчины, что-то невероятно, мистически притягательное. Энджел даже замерла в восхищении, не шевелясь, стараясь как можно дольше насладиться этим неземным видением. Совершенство. Многие художники, писатели, поэты пытались его найти. Но только ей выпала возможность держать его в объятиях. И любить. — Свет — абсолютная сила во вселенной. Там, где когда-то была тьма, рано или поздно пробьётся жизнь и свет. После легионов света останется лишь пустыня. Потому светлому воинству, как бы они то не отрицали, агенты нужны больше, чем темноте. Кивнув, девушка задумалась над его словами, одновременно пытаясь взять себя в руки. Да, что-то похожее ей недавно говорил и Михаил. И, несомненно, в словах сих было зерно истины. Да вот только ни тогда, ни сейчас она была не склонна к глубоким философским думам. Не потому, что не могла, нет. Просто слишком от них устала. — Знаешь, в Кашмире тогда… Надежды не было, что хоть на порог дома их меня пустят. И не удивилась бы такому повороту я, хоть и попыталась: другого ничего не оставалось мне. Но помогли они мне, даже зная, кто я и кем была. Меня фактически спас он. Роман. Улыбнувшись ностальгической и вместе с тем донельзя грустной улыбкой, Параклет кивнул. Да, ни в теперешней ипостаси, ни тогда Соломон не был ни их угнетателем, ни палачом. Жаль только, что осознание этого пришло к ним слишком поздно. — Он всегда был мягкосердечен. И вновь её глаза подёрнулись пеленой слёз. Да, даже Соломон относился к ним лучше, чем того они заслуживали. По крайней мере, он всегда был готов их выслушать и поступал по справедливости. Но Роман… это был просто невероятный в своих чувствах и делах мужчина, являясь, как и его названная сестра, квинтэссенцией доброты и сострадания. И Энджел не только понимала теперь, но и всецело разделяла желание Соломона к Граалю. Если он и правда должен был быть таким… что бы там ни было, но это того стоило. Тем более, что когда-то и у неё были похожие помыслы. Вот только если у неё не отнимали её суть, то Король Магии никогда не имел возможности поступать так, как ему хочется. Да, с одной стороны, если бы он жил так изначально, не зная о том, что может быть иначе, это не было бы столь уж плохо. Но ему дали познать другую жизнь. И тут же отобрали эту возможность. То было тогда. И повторялось теперь. — Параклет… погибнет он… — голос Энджел звучал глухо и как-то надтреснуто. — Запущен тот процесс уже. Да, он сожалел об этом. Ибо знал его историю, то, как Соломон жил и к чему всегда стремился. Но увы. Как часто люди всю свою жизнь стремятся к чему-то, но желанного так и не получают. А у Соломона была практически целая жизнь, прожитая так, как он всегда хотел. Прожитая Романом. Была любимая жена, чудесный сын. Это много, много больше, чем есть у некоторых. А смерть… глупо было бы надеяться, что жертв в этой мясорубке удастся избежать. Ваал придёт за всеми ними. И хорошо, если хоть кто-то из них останется жив. Хотя бы их дети. — Все умирают. И нас не станет когда-то. Даже Отца заберет Вечная. — Нечто есть, что смерти хуже. Поняв, что только что практически слово в слово повторила сказанное самим Романом, Энджел горько усмехнулась. Да, и в этом она была с ним согласна. В конце концов, по сути, что есть смерть? Покой и темнота. Но вот жизнь… несомненно, она прекрасна. Но если ты проживаешь её сам, а не оказываешься просто пленником в собственном теле. Наблюдать за тем, как идут годы, своими глазами, говорить своими губами, слышать своими ушами — и быть при этом пленником своего тела, понимая, что всё это происходит лишь потому, что так должно… Воистину, худшей участи и вообразить нельзя. — Тело разрушается его… сказать вернее, перестраивается. И вновь он вскоре в Соломона обратится. На миг золотисто-медовые глаза подёрнулись недоумением. Да, страшно, конечно… но ведь не настолько, чтобы впадать в отчаяние? Это же всего лишь тело… — Но разве память ему изменит? Его чувства и воспоминания? Да, похожи с Параклетом они были даже больше, чем думали: узнав о том, что происходит, Роману задала она тот же самый вопрос. И при воспоминании об ответе, о том, как в этот миг плескалось в зелёных глазах невероятно сильное и какое-то даже светлое страдание, Энджел не смогла сдержать всхлипа. Она видела подобное лишь трижды. На лице Сильфии в момент их первой встречи, у Михаила, когда понял он, что битва неизбежна, и у самого Параклета. Он часто так смотрел на неё, ещё со времён Гоетии, когда думал, что она того не замечает. Но Энджел видела. И делала выводы. Так страдают лишь те, кто уже смирился со своей болью и не надеется когда-либо от неё избавиться. — О том и я интересовалась у него. Увы, но да: не тело только переродится, но и личность. Роман и Соломон — одно. И невозможно им вдвоём быть в мире этом. Да, вот это было уже нехорошо. Мягко говоря. Видимо, над Соломоном давлело не пророчество всю его жизнь, но самый настоящий злой рок. И, что бы он ни делал, рано или поздно оно бы его настигло. Везде. Жутко… и несправедливо. Но правду говорят: смерть забирает лучших. — Это всё так странно. — Странно? Практически полностью погруженная в свои воспоминания, Энджел, вздрогнув, изумлённо взгянула на любимого. Нет, она была готова к любой характеристике этой ситуации, даже к слову «глупо». Но странно… Чуть качнув головой, дабы сосредоточиться, мужчина постарался объяснить обуревающие его чувства. Было сложно. И главным образом потому, что многое из этого он и сам не понимал. — Вот есть два человека в одном теле. Но это возможно лишь при доминанте одной личности. Стоит подняться другой — и он остаётся один. Девушка в ответ лишь тяжело вздохнула, механически водя пальцем по едва заметным узорам дерева столешницы. Странно, значит… Да, быть может. И страшно: этот страх она видела в глазах Романа. Страх потерять всё, что есть, раствориться, исчезнуть. С одной стороны, почти то же самое, что смерть. А её все боятся: даже сама серафим. Но… Но, как она уже говорила, есть вещи и пострашнее смерти. — Да, жутко то: уйти из мира, зная, что на месте твоём тот будет, с кем всю жизнь внутри себя боролся ты. Роман то говорил. Но страшней гораздо участь Генри Джекила. — Чем же? Поднявшись со своего места — подол атласной юбки при этом зашуршал, точно прибой, — девушка подошла к окну и, отодвинув тюль, всмотрелась в голубое небо так, точно рассчитывала увидеть там ответы на все свои вопросы. Да, разумеется, она никому не желала ни смерти, ни участи, подобной той, что была уготована Роману. Что уж, долгое время и сама Энджел была в похожей ситуации. И да, она бы тоже предпочла забвение. Полный разрыв всегда легче — заживает быстрее. Но вот жить постоянно с монстром внутри и знать, что, когда он вырвется на свободу, ты будешь узником в своём же теле… Вот что действительно СТРАШНО. — «Умереть — заснуть… и только. И этим сном покончить навсегда С страданьями души и с тысячью болезней, Природой привитых к немощной плоти нашей… Конец прекрасный и вполне достойный Желаний жарких… Умереть — заснуть…»* Отпив чаю, Параклет в задумчивости отставил кружку и опёрся подбородком о сцепленные меж собой ладони рук. Да, истории были примерно схожи. Но, сколько можно было среди них провести параллелей, столько же было и различий. По крайней мере, для него. — Он его не выпускает. Да и Хайд… это странно прозвучит, но он дорожит Джекиллом. «И потому пытался он ту уничтожить, что для Джекилла всего дороже.» Аргумент был уже наготове, практически сорвался с языка. Она даже открыла рот для того, чтобы произнести это… но так и не сказала ни слова. Параклет никогда в жизни своей не был склонен ошибаться в людях и всегда, что называется, зрил в корень, в самую суть человеческой души. А потому то, что он сказал, вполне могло быть. Вот только того, что ситуация в любом случае страшная, это не отменяло. Но, в конце концов, говорили они не о Генри. — Пыталась я хоть что-то сделать для того, чтоб ему помочь, — при воспоминании о том, какими глазами посмотрел на неё Роман в тот миг, когда она выложила всю правду о придуманном способе, Энджел содрогнулась всем телом. — Но не пожелал и слушать он о варианте подобном. Он представлял себе то, что могла предложить Роману Энджел. И старался — искренне — остаться спокойным. Однако холод всё же проник в его тело, превращая, казалось, бегущую по венам кровь в лёд. Всего лишь от одного предположения о том, что это может быть. — Вероятно, то хуже смерти. На мгновение глаза девушки, повернувшейся к нему, вновь затопила чёрная бездна. Так, как это бывало с ней ранее, в бесконечно, казалось, далёкие времена Гоетии. Но вот она тяжело моргнула — и привычный лимонно-жёлтый цвет им вернулся. Вот только взгляд Энджел сейчас был полон невыразимой, почти что звериной тоски. На что ей ангельское могущество, если тех, кого действительно желает, спасти она не может? — То Каина Печать. Его догадки подтвердились. Лёд разбился. — Тогда понять возможно, почему он отказал. О действии проклятия, известного в Эдеме как Печать Каина, знали все. Метка, что была способна остановить практически любой процесс разрушения тела, даже полностью исцелить того, кто находится при смерти. Вот только плата за это была слишком высока. Да, носитель Метки получал многое: бессмертие, неуязвимость, сверхсилу. Но и отдавал ничуть не меньше. Обречённый на вечную жизнь, терзаемый постоянной жаждой убийств, с перспективой превратиться в демона, если всё же найдётся умелец, способный убить носителя. Проклятая душа, которая ни в одной жизни не найдёт себе покоя и даже и мечтать не сможет о такой милости, как посмертие. Вот во что превратится Роман — в бесчувственную тварь, ведомую лишь одним желанием: убивать. Да, определённо, это тоже являлось одним из тех немногих вариантов, что были хуже смерти. — То тоже страх его воплощает: себя потерять, — кивнув, девушка взяла в руки стакан и наполнила его холодной водой. — Да и, того более: слышать Метка зов Клинка Первого обречена. И искать его носитель обязан будет. Глубоко вдохнув, Параклет кивнул. Да уж, прекрасная тема для разговора с только что вернувшейся к нему возлюбленной. Однако увы: в том положении, в котором они оказались, это нельзя было не обсудить, «спасибо» Ваал. — А он сейчас связан узами не менее сильными, чем одержимость. Сокрушённо кивнув, Энджел на мгновение прижала ладони к вискам — от всех этих переживаний у неё, похоже, начиналась мигрень, — а затем налила в высокий бокал из матово-голубого стекла, стоявший на полочке у раковины, холодной воды. Если быть честной, ей даже и представлять не хотелось, каково сейчас каждому из семьи Акиман. Роману, что фактически уже смирился со своей смертью. Лео, которая каждый день, каждую минуту живёт с осознанием того, что очень скоро она потеряет мужа. Чедомиру, находящемуся неизвестно где, оторванному от родных, у которого не будет возможности даже попрощаться с отцом. Поистине ужасная судьба. Впрочем, очень может быть, что мальчик знает о том, что в скором времени останется без отца. Дети магов взрослеют рано, это являлось уже прописной истиной. И зачастую взросление их начинается с подобных трагедий. — Прав ты. Я… Договорить девушка уже не успела. Бокал выпал из её рук, с громким звоном расколовшись о пол прямо рядом с её ногами. Во все стороны брызнули капли воды и осколки стекла, но Энджел даже не подняла руку, чтобы защитить от них хотя бы лицо. Более того: пламенноволосая дева вообще, кажется, не поняла, что произошло. Или не обратила внимания. Ибо едва только стоило взглянуть в расширившиеся до того, что они, кажется, и вовсе перестали умещаться на её лице, лимонно-жёлтые глаза, уловить застывший взгляд, полный отчаяния и боли, как сразу становилось понятно: в это самое мгновение Энджел здесь только телом. Но не мыслями. — Энджел! — мгновенно оказавшись рядом, Параклет в тревоге взял её ладонь в свою. — Что стряслось? Она была всё так же недвижима. И холодна — любой, кто сейчас коснулся бы кожи девушки, подумал бы, что это — мраморная статуя, но не живой человек. Однако всё же ответила на вопрос возлюбленного. Спустя пару минут. Всё тем же мёртвым голосом. — Карандаш мне дай, любезность окажи. И блокнот. Метнувшись в спальню, мужчина уже через пару секунд вынес требуемое и положил на стол, всё с той же тревогой, что и ранее, заглядывая ей в глаза. Механически подойдя к нему, Энджел села за стол и взяла карандаш в руки. Было до безумия, до боли жутко наблюдать за её движениями: обычно донельзя изящная, сейчас она более всего походила на марионетку, которую кто-то дёргает за невидимые ниточки. Рваные, угловатые жесты. И всё та же пустота во взгляде. Она даже не смотрела на бумагу, однако карандаш порхал по листу так, словно бы каждое его движение выверялось Энджел до автоматизма. Сначала проступали лишь прямые линии, несколько хаотичные штрихи, но постепенно всё сливалось воедино, в цельную картину. И вот, спустя несколько минут, Параклет, стоявший за спиной у любимой, наконец увидел. Луг. По его воспоминаниям трава там была такого чистого изумрудного оттенка, что превосходил драгоценные камни. Несколько деревьев в отдалении: кажется, то была айва. Но, несмотря на то, что рисунок был выполнен в простом карандаше, мужчина знал: трава сейчас там изменила цвет. Она не была больше зелёной. И потребуется много, очень много даже по их меркам времени, чтобы она вновь стала такой. Ибо весь луг был усеян трупами ангелов. Да, он знал, что так будет. И готовился к этому. Даже смирился: что толку, его недовольств там не слышат. Уж если Гавриил не внял Михаилу и Энджел… остановить его бессмысленно. Поэтому Параклет был готов к тому, что вскоре они узнают о мятеже. По крайней мере, ему так казалось. Ибо сейчас, глядя на страшный рисунок, чувствуя, как сжимается от боли его сердце, он понял, что готовность его была всего лишь иллюзией. Он не был готов. Да и невозможно было быть готовым к такому. — Печальное видение. — Всё ж началась война братоубийственная… Параклет, я… Не так что с ними, не понять мне! Созданья света, чистая любовь, клинки вонзают в братьев и сестёр своих! Ведь демоны — извечные враги их и противоположность — и то не поступают так! Ну почему вместо того, сосредоточиться чтоб на противнике, что угрозу нашим всем мирам несёт, резню они устроили в рядах своих же? Почему?!.. Бессильно уронив голову на руки, Энджел разрыдалась. Удивительно тихо, почти неслышно, лишь только прорывались время от времени тихие поскуливания да сдавленные вздохи. Однако хрупкие плечи, дрожащие мелкой дрожью, говорили куда больше, чем крики или безудержные причитания. Много больше. Нет, Энджел не радовалась тому, что сейчас не была в Эдеме. Как и тому, что при неизбежной победе Михаила для Гавриила всё окончится развоплощеньем минимум. Боль за каждого из тех, кто более уже никогда не поднимется, казалось, заполнила её до краёв. Они все ведь были ей родными, их звала она своими сёстрами и братьями! Нет, разумеется, девушка понимала, что и их жизнь конечна — всё же и ангелов можно было убить, — но… Но не вот так же! Смерти в бою с Ваал были бы едва ли не почётны; присутствовало бы хоть осознание того, что умирают они за правое дело. Ведь призваны они служить свету, защищать его. Погибель в таких обстоятельствах к подвигу приравнивается сразу же. Но не так! Не когда один ангел вонзает клинок в сердце другого! Достойны ль светом зваться они в таком случае? — Нам свойственны те же чувства, что и людям, — его рука мягко коснулась её волос. — И гордыня в том числе. Ответить сейчас ничего Энджел не могла, даже если бы и хотела: слишком велико было потрясение. Да, одно дело — знать, что подобное может произойти, но совершенно другое: видеть своими собственными глазами. А ведь там были многие из её легиона, те, кто был связан с ней мысленно практически так же, как она с Параклетом. И раз за разом девушка переживала вместе с ними их смерти. Вот только для них та боль, что при этом они испытывали, была последней. А для неё всё только начиналось. Она не знала, сколько времени провела, погружённая в океан кипящей боли, выныривая лишь на пару секунд для того, чтобы глотнуть воздуха. Однако когда, окончательно выплакавшись, подняла на всё это время успокаивающе поглаживающего её по плечам возлюбленного красные от слёз глаза, в окна ещё светило солнце. Странно: по ощущениям самой Энджел она отсутствовала в реальности никак не менее нескольких суток. Хотя что-то, а так долго истязать себя Параклет ей не позволил бы. Что случилось — то случилось. Но им нельзя опускать руки из-за того, что никто уже не в силах изменить. — Прости, — шмыгнув носом, девушка виновато опустила голову. — Мне не стоило… Мужчина лишь печально улыбнулся в ответ, гадая, кого же сейчас успокаивает в первую очередь: её или же самого себя. Да, он давно не встречался ни с кем из своих небесных братьев и сестёр, да, многое в их жизни он не принимал. Но родными от этого они ему быть не перестали. — Такова судьба. Ты ни при чём. Нервно хохотнув, девушка глотнула из чашки давно уже остывшего чаю. Параклет всегда отличался мягкостью, пониманием и состраданием, порою даже чрезмерными. Особенно в ситуациях, когда дело каким-либо образом касалось её. — Михаил советовал мне в близкой ситуации к истерике полное своё имя ангельское с чинами вместе проговаривать. Говорил, что уже на разе третьем забываешь, причиною что послужило для слёз. Присев с ней рядом, Параклет усмехнулся про себя. Да, интересный совет и, в принципе, могущий сработать. Вполне себе в стиле Михаила. — Если ещё сумеешь в такой момент вспомнить все свои знания. Ухватившись за это как пусть и за не самую удачную, но всё же возможность сменить тему, Энджел чуть нахмурилась, припоминая не столько все свои звания и регалии, как-то, в каком порядке их нужно было произносить. И мысленно возблагодарила возлюбленного за отсутствие в пределах видимости листка со злополучным рисунком. Да, что ни говори, потрясающая чуткость. И предусмотрительность. — Я, Энджел из чина Серафимов, имя единственная носящая сие в Сферах Высших, первая из Белого Легиона архангела Михаила, главный трибун легиона Серебряных Крыльев, предводительница отряда Звёздных Странниц, ангел огня, известная как Огненная Роза, Укрощающая Пламень и та, что зовётся Светом Небес. Коль память мне не изменяет, чин мой подобно этому звучит. Рассмеявшись — это прозвучало для Энджел прекраснее любой музыки, — Параклет качнул головой, одновременно гадая про себя, сколько же времени понадобится всем его братьям и сёстрам, чтобы произнести полностью свои имена и титулы. Выходило, что… очень много. Очень-очень много. — Я Дейенерис из дома Таргариенов, именуемая первой, Неопалимая, Королева Миэрина, Королева Андалов, Ройнар и Первых Людей, Кхалиси Дотракийского Моря, Разбивающая Оковы и Матерь Драконов. Хм… у тебя ошибка в самом начале, Натаниэль. Засмеявшись в ответ ему — удивительно, для этого ей даже не понадобилось делать никакого усилия, всё вышло абсолютно искренне, — девушка кивнула. Да, и у неё самой во время зачитывания всего этого были стойкие ассоциации с Дейенерис — героиней ставшего культовым сериала, который теперь причисляли к классике жанра фентези. Не удивительно, что и Параклет подумал о том же. И, как сама Энджел и ожидала, уловил самое, пожалуй, важное из всего этого. Вот только принял за ошибку. Впрочем, понять его можно было. Однако она произнесла всё верно. — Нет, — улыбка всё ещё сверкала на прекрасном лице, когда она, чуть повернувшись, взяла его ладони в свои. — Ошибки не было, любимый. Он остался спокойным и расслабленным, точно они и вправду просто сериал обсуждали. Вот только брови чуть выгнулись, да сердце на несколько секунд сбилось с ритма. Незначительные изменения, очень. Многие бы и не обратили на такое внимание. Многие — но не те, кто хорошо знал его. Не ТА. — Разве Энджел состоит в Белом Легионе? Легко кивнув, девушка чуть сжала его ладонь. Да, быть может, глупо было считать, что это будет истолковано Параклетом ровно так же, как и ей самой, но для неё это имело практически священное значение. Имя, с которым она обрела себя, с которым были связаны все лучшие моменты её жизни, теперь стало истинным её именем во всех ипостасях. Единение, целостность — то, чего ей долгое время не хватало. И что Энджел практически получила. Душа её, правда, всегда будет с возлюбленным. Но понимание этого отнюдь не вызывает в ней боли. Лишь ощущение безграничного счастья. Ведь так и должно быть. — То истинное моё имя. И более я не хочу быть личностями несколькими в одной оболочке. И в этот миг последний обруч — нет, нитка страха, оплетающая его сердце, заставляющая — хоть и упорно гнал Параклет от себя эти мысли, — сомневаться в том, что всё происходящее реально и перед ним истинно его любимая, пала. Он был абсолютно свободен от сомнений. Причём не столько в том, истинно ли это Энджел, как в том, действительно ли она хочет с ним быть. Хочет. И доказательство тому — имя, что было произнесено ею только что. Имя, которое носила она в то время, когда они соединились. Имя, которым называл он её чаще всего. Имя… Имя, означающее, что они наконец-то могли любить. И будут. Вечно. — Это можно понять. Кивнув, Энджел взяла его левую ладонь в свою и принялась задумчиво водить по основанию безымянного пальца мужчины, точно бы вырисовывая на ней какой-то узор. Движения её, на первый взгляд абсолютно хаотичные, вовсе такими не были: если бы у неё в руке был карандаш, то линии и завитки чётко сложились бы в фигуру. Предмет, который Энджел не так давно держала в руках и намеревалась отдать тому, кому он и должен был принадлежать. Однако перед этим ей требовалось узнать кое-что. Получить ответы ещё на несколько вопросов. Один из которых, точно подчиняясь мыслям, и сорвался с карминовых губ. — Ты на ошибку указал мне в имени, хоть и давным-давно я себя как Нат не именовала. Почему? — Я знал тебя под этим именем, — Параклет просто пожал плечами и улыбнулся девушке, решив не озвучивать то, что было всего лишь пару секунд назад в его мыслях: ни к чему, да и, признаться, даже стыдно немного. — Изначально. И это тоже было чистой правдой. Натаниэль была тогда. И пала. Была Фенекс — и исчезла. И теперь рядом Энджел. Вобравшая в себя всё лучшее от всех своих ипостасей. Причём вобравшая — пусть она сама этого тогда и не осознавала — ещё задолго до своего вознесения. Она всегда была для него сосредоточием всего лучшего, что было в этом мире. Его сутью. Его жизнью. Да, это было самым что ни на есть логичным объяснением. И правдивым: врать бы ей Параклет и так не стал, а в данной ситуации это было бессмысленно. К тому же, в мыслях она сама очень долго именовала его именно Амбриэлем, отрицая и земное имя, и то, как его нарекли в Гоетии. До недавнего времени… ну, в её понимании. Разумеется, любила она человека, а не имя. Но всё больше и больше убеждалась в том, что как раз «Параклет» подходит ему более всего. Не потому, что звучит красивее, нет. Потому что отражает суть его души. И потому что именно его он носил, когда они наконец-то смогли любить друг друга. — «Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет. Ромео под любым названьем был бы Тем верхом совершенств, какой он есть.»** Продекламировав это, девушка тихо рассмеялась, тряхнув алыми волосами. Да, возлюбленный её был истинно утешителем: когда он был рядом, все невзгоды и беды словно бы отступали, становясь чем-то абстрактным, незначительным в сравнении с ощущением безграничного счастья и покоя. И это было очень и очень приятно. И необходимо. Особенно в такие тяжёлые времена. — Шекспира цитирую за разговор сегодняшний частенько я. Но удивительно то мои чувства отражает. — Мы похожи на людей больше, чем чем та или иная сторона желала бы признать, — мягко улыбнувшись возлюбленной, Параклет бросил задумчивый взгляд в окно, на безоблачно-голубое небо. — И пока наверху или внизу слепнут от гордыни, люди, так или иначе, развились. Энджел кивнула, подумав о том, что, будь здесь сейчас старшая дочь леди Иггдмилленния, она бы наверняка не упустила возможности сказать, что вся разница между ними в том, что у обычных людей отсутствуют крылья. Ну, и уровень сил разный. И Энджел не могла считать её суждение в корне неверным. Да, люди слабы, легко поддаются соблазнам, некоторые из них трусливы и мелочны — но разве нет таких среди ангелов? Увы, свидетельство тому, что есть, она сама недавно видела в собственном сознании. Может, таких ангелов и меньше чем людей, что подвержены подобному… но вот сколько ангелов умеет любить? Так искренне, так беззаветно, как это делают многие люди. Сколько среди них — чистого света, воплощения всех добродетелей — таких? Цифры не радовали. — Развились, да, — встав со стула, девушка подошла к холодильнику и с торжествующим видом извлекла оттуда торт с шоколадным бисквитом и белым кремом, политый топлёным шоколадом и украшенный вишней и ежевикой. — В короткие причём рекордно сроки. Для нас. Разделив воодушевление Энджел при виде лакомства — что ни говори, а энергию восполнить и правда не помешало бы, да и выглядел торт невероятно аппетитно, — мужчина в предвкушении потёр ладони друг о друга. Да и желание пофилософствовать сразу же отпало: физические потребности оказались сильнее жажды беседы. Впрочем, долго и занудно разглагольствовать он не собирался в любом случае. Для того, чтобы озвучить всё, что хотелось бы, ему хватит и минуты. Вот только сколько времени займёт ответ на те вопросы, что неизбежно вызовут его слова? — Их жизни для нас лишь миг. Поставив найденное лакомство на стол, Энджел огляделась в поисках ножа. Конечно, она, зачарованная восхитительным ароматом десерта, съела бы его и так, без использования каких-либо столовых приборов, но выйдет очень и очень некрасиво. Да и риск испачкать одежду есть. А вещи всё же жалко. А что же касается темы их разговора… Да, людская жизнь по сравнению и их была всего лишь мигом. Вспышкой, мимолётным видением. Но вместе с этим она была много ценнее и насыщеннее, чем у тех же ангелов. Да и Энджел, прожившая некоторое время в их мире, получившая здесь столько всего, что ранее ей было недоступно, любимая и любящая, понимала, что даже один краткий миг, одна секунда может быть наполнена таким абсолютным и искренним счастьем, что за неё не жаль будет отдать и вечность. Ведь ценно не столько время само по себе, сколько то, как ты его проживаешь. — То миг, да, но сладок он безумно. И, коль предложили б мне простую человеческую жизнь со всеми тяготами, стареньем и невзгодами, иль вечность в легионе ангельском, то, не раздумывая, первое б я выбрала. Людям любить дано. И то, по сути, из благ величайшее. Он понимал её. Понимал, хоть люди и стали косвенной причиной его падения. Вернее, его к ним отношение. Но Параклет долго, очень долго жил на земле. Общался со многими, изучал их: привычки, жесты, чувства. И понял. Понял, пусть и заняло это у него достаточно много времени. Нет, он не отказался и от своих прежних слов, но ведь и не говорил никогда, что людей любить абсолютно не за что. Просто так не любят никого, и множество недостойных, подлых, мелочных и жалких людей есть в мире. Но разве нет таких среди демонов? Разве не поддались и многие ангелы соблазнам и гордыне? Ответ был очевиден. И в нём крылась суть. Все они были не идеальны. Но люди, в отличии от его небесных сестёр и братьев, в большинстве своём признавали свои несовершенства. И учились жить с ними, принимать себя такими, какими есть. Создавали семьи, учились, росли, открывали новое… любили. Жизнь для них, пусть и короткая, но расцвечена была множеством ярких красок, имела для каждого свой смысл. Они были вольны делать с нею то, что захотят. И — как же радостно было это признавать! — большинство всё же делало верный выбор. Да, их век был очень и очень короток. Но за него многие люди умудрялись совершить столько, сколько не могли те же самые ангелы, сотворённые из любви, но так и не познавшие её многогранность. А люди смогли. Они испытывали полную гамму чувств, каждое из них раскрывая по-максимуму. И это было поистине достойно восхищения. Они жили. Просто жили, что само по себе было величайшей ценностью. Но увы. Ни один покой, ни одно счастье не может длиться вечно. Это сокровище у людей пытались отобрать уже бесчисленное множество раз. И сейчас был очередной такой раз. Новая война. Всё так же прикрывающаяся благими целями и всё с тем же результатом. — Но всё же есть риск того, что вскоре человечеству придёт конец. Порабощения жаждет Ваал в конечном счёте. При воспоминании о том, кого долгое время звала она своей старшей сестрой, Энджел поморщилась. Не хотелось даже думать о ней сейчас, не то, что говорить. Но в текущих обстоятельствах подобное, увы, было неизбежно. Ибо если прятать голову в песок, старательно уверяя себя в том, что Ваал испугается её могущества и оставит их в покое, то всё закончится так же, как и в Эдеме сейчас. Гибелью. — Ты прав, — поставив чайник вновь греться, девушка как-то нехотя кивнула. — Сильна Ваал, но в том же её слабость. В веденьи боя, как и в тактике чуть более, чем ничего смыслит она. И нет с нею рядом того, кто на себя сие возьмёт. А посему лишь грубой силой будет действовать она. И здесь его возлюбленная была абсолютно права. Да, разумеется, он участвовал в куда как меньшем количестве битв, чем она. Но всё же и у него был боевой опыт. И, как из всего, что выпадало на его долю, Параклет извлёк из него максимум. Да, он был и в гуще сражений, и наблюдал со стороны. Но один из уроков, что он вынес для себя, не зависел от обстоятельств. Храм Вне Времени, бой в Берлине, встреча с Асмодеем. Ни в одном из этих поединков, как и во всех остальных, что довелось видеть и изучать ему, грубая сила победы не обеспечила. А Ваал — они оба это знали — обращаться умела лишь с этим. И на это же надеяться. Да, она могла попытаться взять их числом. Своими легионами. Но ведь легионы-то слушают её приказы. — Умелая стратегия — и её можно задавить. — Именно так всё. Обдумать действия нам стоит так тщательно, как только в ситуации нашей то возможно. Тогда и победим мы. На пару минут Энджел прервалась, нарезая торт на куски и разливая по чашкам горячий чай. Нет, разумеется, она понимала то, что в битве не всегда идёт всё чётко по продуманному плану — да и вполне возможно, что даже и не по их собственному плану, но противника, — однако всё же предпочла бы иметь перед собой ясную картину действий. И понимать, что ей следует не она одна. А случайности… случайности бывают везде. Но, зная это, и вред от них можно для себя свести к минимуму. Если таковой вообще будет. Разумеется, сила тоже играет не последнюю роль, однако Ваал фактически одна. И вряд ли разработала идеально выверенный план, учитывая все сильные и слабые стороны каждого из противников. Тем более, что о половине из них она многого и не знала. А уж если на поле боя будут она и Соломон, то Ваал от ненависти и вовсе потеряет голову. И тогда расправиться с нею будет проще простого. Нет, Энждел никогда не отказывала Королю Преисподней в силе: как физической, так и в магической. Но вот в рассудочности и уме — да. Ваал надеялась лишь на свои возможности и была в них чересчур уверена. И это ей ещё встанет костью в горле. Никто ещё не выигрывал ни одной битвы исключительно при помощи силы. — Параклет… быть может, странно вопрос мой звучать будет, но когда вошла туда я, проводился где конклав, то таким спокойным и расслабленным тебя увидела, как редко то бывало. Причём таким был ты явно до появленья моего, на то невзирая, что заключён был в силки дьявольские, — вновь опустившись на стул рядом с возлюбленным, девушка с интересом заглянула ему в глаза. — Узнать могу ли я, какой же был у тебя план? Отпив чая, Параклет недоумённо приподнял бровь. Правда, относилось это скорее к резкой смене темы, нежели непосредственно к вопросу любимой. — Не было плана никакого в обычном понимании этого. Просто я был не один. Всё же сняв заколку — нелюбовь ко всякого рода стягивающим волосы украшениям и причёскам у неё была ещё с Эдема, — Энджел довольно вздохнула, чувствуя, как более ничем не сдерживаемые пряди падают ей на плечи и грудь. Что ж, на этот раз она ошиблась в своих предположениях. Но не осталась тем недовольно или разочарована. Сейчас она испытывала гордость за любимого: хладнокровие и полный контроль над собой в таких обстоятельствах дорогого стоили. И, что уж там, была немного смущена. — Правда то? Честно, едва тебя я увидала, то в том сразу же уверилась, что у тебя с десяток планов минимум для того, как выбраться оттуда, было. И неосуществимым средь них ни один нельзя назвать было. План… да, стоило признать, тогда был… было нечто наподобие. Если ей угодно это было так назвать, пусть именуется то планом. Хотя сам Параклет это искренне таковым не считал, а посему не мог сказать, что солгал Энджел. Ведь ни один здравомыслящий человек не будет считать планом использование единственного козыря, что остался. Атакой, ходом — да, конечно. Но план… слишком громко. У него был козырь. А так же вера и надежда на лучшее. Вера в неё, в их счастье. И это себя оправдало с лихвой. Иначе и быть не могло. — Я был готов себя явить как демон. Вот и всё. Нервно облизнув вмиг пересохшие губы, девушка чуть нахмурилась. Да, а она ещё думала, что опоздала, когда очутилась в Кашмире. Вот уж правда: случайностей не бывает. Не всё, конечно, происходит так хорошо, как этого ожидаешь, но вместе с тем и ничего не бывает так плохо, как этого ждёшь. Она успела. Да, всё пошло отнюдь не по её плану, но в сложившихся на нынешнюю минуту обстоятельствах говорить об опоздании было кощунством. Она успела. Пусть и не спасла всех — да практически никого, что уж там. Но в войнах всегда бывают жертвы. И, если уж Ваал пошла на подрыв собора, ничто бы не мешало ей повторить попытку или же разнести в щепки весь город. А так: ей кажется, что она полностью контролирует ситуацию, а Параклет жив. Намного лучше, чем могло было бы быть. Вот только любимому стоит пересмотреть свои взгляды на то, что считает он «хорошим вариантом». — Как демона явить себя надумал ты при экзекуторов ордене составе полном, — не уточняюще, а просто констатируя факт, тягуче произнесла девушка. — Любовь моя, ты понимаешь хоть, подобное что равно самоубийству? Рассмеявшись, мужчина отпил чаю, чувствуя, как вновь растекается по его телу это мягкое тепло. Нет, разумеется, эти слова Энджел ни разу не значили, что она сомневается в его силе и принижает возможности. Нет, отнюдь. Однако она явно беспокоилась о нём. И это было безумно трогательно. — Если бы только они успели хоть что-нибудь предпринять. Но речь сейчас не обо мне. Изо всех сил стараясь не выражать недовольства: тактику действительно надо обсудить, да и вообще сама же поговорить хотела, — Энджел горько вздохнула, вспоминая ту свою битву… избиение её Ваал в Берлине. Но всё же от того, чтобы бросить короткий, но наполненный мечтательностью взгляд на диванчик, не удержалась. — Айнцберны с Иггдмилленния знакомым тем своим, что могут тут помочь хоть как-то, фамилиаров разослали. Насколь я поняла, в Ассоциацию они путь держат. И тамошних… лордов убедить хотят, что время для распрей не самое подходящее сейчас. Хороший план. Разумный, взвешенный… и, пожалуй, единственный, который мог бы хоть как-то сработать. И, услышав это от возлюбленной, Параклет искренне поблагодарил Отца за то, что кланниками и Лордами Севера был избран именно этот путь, а не тот, что мог бы быть. Ударить всем, что есть, по Ваал, всеми их силами. Да, с одной стороны, это могло бы и сработать: они всё ещё были сильны, а она — одна. Но с другой — после этого они бы уже ничего не смогли бы сделать, не оказали бы никакого сопротивления. Это имело бы смысл, будь они абсолютно уверены в победе. Но Ваал могла это и пережить. И до тех пор, пока существовала хоть малейшая вероятность того, в лоб было идти нельзя. Ни в коем случае. — Это разумно. Быть может, маги сумеют против легионов встать. — Разумно, да. Но, как бы сильны ни были они… Договаривать не пришлось: окончание своей фразы Энджел прочла в золотисто-медовых глазах, кои после этого подёрнулись пеленой боли. И, движимая желанием сделать хоть что-то, только бы не развивать дальше эту тягостную тему — и так всё было яснее некуда, — попробовала кусочек торта. И не сумела сдержать довольной улыбки. Странно: Энджел думала, что, как и всегда во время нервного напряжения, еда на вкус будет точно глина, но это… Нежнейшие коржи, воздушный крем, пряная тёплая сладость шоколада, сдобренная фруктовым соком… изумительно. — Мммм, — не удержавшись, девушка облизнула губы кончиком языка. — Восторг просто. Прекрасно понимающий, что любимая хотела сказать, и полностью поддерживающий её желание сменить тему: всё равно больше они ничего не придумают, пока дело с Ассоциацией не сдвинется с мёртвой точки, Параклет последовал примеру Энджел, пробуя угощение. И в очередной раз мысленно воздал должное вкусу Лилли: уж в чём, а в выборе сладостей дочка ещё ни разу не ошиблась. Он даже не удивлялся уже, как-то было по первости, когда называл её дочерью. Не одёргивал себя, не заставлял произносить это: просто называл. И это выходило так просто, так легко и естественно, точно дыхание. Лилли, едва появившись рядом, прочно вошла в его жизнь, безупречно влившись в её ритм. Так, словно бы всегда была в ней. И это было прекрасно. — Он сделан в соседней кондитерской. По экспертному мнению Лилли она самая лучшая в районе. Звонко рассмеявшись, Энджел чуть повела плечом, одобрительно кивнув. И впрямь отменная кондитерская. А у Лилли отличный вкус. — Что ж, в случае таком определённо посетить её нам стоит. Позже чуть… в обед иль к вечеру ближе… Уголки губ мужчины изогнулись в лукавой улыбке. — Ты думаешь всё съесть? Деланно обиженно надув губы, девушка расстроенно вздохнула. Да, быть может, Параклет и понимал, что она имела в виду на самом деле, и решил таким образом немного поиграть в наивность. Скорее всего, так оно и было: на подобного рода вещи он был мастер. Однако в таком случае ничто ей не мешает ответить ему тем же… ну почти. Тем интереснее будет позже. — В виду имела я причину иную для того, чтоб посещенье места столь приятного на время отложить. Делая вид, что абсолютно не понимает, куда она клонит, мужчина указал рукой на холодильник. Конечно, он мог бы ей подыграть и побыстрее направить диалог… и не только его в нужное русло. Но так забавно было наблюдать за тем, как Энджел недовольно дуется. Словно бы маленький милый хомячок. — У нас навалом сладкого. А Лилли ещё мала, чтобы столько съесть. — То многообещающе звучит. Воспользовавшись тем, что теперь они сидели рядом, Энджел, чуть повернувшись, провела ладонью по его плечу снизу вверх. Ласково, нежно, но в то же время и весьма дразняще. И мягко улыбнулась, почувствовав, как вздрогнул Параклет, когда её пальцы, скользнув за воротник рубашки, коснулись кожи на его шее. И вновь, как-то бывало ранее, он почувствовал, что самообладание его куда-то исчезает, а сила воли рассыпается в прах. Нет, положительно, эта женщина имела над ним почти что мистическую, колдовскую власть. Одного её прикосновения было достаточно, чтобы он забыл абсолютно обо всём, кроме всепоглощающей страсти. И ему это невероятно нравилось. Но и в то же время он знал, что, чем дольше — в разумных пределах — предвкушение, тем слаще сама награда. — Хотя, я не удивлюсь, если она прямо с прогулки побежит туда. Отбросив за спину возлюбленного прядь волос, Энджел, огладив мочку его уха, дотронулась до скулы. Вверх, замереть у виска — и ниже, очерчивая контуры совершенного лица, ощущая, как, реагируя на её прикосновения, кожа мужчины буквально распаляется. Как всегда, как и было прежде. И это сейчас вдвойне приятно. — Как думаешь ты, насколь долго там она задержаться может? Вспомнив вечер, что был двумя сутками ранее, мужчина улыбнулся. Да, тогда ему казалось, что это предел. Но ведь сегодня с Лилли Карна, который отказать ей не может почти ни в чём. Да и вряд ли они будут торопиться домой. — В прошлый раз она выбирала час. — Час… не так, конечно, много, как того б хотелось мне. Но всё ж должно хватить, коль время прогулки мы учитывать тоже будем. Рука девушки легла на его грудь; тонкие пальцы томительно-медленно расстегнули несколько верхних пуговиц, а потом плавными дразнящими движениями огладили кожу. В то время как уже губы её припали к его щеке, прокладывая дорожку из поцелуев до уголка рта. Коротко выдохнув, Параклет привлёк невесту к себе одной рукой. И сделал над собою поистине неимоверное усилие, дабы произнести следующую фразу. Ибо, как только он почувствовал под своими пальцами тепло её кожи, как только тело её ещё плотнее, чем было до этого, прижалось к его, а преградой меж ними остался тонкий шёлк… нет, скажи она сейчас, что им хорошо и здесь, возражать он не станет. — Быть может, место поудобнее найти? Тем временем оказались расстёгнуты ещё несколько пуговиц, открывая взгляду Энджел тело возлюбленного, совершенное точно у статуи Давида. Изящное, не бугрящееся искусственными мышцами, но тем не менее имеющее чёткий рельеф — воистину совершенство линий и форм. Сколько женщин — да и мужчин тоже! — мечтали о нём, грезили во снах… не перечесть. Однако среди всех, кто искал его благосклонности и любви, пусть и на одну ночь, Параклет выбрал именно её. И подарил ей не только тело, не мимолётное наслаждение, но и всего себя. Открыл ей свою душу, защищал, утешал, научил искусству любви и помог обрести себя. И не существовало чего-то равноценного, чем она могла бы ему за это отплатить. Лишь быть рядом и любить его. Всем сердцем, душой и телом, так сильно, как только способна. И сейчас именно этим Энджел и собиралась заняться. А остальное… остальное подождёт. Сейчас не было здесь места мыслям ни о Ваал, ни о предстоящей поездке Айнцбернов и Иггдмилленния в Ассоциацию, ни о том даже кровопролитии, что происходит на небесах. Да, быть может, подобное и было несколько эгоистично, но ведь они заслужили отдых. За всё то, что уже было и что ещё будет. Несколько часов покоя за это неравноценная, конечно, плата. Но сейчас Энджел была бы рада и им. Они с Параклетом пережили не только разлуку, во время которой оба едва не сошли с ума: он от мыслей, что она либо всё же погибла, либо так и останется в Эдеме, выбросив его из головы, она — от того, что каждую секунду думала о грозящей любимому смертельной опасности и о том, что, как бы ни хотела, помочь ему ничем не сможет. Они выжили и в том кроваво-огненном аду, из которого не должен был выйти никто. И время друг для друга выступит компенсацией за это. Ибо где есть тьма, там обязательно должен быть и свет. И сейчас они станут друг для друга этим светом. — Ммм… ты на диванчик перебраться предлагаешь? Иль о спальне речь ведёшь? Не удержавшись, девушка игриво втянула губами мочку его уха и, чуть сжав её зубами, выпустила, припав к бьющейся на шее жилке. Рука её ласкала грудь мужчины, горячие губы скользили по шее; иногда распалённой кожи касался влажный кончик языка. Сердца их бились в одном ритме, дыхание участилось. Прижимаясь настолько плотно, как это было только возможно, к безупречному телу, девушка вновь откинула назад длинные волосы, всеми силами подавляя в себе желание снять блузу. Да, всё было как раньше и даже лучше. Больше желания, больше огня, больше страсти — так было каждый раз, когда они занимались любовью. И, как и всегда, она, начав игру, намного быстрее, чем он, потеряла контроль над собой. Да и возможно ли иначе, будучи рядом с любимым, имея возможность вот так ласкать его и замирать в предвкушении того, что будет дальше? Ответ для неё был яснее некуда: нет. Невозможно то. Да, конечно, было бы идеально переместиться куда-нибудь, где больше места для действий, где им не придётся ни на что отвлекаться и можно будет полностью сосредоточиться друг на друге. Но Энждел, опьянённая страстью, пожаром разгорающейся в её сердце, сейчас не хотела прерываться абсолютно. Даже для того, чтобы отправиться в спальню. Ведь на кухне стоял довольно мягкий диванчик… кажется… Параклет хрипло выдохнул, прикусывая губу, дабы иметь возможность хоть сколько-нибудь соображать. Боги, он был готов взять её прямо здесь, на столе. И, если она помедлит с ответом хоть секунду, если продолжит, то так оно и будет. Впрочем, вряд ли Энджел будет возражать. Ибо, судя по тому, что чувствовал мужчина, она сгорает от нетерпения так же сильно, как и он. Слишком многое они пережили в разлуке. Слишком давно их не было рядом друг с другом. Слишком давно их не было друг у друга. — Я долго подбирал кровать для спальни. Рассмеявшись, девушка мягко коснулась его губ своими и, чуть прикусив зубами нижнюю губу мужчины, встала со стула, деловито поправляя чуть сбившуюся ткань блузы. Кровать, значит. Звучит заманчиво. Да и, что ни говори, там будет удобнее, чем на кухне. А объятия, что пришлось всё же разомкнуть… досадно, конечно, но их с лихвой компенсирует выражение чистой страсти, смешанное с затаённым трепетом и даже благоговением в любимых золотисто-медовых глазах. Кажется, что никогда ещё они не блестели так ярко. Взгляд, который способен затмить собою солнце. — Не сомневаюсь я, что выбор безупречен твой. Покажешь мне? Поднявшись на ноги, что сейчас были словно бы не его даже, мужчина вывел её из кухни и проследовал в глубь квартиры, не забывая глубоко дышать, дабы не только восстановить хоть какое-то эмоциональное равновесие, но и не перегореть раньше положенного. Да, слишком долгое ожидание в таких делах ничего хорошего, разумеется не принесёт, как и едва-едва тлеющие эмоции, которые упорно не желают вспыхивать пламенем страсти. Однако чрезмерно сильный огонь опаснее, намного. Баланс, золотая середина: вот что важно. Искра, готовая в любой момент полыхнуть пожаром страсти. Но как же трудно найти этот самый баланс, когда тело желает лишь слиться с любимой в чувственном удовольствии! Хотя… Пройдя за Параклетом по узкому белоснежному коридору со стрельчатыми сводами вглубь квартиры, Энджел замерла в нетерпении, изо всех сил подавляя в себе желание заглянуть через плечо мужчины, пока тот не спеша, стараясь растянуть это мгновение предвкушения, открывал дверь. Что ни говори, а она всё же была женщиной и сюрпризы — приятные, разумеется, — любила. И сейчас, признаться, не могла ответить, чего же всё-таки больше: желания наконец-то увидеть их супружескую спальню или же предвкушения того, что будет после этой демонстрации. Всего понемногу, наверное. Нет, всё же, последнего немножечко больше. Но, когда наконец-то дверь перед нею открылась и Параклет чуть отступил, давая ей возможность насладиться видом сполна, девушка внезапно обнаружила, что на миг в её голове не осталось ничего. Ничего, кроме чистого восхищения. — Ого… Комната была маленькой, с одним полукруглым арочным окном и, кажется, светлыми стенами. Да, именно кажется — определить их цвет точно она не могла: всё было так искусно задрапировано нежнейшим кремовым тюлем и шёлком, что создавалось впечатление, что и стены, и окно — всё это есть огромный цельный балдахин. Лёгкая дымка, облако, создающее впечатление невероятной мягкости и чистоты. В него так и хочется упасть и более никуда не выбираться. Волшебно. Потолок в спальне тоже был белым, с резными фигурными плинтусами. Люстра отсутствовала: вместо неё источником света служили две ночных лампы серебристого цвета с белыми плафонами, стоящие на круглых столиках из чёрного лакированного дерева по обеим сторонам кровати. В ногах — изящная чёрно-белая банкетка, на которой в изобилии рассыпаны источающие невероятно прекрасный аромат белые розы. И сама кровать… большая, с невысокой спинкой, задрапированной кремовым шёлком, множеством подушек, обшитых рюшами из персикового атласа, и кремовым же покрывалом в тончайшую чёрную полоску, украшенным теми же рюшами, что и подушки. Более в спальне ничего не было — но того и не было нужно. Любая дополнительная деталь лишь испортила бы общее впечатление, не добавив ничего нового, а лишь только создав эффект нагромождения. Спальня была прекрасна, словно бы из сказки. Потрясающее место. Тёплые руки легли на тонкую талию, привлекая изящное тело к крепкой груди. Да, поиски баланса увенчались успехом: он даже поразился, поняв, как на самом деле всё просто. Ведь им была ни кто иная, как сама Энджел. Будь на её месте любая другая, Параклет бы взял её ещё раньше в коридоре, думая в первую очередь именно о себе и своих потребностях. Но с ним была именно она, его любимая, его невеста. И ради неё стоило подождать. Они были не просто любовниками, урвавшими пару часов после долгой разлуки. Они любили друг друга, они были семьёй. И то, что происходило между ними, было не просто сексом, единением не только тел. А потому секундным порывам и животным инстинктам было здесь не место. Они будут любить друг друга. Как это было раньше — и одновременно так, как этого никогда ещё не было. И так будет не только сегодня. Всегда. — Нравится? Энджел открыла было рот, чтобы ответить, но слов подобрать так и не смогла. Впрочем, вряд ли они требовались: всё и так было ясно по её буквально источающему восторг взгляду. Да и вопрос, в общем-то, странный: такое чудо просто не могло не понравиться. Место, где сбываются все мечты, кусочек сказки. Их личной сказки. — Невероятно просто… Довольно улыбнувшись — и, что уж, мысленно выдохнув с облегчением, — мужчина аккуратно заправил за ухо прядь её волос. Он помнил о нелюбви Энджел к большим помещениям и старался учесть это при выборе квартиры, однако, беря во внимание всю их семью, то было почти что нереально. Однако их комнату он твёрдо вознамерился привести в полное соответствие с желаниями и мечтаниями возлюбленной: они обсуждали планы по поводу ремонта, когда готовились к покупке квартиры ещё в Берлине. И, судя по всему, осуществить задуманное у него отлично вышло. — Я решил, что спальня должна быть спальней. Гардеробная есть отдельно. — Прекрасное решенье. Повернувшись к нему, девушка мягко обвила его руками за шею. И в этот миг спальня, да и весь прочий дом словно бы растворились для неё, отошли на второй план. Уже не имело значения то, где они — даже абсолютно пустая комната Энджел бы устроила. Ведь главным было не «где», а «с кем». Исчез весь мир — перед собою она видела только Параклета. До этого не совершавший никаких явных действий для того, дабы продолжить то, что ими было начато на кухне — всё же надо было дать любимой шанс полностью рассмотреть их комнату, их супружескую спальню, — мужчина, мгновенно подхвативший её настрой, мягко улыбнулся, огладив пальцами её спину вдоль позвоночника. И не сдержал всё же глухого стона, почувствовав, как податливое стройное тело изгибается навстречу его ласкам, отвечая на каждое его движение. Ох, как же ему не хватало этого! Как не хватало ЕЁ. — Приятно, что тебе нравится. Кивнув, девушка вновь провела ладонью по его лицу. Мягко, безумно нежно, лаская каждый сантиметр кожи. Огладила скулы, двумя пальцами очертила контур подбородка, смыкая их в центре, коснулась подушечкой пальцев губ. А затем, подцепив прядь волос любимого, принялась будто бы в задумчивости накручивать её не свой палец, наблюдая при этом из-под пушистых ресниц, как в золотисто-жёлтых глазах искорки страсти превращаются в самое настоящее пламя. — Чудесно тут. Но то прекраснее всего, что ты со мною рядом. Перехватив руку возлюбленной, Параклет нежно поцеловал её в центр ладони, а следом слегка прихватил зубами кончики пальцев. Аромат ирисов и ванили, раскрывшийся наиболее полно от тепла её тела, дурманил ему голову; сердце колотилось в бешеном ритме. И не столько от того происходили эти невероятно приятные ощущения, что он хотел её. Нет, главным здесь было то, что она желала его. И для него то было самой желанной наградой. — Я счастлив быть рядом с тобой. Вздрогнув, девушка почти что инстинктивно прижалась к нему ближе, положив свободную ладонь на его грудь, туда, где так часто билось сердце. Признаться, она готовилась к тому, что после… вознесения и возвращения обратно на землю будет ощущать всё иначе, не так ярко, не так волнующе, как раньше: ведь говорилось, что ангелам это не дано. Однако все её страхи и тревоги оказались напрасны. Да, можно сказать, что всё было не так. Но более волнующе, более чудесно, более чувственно. Исчезла боль, бывшая ранее её постоянным спутником от нахождения демона как рядом с нею, так и в её теле, исчезли скованность и боязнь её самой со стороны Параклета. Теперь они могли наслаждаться друг другом, не отвлекаясь ни на что. Наконец-то на равных. — Сердце твоё так часто бьётся… — её шёпот растекался по комнате музыкой, что была прекраснее всех мелодий, слышанных мужчиной когда-либо. — И то волшебный звук. Медово-золотистые глаза мягко засияли, окутывая девушку нежнейшим теплом. Ох, Энджел, любимая, несравненная, желанная… Всегда ведь, с самого момента их первой встречи сердце его билось ради неё одной. И он мог с лёгкостью ответить ей её же словами. Ведь для всех влюблённых нет звука прекраснее, чем стук сердца любимого человека. — Оно радуется. — Могу я, думаю, так сделать, что ещё сильнее радость будет, чем сейчас. Ласковая и вместе с тем озорная улыбка сопроводила это слова девушки. А в следующий миг волшебный запах ирисов и ванили, усиленный теплом тела, стал ещё ближе. И мягкие губы прижались к его губам. Он отвечал медленно, оглаживая языком её язык и прикусывая губы, словно в желании насладиться необыкновенной и редкой сладостью, которая наконец-то стала ему доступна. И она уступила ему, принимая выбранный темп, так легко и естественно вливаясь в эту неспешную реку чувственности, точно сама была её истоком. Руки порхали по его плечам и груди, но не впивались в кожу и Энджел не нужно было контролировать себя каждый миг, дабы, пусть и ненароком, не причинить ему боли. Губы мягко отвечали на ласку, подчиняясь его, а порой и предугадывая следующее действие, слегка его опережая, что вызывало короткие смешки довольства у возлюбленного. Тогда, когда они только поняли, что испытывают друг к другу нечто большее, нечто лучшее, чем просто привязанность, был апофеоз их жизней как Раума и Фенекс. Сегодня же это было нечто даже более сильное, более чувственное… более чистое. Единение. Полная гармония. Крепкие пальцы, приложив неимоверные усилия, разжались на смятой под ними ткани блузы, чтобы переместится на пуговицы, расстёгивая их спешно и дёрганно, что с головою выдавало нетерпение мужчины. И вновь в тишине, нарушаемый лишь их сбивчивым дыханием да стуком сердец, зазвучал переливчатый смех. Спустив расстёгнутую рубашку с его плеч, Энджел запечатлела мимолётный поцелуй на его левом плече, после чего скользнула языком по горячей коже ключиц. Упоительное ощущение: всем телом чувствовать, как твой возлюбленный сгорает от желания. И тем прекраснее оно было, что сейчас они были одной температуры. — Сегодня ты нетерпелив, — лимонно-жёлтые глаза блеснули в полумраке комнаты точно одновременно зажёгшиеся две звезды на небосводе. — Нравится то мне. Всё ещё борясь с желанием как можно скорее покончить с этим, безусловно, возбуждающим, но таким медленным процессом раздевания и наконец-то увидеть свою Венеру во всей её красе, мужчина кивнул, позволив всё же слегка потянуть на себя белый шёлк. — Мне нравится твой вид. Особенно обнажённый. Кто посмеет меня в этом обвинить? — Тебя я понимаю, моя любовь. Огромное удовольствие и мне ведь доставляет без одежды созерцать тебя. Польщённо улыбнувшись, Энджел тряхнула головой, откидывая пламенно-алые волосы за спину, и чуть повела плечами, позволяя невесомому шёлку соскользнуть по плечам вниз, оставаясь в белоснежной пене кружев бюстгальтера. Воздух, всколыхнувшийся от движений, приятно охладил разгорячённую от страсти кожу. Но она сумела подавить в себе желание прижаться как можно плотнее к возлюбленному, дабы не терять ощущение тепла, и отошла на полшага, позволяя ему полностью увидеть полную картину того, как постепенно обнажается её тело. Изящный палец — тот самый, на котором было кольцо — скользнул в ложбинку меж грудей, а призывный огонь в глазах Параклет сейчас едва ли разглядел: именно в этот момент Энджел, зная о том, что возбуждает его более всего, медленно и томительно неспешно провела кончиком языка по своим губам. То самое движение, тот самый жест, что разжигал желание в его теле не хуже искры в жаркий летний день попавшей на сухую траву. Как-то рвано выдохнув, мужчина улыбнулся ей. Одновременно с тем сжимая левую ладонь в кулак, впиваясь ногтями в кожу. Вынужденные меры, конечно. Однако он понимал, что, если не сделает этого, вряд ли сможет себя контролировать. Впрочем, если Энджел продолжит в том же духе, ему не поможет и боль. — У тебя сегодня игривый настрой. — И тоже про тебя могу сказать я. Привстав на цыпочки, девушка прильнула к нему всем телом, довольно улыбнувшись в тот момент, когда даже через ткани юбки и брюк ощутила то, насколько возлюбленный уже возбуждён. И, не удержавшись, слегка прикусила зубами мочку его уха, потянув вниз, вновь обдавая кожу тёплым дыханием. Подобное — она знала наверняка — ему безумно нравилось. Баланс на грани удовольствия и боли, хождение по лезвию ножа. Но теперь без единой капли страха, что присутствовал ранее. И это заводило ещё больше. Запустив пятерню в пламенные волосы, Параклет мягко огладил и помассировал кожу головы, чуть оттянув её назад, открывая белую кожу шеи, в которую хотелось впиться зубами, наставить меток. Он и раньше мечтал о подобном, но позволить себе не мог из-за риска быть тут же уничтоженным. Однако природа этого желания, пожалуй, удивила бы даже Энджел. Не заклеймить её с целью показать, что она — его и только его, не причинить боль. И в мыслях не было ничего подобного, в этом Параклет мог поклясться своей жизнью. Просто… просто ему нравилось видеть на ней подобные свидетельства их страсти. И эти маленькие несовершенства делали Энджел для него… более настоящей, более реальной. Ведь даже через столько времени, спустя всё то, что они перенесли, он порою смотрел на неё — и не мог поверить, что она выбрала его. Что женщина, которую он боготворил, с ним рядом, что любит его так же, как он её. И Параклет знал: вряд ли бы кто-то стал его винить или насмехаться, узнай об этом. Нечасто ведь ангелы снисходят на землю. Подчиняясь, Энджел слегка выгнулась, ещё больше демонстрируя шею с бьющейся точно пташка в клетке жилкой и выставляя в наиболее выгодном свете пышную грудь. Её ладони вновь вернулись на его плечи, мягко надавливая, привлекая к себе как можно ближе. Длинные чёрные ресницы бросали тени на пылающие румянцем щёки, а прядь волос, упавшая на грудь, казалась сейчас алой розой, лежащей на снегу. Завораживающе — и совершенно. И, нагнувшись, мужчина скользнул языком по бьющейся вене, пробуя и осязая её страсть, прежде чем впиться зубами в белую кожу. В этот миг по её венам словно пустили электрический ток вместо крови, однако ощущения были отнюдь не неприятными. Застонав от удовольствия, она впилась пальцами в его плечи, пытаясь удержаться на ставших ватными ногах. Девушке казалось, что вся она сейчас превратилась в пломбир: белоснежный, тающий и желанный. Лакомый кусочек, предназначенный лишь для одного человека на всём свете. Отстранившись — хотя ему этого безумно не хотелось, — Параклет оценивающим взглядом окинул бельё, прикрывающее высокую грудь. — Даже жаль снимать такую красоту. Наивно похлопав ресницами в ответ, Энджел сделала шаг назад, заведя руки за спину. Однако в лимонно-жёлтых глазах, несмотря на простодушие, ясно слышимое в голосе, плясали озорные огоньки. — Могу я в таком случае сама раздеться. И вновь медово-золотистые глаза ярко блеснули. Ну нет! Сегодня он твёрдо решил насладиться каждым моментом в этой любовной игре. И своего упускать не намерен. — Ты хочешь его снять? Воспользовавшись этой заминкой для того, чтобы перевести хоть немного дыхание, девушка кивнула. — Хочу. — Хм… — дабы немного потянуть время, заставляя любимою замереть в ожидании, Параклет улыбнулся. — Тогда, позволь, я сам. Не сдерживая довольной улыбки — именно это и было для неё желаемым развитием событий, — Энджел легко кивнула и, перебросив длинные пламенно-алые локоны на плечо, повернулась к Параклету спиной, дабы ему было удобнее. Вздохнув, мужчина расстегнул крючки на белье. Да, он любил, когда во время интима его невеста оставалась в корсете или чулках. И это восхитительное зрелище могло затмить лишь одно. Обнажённая Энджел. — Никакой интриги и игры. Хотя, мне тоже не терпится. Проследив взглядом за тем, как падает на пол белоснежная кружевная пена, девушка, качнув головой, вновь повернулась к возлюбленному. Раздался тихий звук расстёгиваемой «молнии» и юбка последовала за бюстгальтером с бархатистым шорохом, обрисовав пленительный изгиб бёдер и оставив Энджел лишь в кружевных трусиках и чулках. Безупречная красота. Афродита в морской пене. — То полностью я разделяю, любовь моя. И вновь улыбка, сдобренная толикой лукавства, осветила его черты, сделав Параклета, кажется, даже более привлекательным, чем это вообще возможно. Улыбка предвкушения. Да, он хотел её, хотел почти что до боли. Но вместе с тем какая-то часть его души желала ещё немного оттянуть момент их единения. Он хотел увидеть Энджел под собой, сгорающую от страсти, хотел, чтобы она полностью отдалась своим чувствам и инстинктам. И мужчина знал, как этого достичь. — Но я был бы не против поиграть. Быть может, если бы он чуть повременил с этим предложением, если бы она уже перешла ту тонкую грань, когда в теле, кажется, не остаётся ничего, кроме желания, то всё продолжилось и нетерпение их было бы сполна удовлетворено. Но не сегодня. Не сейчас. Сегодня Энджел была в настроении уступить ему… или, вернее сказать, у неё ещё осталось на это немного силы воли. Однако уступка касалась лишь просьбы. Только её. Но не самой игры. — Хорошо. Поиграем мы, на то согласна я, — в полумраке глаза девушки таинственно блеснули. — Ты раздевайся и ложись. — Берёшь быка за рога? Щёлкнула пряжка ремня, перекрывая тихий шорох падающей ткани рубашки, сброшенной с плеч. Тяжёлая шерстяная ткань брюк, потеряв точку опоры, скользнула вниз. Едва сдержавшись от того, чтобы при виде его обнажённого тела не послать к Ваал все планы и игры и не отдаться на волю буквально захлестнувшей её страсти, Энджел утвердительно кивнула. А затем, чуть приподняв волосы, перетянула их освобождённой заранее прядью, завязывая в высокий хвост. И будто бы невзначай демонстрируя в наиболее выгодном свете округлые полушария груди с призывно манящими набухшими сосками. — И так можно тоже сказать. Не отказав себе в удовольствии всё же коснуться её, легонько описав пальцем ореолу соска, Параклет кивнул. Да, он, разумеется, знал, что Энджел захочет взять ведущую роль. Как и то, к чему это приведёт. К исполнению его фантазий. — Я всегда тебе покорен, серафим. И вновь, как и тогда, в тот вечер в соборе — в ИХ вечер! — Энджел чуть отвернулась, сглотнув неожиданно подступивший к горлу ком. Как и тогда, те же самые эмоции, и вызваны почти что тем же. Дежа вю, весьма, надо сказать, неприятное. Нет, она, разумеется, понимала, что цели оскорбить её или задеть у Параклета не было. Но всё же предпочла бы этого не слышать. — Прошу… — и голос её звучал тише, чем обычно, так похожий в хрупкости своей на первую наледь на луже. — Не называй меня ты так… хотя б сейчас. В душе обругав себя последними словами за тупость — ну когда угодно ведь мог это сказать, но не сейчас! — мужчина поспешил исправиться. — Как пожелает моя богиня. Постаравшись расслабиться — не стоило бы, наверное, и обращать внимания на эту досадную оговорку, — Энджел удовлетворённо кивнула. Конечно, это было даже слишком, но сейчас она была согласна на что угодно, кроме ангельских чинов. Лучше бы по имени, конечно, но не стоит более заострять на том внимания: пусть будет так. Лучше продолжить игру. Тем более, что Параклет, похоже, едва ли не больше жаждет этого, чем она. Изящно наклонившись, девушка подняла с пола оставленный там возлюбленным галстук. И, чуть намотав один его конец себе на запястье, присела на кровать. Параклет с нескрываемым любопытством наблюдал за действиями Энджи; его выражение лица в этот момент было подобно тому, что бывает у маленького мальчика, который разворачивает рождественский подарок. Сходство было бы стопроцентным, не будь влажных пятен на белье. Заведя руки ему за голову, девушка, наклонившись так, что её грудь слегка задевала его шею, аккуратно завязала галстук на затылке, лишая тем самым возлюбленного видеть, что происходит вокруг. И, убедившись, что импровизированная повязка зафиксирована надёжно, чуть прикрыла глаза, сосредотачиваясь, вспоминая одну из техник, которым в самые первые годы ещё обучали их в Эдеме. Пространственное хранилище — кажется, именно так она называлась. Хотя сидевшая рядом с нею во время уроков Малиниэль величала это не иначе как «расширитель для женской сумочки». Что ж, не такое уж и неверное название, особенно учитывая, сколько баек ходит про этот аксессуар. Нет, заклинанием как таковым это не было… в понимании ангелов, конечно. Они не произносили никакие магические формулы, не трогали лэй-линии. Просто представляли себе нужный предмет и, используя благодать, материализовывали его в своих руках силой мысли. Полезное умение, что ни говори. Разумеется, у способности были ограничения: так, невозможно было проявить ни живые предметы, ни сильные магические и небесные артефакты, да и от ранга ангела зависела сила этой способности. Однако материализовать самое необходимое, будь то маленький кинжал или забытая где-то флейта мог любой из них. И этого было достаточно. Но сейчас девушке было нужно не оружие, не украшение и не музыкальные инструменты. На миг её пальцы окутало невероятно приятное, ласковое тепло — а в следующий миг она вздрогнула, почувствовав, что держит в них уже холод. И удовлетворённо улыбнулась, увидев то, что было его источником. Маленький квадратный кусочек льда. Идеальная форма, совершенные грани — точно бриллиант. Энджел даже залюбовалась ненадолго. Но, не давая ни себе забыться, не заставляя любимого слишком уж долго томиться в ожидании, аккуратно взяла кубик губами. Пусть и материализованный, но это всё же был лёд. И имел свойства таять. А этого ей не нужно. Пока. Устроившись на его бёдрах так, чтобы при малейшем движении его пах вжимался в её промежность, Энджел вновь склонилась над мужчиной и аккуратно, не слишком быстро, но и в то же время особенно не медля, провела дорожку по его телу от мочки уха к ключице. Дорожку льдом. В первый момент Параклет изумленно вздохнул, а после весело рассмеялся. Игра на контрасте температур, значит. Один из излюбленных им вариантов прелюдии, почти что классика. А уж если после всего этого её прохладные губы касаются… так, надо сосредоточиться, пока мечтания не завели его слишком далеко. — Я сейчас безумно счастлив, что ты мне не в трусы его засунула. Слегка щёлкнув его по носу, Энджел вновь взяла лёд рукой. Но, прежде, чем что-то сказать, коротко хохотнула и снова наклонилась, повторяя дорожку, начертанную кубиком на шее возлюбленного теперь уже в обратном порядке и кончиком языка. И в самом конце пути игриво прикусила его ухо. Нет, конечно, против разговоров в постели она ничего не имела… ну, за некоторым исключением. По её мнению они придавали процессу особую чувственность. И замечание было, что говориться, не в бровь, а в глаз. Просто… просто не такой реакции она ожидала. Впрочем, времени у них было более чем достаточно. На всё. — Ммм… желаешь, чтобы рассмотрела я вариант такой для продолженья действий? Качнув головой, он мягко улыбнулся, поворачиваясь к ней. О, она прекрасно знает, что бы он желал в продолжении этой сладкой пытки. И явно собирается воплотить эти желания в реальность. — Оставим эту детскую шалость подросткам. — Тогда расслабься, милый мой. И ощущай. И вновь холодок, вызванный прикосновением ледяного кубика, принялся блуждать по его телу. Обрисовал ключицы, коснулся губ — так мимолётно, точно их крылом задела бабочка! — и вновь спустился вниз. Чуть задержался у сонной артерии, проложил влажную дорожку от плеча до локтя на правой руке. Вернулся к груди, не касаясь сосков, но мучительно-дразняще обводя кожу вокруг ореолы, прошёлся вниз по животу — и вновь вверх, повторяя невидимые узоры пути и прокладывая новые. Но самое главное, суть всего этого действа заключалась отнюдь не в том, чтобы уследить за движениями. Этого, признаться, не требовалось вообще. Главным были именно ощущения. Эмоции, чувства, захлёстывающие с головой. Игра на грани фола, вновь — но уже не просто телами, а практически стихиями. Касания льда, покалывающие кожу, возбуждающие все чувства — но при этом не неприятные, как это было обычно, если взять в руки снег. Острые, будоражащие — да, но никакой боли от холода, что властвовал над обнажённым телом, не было и в помине. Ибо там, где раскалённой, кажется, до предела кожи касался лёд, она почти тут же согревалась влажным и тёплым дыханием его любимой, а стоило ему только чуть выгнуться или ещё как-то пошевелиться, то тело его тут же принималось сладко ныть, практически каждой клеточкой ощущая жар её естества. Огонь и холод, сплетающиеся в страсти, чередующиеся меж собой и сливающиеся воедино. В огонь, что подобен воде и рождён льдом. Невероятно острые ощущения. И столь же восхитительные. И, доведённый ими почти что до беспамятства, выгибаясь всем телом в ответ на малейшее её движение, прижимаясь пахом к её влажному лону, Параклет хриплым, как если бы его терзала нестерпимая боль, шёпотом прорычал: — К чёрту игры. Трахни уже меня. С тихим щелчком пальцев то, что осталось от ледяного кубика, исчезло из нежных рук. Однако выполнять его просьбу… нет, скорее, мольбу, девушка не спешила, даже несмотря на то, что Параклет, казалось, был почти на пределе. Сколько ведь раз они изучали друг друга таким образом, точно проверяя на прочность, сколько раз оттягивали момент единения до самого конца, растягивая время так, что все их чувства были подобны затянутым до предела струнам, то и дело норовившим оборваться. И как же был тогда сладок тот миг, когда он брал её, когда они купались в волнах удовольствия, что доставляли друг другу. В этот миг точно бы открывалось второе дыхание, и как любовники они уже становились поистине неутомимы. Да, ожидание удовольствия сейчас, быть может, слишком тесно граничило с болью. Но как она, так и, он знали, что всё, что будет потом, с лихвой стоит того, чтобы пару секунд потерпеть. Тонкие пальцы невесомо, но вместе с тем весьма настойчиво коснулись его рук, обвиваясь вокруг запястий. И, переместив их со своей талии себе же на грудь, позволяя ему наконец-то вновь ощутить их сладкую тяжесть, ласкать безупречные округлости, Энджел вновь склонилась над ним, стаскивая зубами повязку с глаз. И на мгновение так и замерла, купаясь в этих бездонных океанах, в которых расплавленное золото смешивалось со страстью. Кажется, никогда он не смотрел на неё с таким желанием, так жадно, так возбуждённо. И одновременно с этим нашлось там место и нежности, и любви. Потрясающий коктейль чувств. Изумительный мужчина, дарящий ей их. Ослепительный и ослеплённый. — Как… — голос её сейчас был таким же хриплым от желания, как и его. — Как хочешь ты… этого?.. Хмыкнув, мужчина резко перекатился на бок и, опрокинув Энджел на кровать, перевернул её на живот, придавливая запястья к постели. С губ его сорвался тихий торжествующий стон, а влажный язык скользнул по ключицам девушки, слизывая пот. Да, он своё испытание выдержал и первым не сдался, несмотря на то, что был от того буквально в шаге. Теперь посмотрим, как это вытерпит его любимая. — Так, чтобы ты меня не могла коснутся. На пару мгновений дыхание её сбилось, однако это было вызвано скорее резкой сменой положения тела в пространстве, чем неожиданностью действий возлюбленного. И уж тем более ей не было неприятно или больно: о нет, совсем наоборот. Энджел это льстило. Ей безумно нравилось, когда Параклет брал контроль над происходящим в свои руки, особенно если при этом он был распалён до предела. А сейчас так и было, девушка была абсолютно уверена в этом. Подтверждений не требовалось: для того, чтобы сказать, что возлюбленный сейчас находится почти что на пике, ей даже не нужно было смотреть на него, ему в глаза. Его выдавало тело, да что там, даже сбившееся ещё сильнее дыхание. Жар её тела, чуть разведённые в стороны ноги, обнажённая грудь, часто вздымающаяся в такт её вздохам, аромат ванили и ирисов, влага, пропитавшая белоснежное кружевное бельё — всё это сводило его с ума. Он отчаянно желал её. И она полностью понимала и разделяла чувства мужчины. Ибо все те же эмоции, та же страсть бушевала и в её крови. Но уже по отношению к нему. — Ммм… — голос, приправленный чувственной хрипотцой, выдавал её возбуждение не хуже, чем истекающая влагой промежность. — Ты сексуален так… когда берёшь… в свои руки процесс… Явно пожалев кружевное безобразие, Параклет спешно стянул её бельё, после полностью освободив от одежды себя. Налитой член коснулся её ягодиц, скользнул по ложбинке между ними и вновь повторил несколько раз, имитируя половой акт. Теперь настал его черёд дразниться. И удовольствие от этого было ничуть не меньшим, чем то, которое получил он, когда процессом заправляла его любимая. Искушение, охватившее её в этот момент, было таким соблазнительным, таким ярким, что в мгновении ока захватило девушку без остатка, словно бы волна, набегающая на пляж, сметая все барьеры на своём пути, все тревоги и так не нужные сейчас волнения. Разумеется, Энджел понимала, что освобождение временное, что они обязательно вернутся… но не сейчас. Не в этот день и не в эту ночь. А большего ей пока и не нужно было. Сейчас здесь только он и она. Вот об этом и стоит думать. О Параклете, его пленительно прекрасном теле, горячих губах, глазах, подобных расплавленному золоту — и о наслаждении, которое она получает в его объятиях. Остальное не нужно. Остальное не важно. Игра продолжалась, только теперь уже вёл в ней он. И Энджел помнила его слова, правило, что мужчина установил сейчас. Всего одно, но весьма и весьма непростое. Впрочем, всё зависит от того, какой контекст он вкладывал в эти слова. И от её мастерства в любви. «Так, чтобы ты не могла меня коснуться.» Да, это было сложно. Но не невозможно. А, кроме того, себя касаться ей ведь не запретили. Обольстительно выгнувшись, дабы он смог видеть во всей красе её прелести, Энджел деланно утомлённо откинулась на подушки. Пламенно-алые волосы разметались по белоснежному атласу, кончик языка облизнул карминово-алые губы, а из-под полуопущенных ресниц на Параклета смотрели лимонно-жёлтые глаза, полные искушения, желания и восхищения. И именно он сейчас был причиной, объектом всех этих чувств. Эта прекрасная дева, что сейчас лежала перед ним, поигрывая тонкими пальцами со своими набухшими сосками, тихо постанывая при этом, она желала его. Она любила его. И более он не мог ни о чём думать. Сменив угол, мужчина потёрся о её промежность, внимательно наблюдая за встречными сигналами, которыми щедро его одаряла Энджел, прежде чем мучительно медленно войти в неё. Девушка прикрыла глаза, ещё шире раздвигая ноги и приподнимая поясницу, дабы принять его в себя полностью. Но вместо ощущения единения, невероятного блаженства, как это бывало в такие моменты, вдруг ощутила… нет, болью это было бы неправильно назвать. Некий дискомфорт, так вернее. Словно бы она была недостаточно возбуждена и её любовник никак не мог войти глубже. Странно: Энджел голову могла дать на отсечение, что смазки более чем достаточно. Да у неё словно бы водопад был между ног. И Параклет был с нею нежен. Но почему же тогда?.. Однако она слишком сильно его хотела, дабы остановиться. И тело словно бы инстинктивно подалось вперёд, стремясь вернуть те ощущения, что были ранее, усилить тягостное томление, что собиралось внизу живота. Вновь раствориться в океане блаженства. А неудобство… их давно не было друг у друга. Причина в этом, наверняка. Просто стоит потерпеть. В конце концов, не так уж это и критично. Она ведь желает его, как и он… Но в следующую секунду Энджел, двинувшая бёдрами навстречу любимому, резко поморщилась и прикусила губу, дабы сдержать тихий крик, рвущийся с её губ. И то не было выражением наслаждения, отнюдь. Сейчас ей стало больно. — Энджел… у тебя кровь. Слишком поздно он позволил разуму отключиться, полностью отдаваясь желанию близости. Слишком поздно понял, что всё идёт не так, как должно было быть… в обоих смыслах сей фразы. Не смог остановиться, сдержать и себя, и её. И то, что он и понятия не имел о том, что за сюрприз его ожидает, Параклета в собственных глазах ничуть не оправдывало. Какая разница, знал или нет? Он причинил ей боль, хотя поклялся того не делать. И искать то, что могло бы его извинить, было ни к чему. Он ведь наблюдал за реакцией на лице возлюбленной, должен был остановиться. Всё должно было произойти иначе… должно было. Но ведь они действительно ни малейшего понятия об этом не имели! — Что?! Изумление, пришедшее после этих слов любимого, мигом заслонило собой все прочие чувства, включая даже и слегка саднящее пощипывание в промежности. Чуть отодвинувшись, девушка приподнялась на локтях, с выражением крайнего недоумения глядя на несколько рубиновых капель на белоснежной простыне, да тонкую струйку, стекающую по бедру. Может, менструация?.. Нет, бред. До сих пор они шли как по часам и до срока ещё неделя. К тому же, даже если бы это и было так, боли при проникновении она бы не испытала даже при спонтанном и быстром сексе, а уж учитывая то, что Параклет был безумно нежен, подобное становилось вообще невозможным. И по той же причине исключались механические повреждения, разрывы или травмы. Но что же тогда? Нет, Энджел знала, в каком ещё случае при сексе может пойти кровь. Но это уж точно был не их вариант. Нет, невозможно, первый раз был уже больше десяти лет назад. Она не была девственницей, это ясно как белый день. Однако… всё свидетельствовало именно об этом. Резкая боль, прошедшая так же быстро, как и появилась, неудобство при первом проникновении, дискомфорт и саднящие ощущения внизу живота, кровь наконец. Полный комплект, как по учебнику анатомии, сказали бы некоторые. За исключением одного. Это просто невозможно. Хотя… На мгновение Энджел нахмурилась, вспоминая свою первую с Михаилом беседу после вознесения. Она ведь спрашивала у него, изменится ли её тело после того, как она вновь вернётся на землю, будут ли какие-то значимые и видимые отличия. Что он там ответил?.. — Сотрутся шрамы все и исцелятся хвори, — словно бы ребёнок, повторяющий за кем-то слова, медленно произнесла девушка. — Ни порезов, ни повреждений других не останется и следа. Чиста и невинна… Нервно хохотнув, Параклет аккуратно поправил упавшую ей на плечо прядь волос. Он… он был растерян, если выражаться литературным языком, конечно. И положительно не знал ни что ему дальше сказать, ни что сделать. Следствие шока, конечно. Пройдёт через пару мгновений. Если бы ещё и со стыдом и чувством вины было бы так легко справиться. — Интересно, а так постоянно будет после визитов домой? Коротко рассмеявшись в ответ Параклету, девушка нервно запустила руку в волосы, чуть дёрнув их за концы, дабы хоть немного прийти себя от потрясения. Да, она слышала эту фразу тогда, но буквально её не восприняла, посчитав, что старший братец так витиевато выразился про её освобождение от Фенекс. А всё ведь оказалось куда как проще. Да, что уж тут, сюрприз удался в полной мере. А ей урок на будущее: всегда всё уточнять. Даже если кажется, что никакого двойного дна и быть не может. Перестраховаться лучше, чем… чем вот так испортить момент. — Повезёт нам, если так всё будет, как говоришь ты, — глубоко вдохнув, Энджел в волнении прикусила нижнюю губу. — А вдруг то повторяться станет… каждый раз? Он постарался отвернуться, скрыть от неё хотя бы в этот миг своё лицо, не выдать обуревающих чувств. И у него это могло бы получиться… почти получилось. Если бы перед ним сейчас был кто угодно, кроме Энджел. Она слишком хорошо его знала. — Каждый раз как пытка. Наконец-то повернувшись к нему, Энджел пару секунд недоумённо похлопала ресницами, а затем, робко даже как-то протянув руку, коснулась щеки мужчины. Ей показалось или в его голосе действительно прозвучали сейчас виноватые нотки? Неужели он считает, что причина её боли именно в нём? — Ну… не так всё плохо, как на взгляд первый мне казалось, — немного нервная, но всё же улыбка осветила её лицо. — Роль просто неожиданности фактор здесь сыграл. — Да, наверное. На сегодня лучше остановится, — мужчина изо всех сил старался, чтобы голос его звучал как обычно. — Тебе надо в тёплую ванную. И обезболивающее. Да, конечно, такой вариант развития событий был бы идеальным. Наверняка так и было у большинства любящих друг друга пар в их первую ночь. Но ведь… но вся проблема-то сейчас и была в том, что у них с Параклетом это был отнюдь не первый раз. А тело, как известно, не обманешь. На мгновение Энджел застыла, прислушиваясь к собственным ощущениям. А затем, едва слышно вздохнув, приблизилась к возлюбленному вновь, обнимая изящными руками за шею. И робко, точно не будучи до конца уверенной в том, имеет ли на такие действия право, коснулась губами уголка его губ. — Думаю, что случай всё ж это не мой. Прекрасно я регенерирую, кому об этом знать, как не тебе. И вновь роль сыграли секунды. Те, которые Параклет потратил на то, чтобы повернуться и взглянуть в глаза девушки. Он не задавал вопросов: то, что он причинил ей боль, было ясно и без них. Как, собственно, и то, что она не лгала или пыталась утешить, жертвуя своим здоровьем, когда произносила эти слова. Абсолютно искренне. Воспринимая случившееся так, как должно, без слёз, скандалов и истерик. И он опять устыдился, теперь уже своей реакции. Да, сейчас Энджел повела себя куда более мудро, чем он сам. И сумела вернуть ему утраченное было спокойствие. Всего лишь просто будучи самой собой. Нет, положительно, эта девушка никогда не перестанет его поражать. — Ты уверена? О, в его тоне она расслышала множество вопросов, кроме этого. Как и практически то же самое прочла во взгляде, в несмелом движении рук, которые легли ей на талию. И, бесконечно тронутая этими, пусть и невысказанными, но более явными, более прочувствованными ею волнением и заботой, звучащими в голосе Параклета, нежно улыбнулась в ответ, ласкающе оглаживая его плечи. Он не причинит ей боли. Никогда. В этом Энджел была уверена более даже, чем в том, что земля круглая. Он любит её и скорее сам перестанет существовать, чем хоть как-то навредит ей. И, если бы они знали, как обстоят дела на самом деле, сейчас всё было бы иначе. Ведь не Параклет был виноват в испытанных ею неудобствах. И не она сама. Они просто не были готовы к такому. Однако всё это уже прошло. Мимолётно, незначительно. Допустимый дискомфорт, который уже исчез. А раз так, стоит ли отказываться от продолжения? От желанного продолжения. Она ведь хотела этого не потому, что пыталась таким образом как-то сгладить неловкость ситуации, или же потому, что продолжение было необходимо её любовнику физически. Нет, отнюдь. Если бы ей было действительно больно, она бы остановилась. И он бы понял, даже не задавая никаких вопросов. Однако сейчас не было не то, что боли, но хоть каких бы то ни было неприятных ощущений. Лишь вновь словно бы цветок распускающееся внизу живота приятное томление, вызванное близостью любимого, ощущением его тела, руками, ласкающими её спину. Вновь лишь их единение. Энджел хотела Параклета. А он — её. Так почему бы не стереть воспоминания об этом досадном происшествии, заменив их более приятными и долгожданными? Тем более, что они оба ничего против этого не имеют. — Да. Уверена я. Тонкие пальцы слегка коснулись его затылка прежде чем погрузиться в пряди мягких алых волос. И, притянув его голову к себе, Энджел припала губами к губам любимого. Сначала осторожно и мягко, точно бы пробуя на вкус какое-то диковинное лакомство. Но с каждой секундой в поцелуе прослеживалось всё больше и больше страсти. Усмехнувшись, мужчина позволил себе пару мгновений наслаждаться этим чистым огнём, вновь разгорающимся из тлеющих углей, а затем перехватил её запястья, вновь прижимая их к постели. — Тогда ты забыла моё правило. Коротко хохотнув, девушка одарила его деланно-недовольным взглядом, чуть сдвигаясь в сторону и вновь устраиваясь на подушках. Однако улыбка, игравшая на влажных карминово-алых губах, была лишена даже намёка на какой бы то ни было протест с её стороны. Лишь игривость и страсть были в ней. То, что сейчас, казалось, стало сутью и самой Энджел. — Должно мне что-то быть за правил нарушенье? Удивительно легко было войти в прежнюю колею, вновь вернуть ту страсть, захлёстывающую его пару минут назад. Хотя, почему удивительно? Причина этого ведь сейчас была рядом с ним. А возможно ли думать о чём-то вообще, когда перед тобою девушка, пылающая от страсти к тебе? Девушка, которую желаешь и ты сам. Любишь. Боготворишь. И Параклет, тихо рассмеявшись, полностью сосредоточился на возлюбленной. Сегодня их первый вечер вместе после долгой разлуки. Она любит его, а он — её. И каким-то страхам и глупым сомнениям здесь не место. Энджел не заслуживает того, чтобы они омрачали такой день. И их жизнь вместе. — Отшлёпаю, — накрыв ладонью её грудь, он чуть сжал двумя пальцами сосок, а затем опёрся на локти, вновь устраиваясь меж её разведённых в стороны ног. — В следующий раз. Да, она его не касалась. Руками. Сейчас ей этого и не было нужно. Пылкий взгляд лимонно-жёлтых глаз, неторопливо скользя по каждой клеточке обнажённого тела мужчины, справлялся с этим даже лучше, чем руки. Но вот их взгляды встретились вновь и на мгновение Энджел замерла, потрясённая открывшимся ей и своей же на то реакцией. Напряжённое крепкое тело, нависающее над ней, рассыпавшиеся в беспорядке по плечам и спине алые волосы, выступающие на лбу капельки пота, почти что суровые от обилия чувств черты лица и плавящиеся от желания медово-золотистые глаза. В этом своём состоянии практически неконтролируемого возбуждения, Параклет был удивительно нежен и прекрасен, точно совершенное творение самого талантливого скульптора. Воплощение красоты и мужской силы. И она готова была полностью отдаться ему. — Ммм… И почему ж то будет только в следующий раз? — лукаво промурлыкала девушка, чуть повернувшись так, чтобы продемонстрировать ему соблазнительный изгиб бедра. Прежде, чем ответить, он мягко накрыл её губы своими, в этот же момент вновь медленно погружаясь в её лоно. И, лишь окончательно убедившись в том, что ни боли, ни страха сейчас нет и в помине, улыбнулся. А затем слегка качнул головой, предупреждая её движение бёдрами ему навстречу. Да, Параклет прекрасно понимал нетерпение Энджел. И разделял его. Но в делах интимных спешка ни к чему. А уж в первый раз в особенности. У них будет ещё время друг на друга. Много-много времени. А сейчас спешить не нужно. Да и правила в этот раз устанавливает он. — Сегодня у тебя дебют. Быть может, для приличия она бы ещё немного повозражала… если бы хотела. В конце концов, назвать её неопытной девой было можно с очень-очень и очень большой натяжкой. Но сейчас, тронутая бесконечной нежностью и заботой, звучащей в каждой ноте его голоса, околдованная теплотою взгляда, Энджел лишь мягко кивнула, точно бы позволяя ему этим продолжить начатое. И поймала себя на мысли о том, что, как и она, в какой-то степени прав и Параклет. Ведь именно так всё и должно было быть, если бы им изначально позволили быть вместе. Именно так было правильно, так суждено. И в этот момент девушка мысленно горячо возблагодарила Отца за данный им второй шанс. Дав ей время привыкнуть, а себе — перестраховаться, Параклет плавно принялся двигаться в ней. И тихо застонал от удовольствия, когда почувствовал, как нежная плоть её лона начала сокращаться в такт его движениям, подаваясь и принимая его полностью. Желая принять. Энджел всё так же не касалась его, лишь постанывала, выражая тем самым своё удовольствие, да выгибалась под ним, стараясь получить как можно большее от этого сладострастного действа, не пропустить ни единого мига. И, Боже, как же завораживающе прекрасна она была! Пламень волос, разметавшийся по подушкам, пылающие жаром щёки, белоснежный жемчуг кожи, огонь лимонно-жёлтых глаз — и столь же восхитительная душа, как и тело. Он даже замер на мгновение в изумлении: ему ведь казалось, что невозможно любить сильнее, чем он уже любит её. Что ж, ему пора привыкнуть, что рядом с этой чаровницей нет ничего невозможного. — Я тебя люблю. На языке вертелось множество вариантов ответной фразы: от лаконичных и, быть может, даже суховатых, до настолько нежных и длинных, что они казались высокопарными даже ей самой. Однако ни та, ни другая крайность сейчас были не нужны и неуместны. И потому Энджел ограничилась тёплой улыбкой, идущей от самого её сердца, да теми словами, что подсказала ей в этот момент душа. — И я люблю тебя, Параклет. Ты — жизнь моя.