Fate: Growing Strong.

Небрежно вытянув вперед руку, Кассандра, словно бы любуясь маникюром, неспешно протянула: — Если сейчас же никто не успокоится, я приведу в действие пентаграмму и вы превратитесь в корм для моих Цепей. Но в общем гвалте уже не было слышно отдельных слов. Каждый, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг, кричал о своей исключительной правоте, данной им от рождения. Ровно до того момента, как Уильям, привратник Ассоциации, не поднялся на ноги, словно бы прислушиваясь к чему-то. И гомон моментально стих: многие даже оборвали себя на полуслове, застыв в напряжённом ожидании хоть какой-то фразы мужчины. Ибо знали: просто так отрываться от созерцания любимой, пожалуй, своей вещи после женщин — хаоса, он бы не стал. — Кто-то всеми силами стремится прорваться в нашу цитадель. Жанна, стоявшая ближе всех к окну, рванулась вперёд и, прислонив ладони к стеклу, попыталась было разглядеть гостей. Хотя бы ради того, чтобы понять, друзья перед ними или… или всё же надежды больше нет и они окружены со всех сторон. Но увы. Всё, что видели перед собою фиалковые глаза Орлеанской Девы: белое марево, окутавшее Башню Астрономии туманным облаком, таким плотным, что, казалось, его можно было разрезать ножом. В помещении мигом потемнело: сквозь дымку не пробивался ни один солнечный луч. И это лишний раз доказывало и так, впрочем, понятную всем вещь. Туман был неестественной, магической природы. Кто бы ни пожаловал сейчас в Часовую Башню, обнаруженными раньше времени они явно не хотели быть. — Jeanne, nein! Hal, nimm es, warte! * Сигурд, которому Офелия поведала ровно то же, что и Георгию, выкрикнул своё предупреждение считай что инстинктивно: гомон после слов Уильяма усилился едва ли не втрое, так что надеяться на то, что Рулер… или Сейбер — неважно! — его услышит, было бы крайней глупостью. И, понимая, что так он её не остановит, скандинав рванул вперёд. У него был шанс, он всё ещё мог перехватить девушку. Один-единственный шанс. Но защита требовалась не только Жанне, но и Офелии. В первую очередь он должен был думать о ней. И это послужило одной из причин, почему Мечник так и замер на полпути, позволяя золотоволосой красавице всё же встать у окна. Одной из причин, да, но не главной. Александр — тот самый змей, созданье преисподней! — сделал всего один шаг, одно гибкое, тягучее движение, вставая на пути у Сигурда, как раз между Жанной и Офелией. Нет, он не применял ни Мистические Глаза, ни превращался в василиска… пока ещё. Однако Сейбер остановился, точно застыв, лишь бессильно стискивая зубы и пытаясь усмирить клокочущую в душе ярость, грозившую вырваться наружу, разорвав мужчину на части всякий раз, стоило тому встретиться взглядом с яблочно-зелёными глазами мага, в которых царила уже нескрываемая насмешка. О, его расчёт был прост и, Хэла приди за ним, точен! Одно неверное движение Сигурда, хоть малейший его жест в сторону Жанны — и тварь явит себя, напав на Офелию. А закрыть разом двоих скандинавский герой, увы, не сможет. — Кто это, Уильям?! Кто они? Катарина, вмиг забыв о выбранной ею жертве — они с Ренатом ещё даже до начала совета распределили врагов между собой, — повернулась к привратнику. И, как только женщина отвлеклась, чары её пали. В другое время Уайт, несомненно, задумалась бы о том, почему это произошло так быстро: обычно даже если она не то, что не смотрела на тех, кого вовлекала в иллюзии, но даже уходила из зоны их видимости, проходило две-три минуты прежде чем магия рассеивалась. Однако сейчас было не до того. Кто бы ни был там, снаружи, но, кроме Иггдмилленния и магов Севера, лорды Ассоциации сегодня никого не ждали. А незваные гости в их времена могли дорогого стоить. Сильфия, к которой зрение вернулось так же резко, как и пару минут назад исчезло, испуганно выдохнула, хватаясь руками за трибуну. Глаза нещадно слезились, так что девушке потребовалось несколько мгновений, дабы проморгаться и хоть как-то сориентироваться, понять, что происходит вокруг. Но увы, помогло это мало: гул от одновременных криков всех собравшихся стоял такой, что угрожающе дребезжали стёкла и едва не лопались барабанные перепонки. Кажется, её мать была рядом; по крайней мере Сильфия надеялась, что те серебристые сполохи, что она то и дело видит в массе мельтешащих перед нею разноцветных пятен — это её волосы. Голова нещадно кружилась, хотелось просто присесть на пол и, обняв колени руками, закрыть глаза, ожидая, когда всё это закончится. Однако девушка упрямо кусала губы, сама себя таща из топкого болота усталости и грёз в безрадостную реальность. Слепота, слепота… что там говорила Офелия? Среди Лордов Ассоциации есть маг иллюзий. Плохо, конечно: сейчас для неё самой, ещё не до конца оправившейся от почти завершённого превращения в Сосуд Грааля, именно ментальные заклинания представляли особенную опасность. Но ничего. И иллюзиям можно противостоять. Ведь некоторые ощущения обмануть невозможно… Например, собственную жажду. Боги, сейчас ей просто безумно хотелось пить… Уильям, считывающий информацию с прорванных щитов, что окружали защищаемую им Часовую Башню, тревожно качал головой. Ситуация, откровенно говоря, складывалась преотвратнейшая. Но, быть может, не такая уж и безнадёжная, как кажется на первый взгляд. — Полсотни. Церковники. Есть иммунные к магии. Напрягшись, Кассандра бросила раздражённый взгляд на Дельфиниум. Конечно, Ассоциация могла сообщить Церкви о прибытии столь важных персон. А уж церковники наверняка нашли что-то интересное в развалинах своих блистательных соборов. Нимфея и её длинный язычок, быть может, и ни при чём. Но уж слишком много совпадений. Однако в ответ рыжеволосой колдунье не последовало даже кивка головы; впрочем, особо это ей, занятой уже совершенно другими мыслями, и не нужно было. Дельфиниум же выстраивала в мыслях совершенно иную логическую цепочку, выцепляя, как делала и прежде, не саму суть, а детали. И, горестно вздохнув, положила ладонь — невероятно холодную, хоть и не принимала она сейчас органическую форму — на плечо заслонявшего её собой супруга. Ну конечно. Они просто не могли упустить такой удобный повод. — Нас поймали в ловушку, Филипп, — голос блондинки, едва слышный в окружающей какофонии из криков, топота и других звуков, для него был, тем не менее, невероятно хорошо различим, как если бы кроме них в зале никого и не было. — Если верить словам этого Уильяма… церковников слишком много для обычной проверки. И иммунные. Их берут лишь по особым случаям. Уточнять, что же представляют собой эти самые «особые случаи», Дельфиниум не стала. Но остальным всё было ясно и без этого. Даже если были бы использованы так любимые «Церковью» агрессивные переговоры, то обошлись бы просто храмовниками и экзекуторами. Но кайсы, те, кто обладали абсолютным иммунитетом к любым магическим воздействиям… Да, слова были не нужны. Никому из них. Те, кто в скором времени окажется в зале, пришли сюда не выяснять. Уничтожать. Кассандра, в голове прикидывающая стратегию предстоящего сражения, металась от одной позиции к другой. Так, что имеется в арсенале, кроме Слуг? Руны, огонь, дух… у них всё же есть варианты действий. Может, и прорвутся… может быть. — Никто не помешает вам, стихийникам, воздействовать на пространство. Они обычные люди, как и все. Им может быть холодно и жарко. — Плевать, кто они такие. И мне, и Арс-Нове. Роман, сжавший кулаки так, что на пол с них то и дело падали густые капли крови, разбиваясь при столкновении с поверхностью рубиновой пылью, встал рядом с той, кого пока ещё, хвала небесам, мог назвать своею сестрой. И, чуть повернувшись, подмигнул Кассандре. Конечно, он не специально так ранил себя, но был абсолютно спокоен на этот счёт. Боль от пропоровших тело ногтей ему помогала здраво мыслить, а кровь — кровь самого Короля Магии! — даром пролитой уж точно не останется. И, быть может, поможет уйти его друзьям. А ради такого он был готов отдать её всю, до последней капли. Однако Алишер, тихо что-то нашёптывающий, казалось, самому воздуху, тактику своего знакомого явно не поддерживал. Однако горячо спорить, настаивая на верности своей точки зрения, не стал: сейчас это было бы не только бесполезно, но и глупо. Всё, что сделал Имитатор: чуть развернулся в сторону Романа да чуть заметно шевельнул кистью, словно бы направляя к тому что-то невидимое. И улыбнулся. Мягко, по-отечески, успокаивающе. Да, он знал, какая судьба ожидает молодого врача. И даже одобрял его выбор. Действительно, порой смерть бывает лучше жизни в качестве чьей-то марионетки. Однако, если уж Роман собирался уйти, то час для этого был явно неподходящий. Пасть в бою со слугами пусть даже и такой могущественной организации, как Святая Церковь, для Короля Магии будет постыдно. Есть более достойные враги. И, что даже важнее, незаконченные дела. Ведь у Романа ещё есть время. — Не стоит силы на шакалов тратить, друг мой, — несмотря на достаточно неофициальное и тёплое обращение, в тоне Лорда Востока была явно слышна учтивость, с которой прилежный ученик разговаривает со своим наставником. — Того они достойны никогда не будут. Подумай лучше о себе и о семье своей. Ведь до поры той, пока храмовники здесь с нами будут, они уж точно в безопасности останутся. И стоит то обдумать нам, как из игры их вывести с потерями наименьшими для нас. А невозможно будет то, коль в таком месте Соломон всю мощь свою явит. Дельфиниум, собирающаяся сказать брату то же самое, пусть и не так гладко, с облегчением выдохнула, увидев промелькнувшую в изумрудно-зелёных глазах Романа задумчивость. Хорошо, очень хорошо. Действительно, вновь явить Короля Магии, а, тем более, использовать хотя бы один из его Фантазмов, сейчас было бы смертью не только для отряда Святой Церкви. Допустить такого нельзя, однозначно. Кассандра права: несмотря на некоторые преимущества магически иммунных, они всё ещё могут дать им достойный ответ. И у них есть Слуги. Да и лордам Ассоциации, как бы ни хотели они иного, придётся всё же выступить на их стороне. Каратели пришли за жизнями магов. И разбираться, кто прав, кто виноват и кто к какому ковену принадлежит, в их планы уж точно не входит. — Филипп, — ободряюще улыбнувшись сумевшей во всей этой суматохе подобраться поближе к Георгию Сильфии, молодая женщина вновь сосредоточила своё внимание на супруге. — Можешь сплавить пол в тот момент, когда они ворвутся? Алишер поднимет нас в воздух, а экзекуторов это задержит. Глубоко вздохнув, стараясь таким образом обрести хоть какую-то так важную сейчас концентрацию, Парацельс кивнул. — Да, это представляется мне возможным… — Быть может, лучше для всех нас будет, если они зайдут сюда и получат ваши тела? Уильям, на губах которого расползалась триумфальная улыбка, ещё не успел умолкнуть, как под потолком пошли трещины, расходящиеся от стены. О да, это поистине великий миг. Эти лорды — отступники и предатели! — наверняка не считали их хоть сколько-нибудь значимыми врагами. Что ж, сейчас их самоуверенность рухнет. Ведь в этом сражении играть ведущую роль будут отнюдь не они. Охотники идут сюда, подчиняясь его зову. А эти отбросы станут дичью. — Вы так любите битвы. Так знайте, что ваши последние минуты до ада вашим спутником будет Упуаут. Но перед этим вы глотнёте страха, что подарит вам Барбатос. От стены над кафедрой отделилось огромное существо, покрытое слипшимися лохматыми волосами. И было неясно, то ли длинные пряди на его голове попросту были свалявшимися от кожного сала, то ли это были рога. Рёбра твари выступали над кожей, оскаленная пасть была полна острых жёлтых зубов, а передние лапы, на которые псу не надо было опираться, были оснащены длинными и острыми когтями. Мерзкий и жуткий. Не встречайся они с противниками ещё более ужасающими, деморализованы были бы одним его видом. Но, благо, пока им, можно сказать, повезло. Омерзение присутствовало, да. Как и страх. Но не было оцепенения. Какой бы ни была страшной эта тварь, сражаться с нею было можно. И победить. Второе же явившееся создание, возникшее над входной дверью, на фоне первого выглядело просто душкой. Всего-то огромная летучая мышь с размахом крыльев метра в четыре. Было бы даже мило, не исходи от неё острая аура страха. Кассандра растерянно переводила взгляд с одного создания на другое. Знакомые названия, да. Но призвать на помощь существ такого уровня… нет, невозможно. Соломон бы сумел, да. Но Уильям ведь не Король Магии. — Ты не можешь подчинить себе ни богов, ни демонов, — на губах рыжеволосой красавицы всё же расцвела усмешка. — Это всего лишь боевые фамильяры. И Барбатос никогда не отвечал за страх. Ну, если не считать вселенную Бэтмена. Под смешок Кухулина, вызванный таким неуместным, но в то же время даже каким-то милым уточнением Кассандры, горячо любившей вселенную DC, Сильфия дёрнула плечами, доставая из потайного кармашка в платье пару изумрудов. Самые сильные камни, её козырная карта. Да, умения Уильяма, который, надо признать, достоин был звания гения в области призывов, застигли их врасплох. И, мягко говоря, неприятным было то, что лорды… члены — титулов никто из них не заслужил — Ассоциации всё же оказались настолько тупы, что даже в таких условиях решились выступить против них. Карательный отряд — права была мама! — пришёл за магами. И им глубоко плевать, кто из их целей принадлежит к Ассоциации, а кто нет. Чем больше сдохнут, тем лучше. А их задача — что должна была быть общей, ну да ладно — такого развития событий не допустить. Не хотелось бы терпеть осложнения, конечно… но ведь их можно и убрать. Одна из членов их альянса имеет при себе оружие как раз на такой случай. Вот только надо отвлечь от неё этого блондина, и тогда… За суетой и своими мыслями, что были заняты, казалось, более значительными противниками, про Катарину все и думать забыли. Да и действительно: что сейчас могла она? Иллюзиям, какого бы уровня они ни были, можно сопротивляться. Их можно развеять. А фамилиары — вот они, рядом. Реальная, настоящая опасность. Во плоти. Что перед ними девка с какими-то фокусами? Да, так сейчас они и думали. И, откинув медно-каштановые волосы за спину, Уайт, улыбнувшись торжествующему Уильяму, практически точно скопировала выражение его лица. И нет, не пародируя. Просто сейчас она испытывала то же самое. Они не считали её приоритетной целью. Что ж, то ей и нужно было. Да, школа иллюзий и духа во многом уступала тем же стихиям или энтропии. Но, когда это — единственное, что у тебя есть, единственное, что может спасти твою жизнь, ты отшлифовываешь все свои умения до идеального состояния, ищешь, как применить любые крохи, любые обрывки знаний. О, эти самоуверенные чародеи-стихийники, считающие, что для победы достаточно одной лишь грубой силы! Сегодня она, Катарина Уайт, покажет им, что такое настоящее мастерство мага иллюзий! Она, в отличии от них, училась, бросая все свои силы на достижение успехов на поприще магии духа. И дар её вовсе не заключается в одних лишь «показываниях картинок». Что там говорила эта Леди Севера? «Я — худшая из магов»? Ну да, конечно. Да вот только не в сравнении с ней. Резко повернувшись к тому, кто звал себя Генри Джекиллом, Катарина чуть нахмурилась, сосредотачиваясь, активируя свои Магические Цепи, заставляя прану течь по телу. И, превозмогая боль, торжествующе улыбнулась в тот момент, когда красивые изумрудные глаза молодого мужчины — такие чистые, такие по-детски наивные — остекленели. Сейчас он был полностью под её властью. Но всё ещё воспринимал окружающий мир. И мог слышать. Всё ещё был Генри Джекиллом. Пока. Вот только тело, в отличии от разума, уже не принадлежало этой очаровашке. Печально, конечно. Но, судя по тому, что Катарина знала о нём, ему не привыкать. И муки, что испытывает сейчас молодой мужчина, запертый в клетке из собственной плоти, тщетно пытающийся вернуть себе свободу, могут быть сопоставимы только с тем ужасом, что испытает он, когда она с ним закончит, позволив увидеть творение рук своих. Когда поймёт, что, по сути, он для своих близких враг ещё более худший, чем храмовники. Всего лишь по одной простой причине. — Как там это называется? — припоминая записи, касающиеся Токийского противостояния, женщина чуть повела головой в сторону. — Ах, да. Опасная Игра: Тайная Забава Греха. Нет, разумеется, имя его Небесного Фантазма, произнесённое пусть даже и магом, активировать его не могло.Однако ужас — глубинный, первозданный — всё же наполнил в этот миг сердце Генри, разбив вдребезги тяжёлое оцепенение, под властью которого он находился последние секунды. И, честно говоря, имей выбор, предпочёл бы быть подвластным ему и дальше. Всё, что угодно. Любые пытки. Но не это. Только не это. Да, Катарина не могла высвободить силу его Небесного Фантазма… его проклятия. Но могла пробудить того, кто сумеет это сделать. — Генри! Нет!!! Сильфия, воспользовавшись тем, что особо к ней в этой сумятице интереса никто не проявляет и потому отвлекшаяся на обдумывание того, как эффективнее всего использовать изумруды — приоритетнее, конечно, была Жанна, но тот, кого его хозяин называл Упуаутом — ближе, — об остальных в этот момент совершенно забыла. И даже не подумала — хоть и должна была, обязана! — о том, что маги Ассоциации, зная о её талантах, даже не сочли её хоть сколько-нибудь представляющей угрозу целью, было весьма и весьма странным. Позволила себе принять это как очередной подарок судьбы, сослаться на случайность, на вероятность того, что, пока она поблизости от Георгия, к ней не подойдут. Зря, очень зря. Правду говорила Сай: в бою случайностей не бывает. А учебная тренировка так же мало похожа на настоящую битву, как снег на мороженое. Она ошиблась. И эта ошибка дорого встанет в первую очередь не ей. Два из трёх изумрудов, подброшенные ею вверх в жесте скорее уже отчаяния, нежели надежды на победу, рассыпались на мириады сверкающих игл, что молниями устремились вниз, атакуя Катарину. И, несмотря на поразительную ловкость той: едва заметив слабые вспышки, женщина отскочила, перекатилась по полу и укрылась за трибуной, некоторые из них достигли цели. Явный след из капель крови, полусмазанный, но тянущийся по всему проделанному Уайт пути, об этом отлично свидетельствовал. Даже если судьба будет к ней благосклонна и в этом бою Уайт выживет, то некоторых из конечностей точно лишится: кристаллизация их теперь дело нескольких дней. Вот только утешением это служило слабым. Самое ужасное уже произошло. Она опоздала. А магия Катарины достигла цели. Веки Генри тяжело опустились и вновь приподнялись, прежде чем он посмотрел на девушку, зовущую его. Но, хоть и был голос ему ужасающе знаком, видел он свой самый страшный кошмар, что приходилось ему переживать. Пустынную серость с искореженными деревьями и обтёсанными ветром камнями. Вдали — величественный храм. А перед ним — Гоетия, чей вид заставлял все его внутренности сжиматься от ужаса и желать бегства. И ведь он один сейчас, помощи ждать неоткуда… Отчаяние ослабляет разум не хуже бренди. Но Хайду не ведомо оно. Он знает лишь ярость. Желание защищать своего человека, а потому перехватывает контроль — да никто, впрочем, и не сопротивляется, — и наносит удар, от которого даже непобедимая нечисть сгибается, позволяя удобнее перехватить её и бросить вверх. Да, быть может, это бесполезно и живым им не уйти. Но хотя бы смерть его бессмысленной не будет. И эта бесплодная пустыня могилою послужит для них всех… Но эти размышления он оставит для Генри. Сейчас им места нет. Лишь ярость. Гнев. И жажда крови. Убийства. — Генри… Она не знала, слышал ли он это. Последнее обращение к нему, последнюю надежду для измученного разума доктора Джекилла, ту самую спасательную соломинку, за которую могло уцепиться его сознание. Вспомнился тот их вечер наедине, ещё перед свадьбой. Генри тогда сам завёл разговор о Хайде и Сильфия, почти что физически ощущая, с какой болью даётся ему каждое слово, перевела беседу в более спокойное и приятное русло. Но фразу супруга запомнила. Не потому, что она была не лишена романтики — в тот момент девушка думала об этом меньше всего. Потому, что она когда-нибудь могла спасти ей жизнь. «Сильфи, любимая… когда это случится, когда он вновь вырвется… Зови меня. Громко, по имени. Только зови. Мне легче бороться с ним, легче освободиться, когда я слышу твой голос, чувствую твою поддержку. Я выйду по нему на свет. Тебе нужно только меня позвать.» И девушка верила в это. Искренне верила, даже сейчас. Ведь, несмотря на то, что перед нею был зверь, существо из её — и не только её! — худших кошмаров, Генри тоже был рядом. И мог вновь взять контроль, одержать победу, как делал уже много раз до этого. Ей просто нужно было верить в него. И не бояться. И она верила. Но это не значило, что не испытывала боли. Ведь характеристики у неё были почти человеческие. А свой огромный магический потенциал Сильфия сейчас использовать не могла. Не могла — и не хотела. Несмотря ни на что. Любое заклинание, любая магическая атака сейчас отразится не на том, кто её истязает, не на враге. На Генри, на её любимом Генри, который, запертый в тюрьме своего тела, страдает сейчас даже больше, чем она сама. Даже самые могущественные атаки, даже Буря Веков ничем не повредит Хайду — что это тому, кто смог пережить без единой царапины выстрел Дендеры Озимандии, Стелу Араша и Экскалибур короля Артура со всеми снятыми печатями? Он лишь посмеётся над ней… прежде чем убить. Ибо Генри это уж точно навредит. А ярость Хайда выплеснется наружу без остатка. И тогда сколько ни кричи, сколько ни зови — всё будет бесполезно. Ибо на зов отвечать будет уже некому. Последний изумруд выпал из разом ослабевших пальцев Сильфии, с мелодичным — странно, что это она сейчас слышит — звуком ударяясь о пол. А в следующее мгновение страшный, чудовищный по своей силе удар сотряс её грудную клетку, превращая тело в практически отбивную, сминая внутренние органы и в кашу ломая рёбра. Зал Астрономии огласил дикий крик; от боли Сильфия не сразу поняла, что слышит себя. Но никто не обернулся даже, чтобы проверить, что с ней, никто не пришёл ей на помощь… И слава Богу. В следующую секунду холодный воздух ворвался в полуразорванные лёгкие, заставив её захрипеть от полосующей внутренности лезвиями боли, но при этом приятно охладив кожу. Отмечено это было краем угасающего сознания: в такие моменты — девушка знала по собственному опыту! — на первый план очень часто выходит не то, что ожидаешь; видимо, мозг пытается спастись так от происходящего вокруг ада. И потому, сосредоточившись на этом благе, она и пропустила то, как сильные руки зверя подняли её, точно пушинку, подкинув в воздух. Однако далее фатум, похоже, лишил, что милости с неё хватит. О, сейчас Сильфия всё бы отдала за возможность забыться, нырнуть в прохладную благословенную тьму, где нет ни страданий, ни криков, ни боли. Но увы. Участь, уготованная ей, была совсем иная. Ударившись всем телом о купол зала — кровь, брызнувшая из разбитого лица, тотчас же обагрила бриллиантовые звёзды, — Сильфия… то, что когда-то было ею, вновь рухнуло на пол. Вновь онемела нижняя часть тела, связь с которой исцелилась так недавно… и так ненадолго. Вот только теперь уже не поможет Манипулятор Фьоре, ничто не поможет. Она, пусть уже ничего и не видела — кровь из разбитой головы залила её глаза полностью, — но слышала, как ломались от ударов её кости, как их осколки впивались в ту кашу, что раньше была её внутренними органами, как рвались мышцы и сосуды. Не стоило ей сюда ехать, не стоило. Она ещё слишком слаба… и она — человек. Боль, опять эта невыносимая пытка. Сводящая с ума… ох, хотелось бы девушке сейчас так сказать. Но она не могла. Рассудок, несмотря на то, что всё, чем она сейчас была, превратилось, казалось, в один оголённый нерв, любое касание к которому провоцировало агонию, был невообразимо ясен. И занимала его полностью лишь одна мысль. «А ведь его ненависть ко мне сильнее, чем любовь к нему. Иначе бы Хайд просто выбросил меня в окно, не заставляя Генри смотреть… на труп.» Откуда-то слева послышался сдавленный крик. Мыколас, пытающаяся перехватить контроль над фамильярами, что успешно у нее вышло с Барбатосом — к страху Иггдмилленния привыкают быстро! — сейчас извивалась на полу. Упуаут плевался ядом, соизмеримым по силе с ядом гидры. Кажется, её глаза уже вытекли, а растворяющаяся кожа обнажала кости. И ещё одна их потеря. Ещё одна невинная жертва, ещё одно имя, вписанное кровью в историю этой бойни. Так не пора ли… Не пора ли дать Всаднику то, за чем он спустился на эту землю? Вот только кормом его станут отнюдь не кланники. — Отойди! Сайобхан, отодвинув находящуюся в растерянности Фамке, выпустила свою ярость на волю, которая позволила этой хрупкой девице вырвать малахитовую трибуну из пола и метнуть в так кстати вставшую из-за своего укрытия и охваченную тщеславием Кэт. Конечно, её жизнь — слишком малая, ничтожная компенсация за бедную Мыколас. Но ведь она только начала. — Катарина!!! Этот незнакомый, но отчаянный, наполненный болью и безысходностью крик был последним, что Сильфия расслышала более-менее чётко. Дальше всё слилось в один гулкий, размеренный и оттого-то ещё более страшный шум. Словно бы она тонула; что-то неотвратимо тянуло её за собой в глубину, где есть лишь темнота — и этот звук… и где ничего, кроме этого, тебе больше и не нужно. Но ощущения пока ещё у неё никто не отнял, хоть она и молила, чтобы вместе с разумом хотя бы по капле начала стираться и боль. Однако всё ещё чувствовала: дрожь пола, будто бы на него уронили что-то тяжёлое, влажные капли, щедро окропившие уже начинающую было подсыхать корку из крови на том месте, где когда-то было её лицо, усилившийся тошнотворный медный запах. Хотелось — нет, не встать, этого она более сделать никогда не сможет. Открыть глаза, увидеть, убедиться, что всё хорошо и у Сай получилось то, что она задумывала. Позвать… нужно, нужно звать. С ней ведь рядом подруга, родные, семья. А Генри там один, совсем один во тьме. Она должна его вытащить, ей нужно… позвать… Он ведь ждёт… она обещала… Увы. Резкая боль, пронзившая голову, казалось, точно по центру, заставила девушку завизжать от невыносимых мучений, мигом позабыв обо всём остальном. Одна, две, три бесконечно долгих секунды. Ничто в реальности — и целая жизнь сейчас. А потом ей позволили уйти во тьму. — Сильфия! Генри, — Катарина, которой сейчас было явно не до него, всё влияние на его разум потеряла в единый миг, — неожиданно обнаруживавший себя, всего в крови у тела Сильфии, бережно поднял её на руки, относя её с возвышения, под кафедру, с замиранием сердца вслушиваясь в редкое хриплое дыхание. Где-то мелькнул Парзифаль, прикрывающий Яйю от фамильяра; какой-то мужчина придерживал Кэт за плечи, а к ним уже летел Огненный Цветок Фамке. Но даже взрыв магии не звучит так громко, как рваные вдохи супруги и его бешено колотящееся сердце, разрываемое жуткими догадками. Сильфия ведь была первоклассной волшебницей. И защититься от всех собравшихся здесь магов уж точно могла, как и контратаковать. Никто из них не смог бы причинить ей такого вреда, практически убить… Никто. Если только она не ПОЗВОЛИЛА сотворить такое с собой. А произойти это могло лишь в одном случае. «НЕ-Е-ЕТ!!!» Жанна, прижатая Александром к окну, одновременно боялась сделать лишнее движение, почти что загипнотизированная пристальным взглядом яблочно-зелёных глаз белокурого мага, стоящего с нею рядом, и отчаянно желала помочь друзьям. Хоть чем-то, пусть ценою своей жизни. Сигурду, закрывающему собой Офелию, которых словно бы заключили в высокую круглую клетку, только вот прутья в ней были целиком из чёрных молний, периодически выпускающих алые разряды; лицо Сейбера искажалось от нечеловеческой муки всякий раз, когда какой-либо из них хоть немного, да касался его. Дельфиниум, вынужденной, закрывшись Водным Барьером от летящих в неё магических стрел, отступить к ещё одному из окон: пол там, где стояла она до того, прямо на глазах растворялся под действием яда фамилиара Уильяма. Георгию, который тесним был ещё одной тварью, вызванной, казалось, прямиком из преисподней на самой жуткой стадии разложения: он, не раздумывая, бросился в бой, когда увидел, что чудовище подкрадывается к Филиппу со спины, атакуя сгустками тьмы. Магическими шарами, похожими на те, что были в арсенале у Сайобхан. Их всех теснили магией. И каждого их них в мгновение ока мог спасти из считай что безвыходного положения её Фантазм. Штандарт, что в один миг может свести на нет все заклинания, что не дают свободы её друзьям. И обеспечить им свободу действий. Обеспечить победу. Ей было страшно. Страшнее, чем при жизни всякий раз, когда она бросалась в бой, страшнее, чем в Сингулярности Орлеана, когда обступали их легионы немёртвых, страшнее, чем в Храме Вне Времени, где со всех сторон смотрели на неё алые глаза Демонических Богов. Тогда от неё хоть что-то зависело, тогда она могла сделать что-то. А сейчас… Героический Дух класса Сейбер, Орлеанская Дева Жанна Д Арк была абсолютно беспомощна. И, как оказалось, наблюдать за битвой, в которой сражаются твои близкие, не имея никакой возможности им помочь, было в разы больнее и тяжелее, чем являться участником самого тяжёлого и кровопролитного сражения. В битве смерти нет. Она просто танцует с тобой рука об руку, повторяя каждое движение, каждый взмах клинка. И милостиво распахивает перед тобой свои объятия, укрывая тебя ими точно крыльями. Тогда она дарит покой. А сейчас адреналином бежит по венам, заставляя сердце биться в бешеном темпе, холодным потом выступает на коже, жутким стыдом от бездействия просачивается в кровь, неведомой силой удерживает открытыми глаза, заставляя наблюдать, как твоим близким… твоей семье наносят всё новые и новые увечья. И словно бы выжигает в мозгу понимание того, что даже если она и сможет сейчас двинуться, рвануться к ним — хоть к кому-то из них! — то будет только хуже. Ведь пока Жанна всё ещё жива. А если её смерть всё же случится, если книга её жизни закроется именно на этой кровавой странице, то… жертвой станет не она одна. Поэтому сейчас нужно действовать не силой, не порывами, но умом. И в первую очередь нейтрализовать того, из-за кого она и оказалась в такой ситуации. Да, конечно, она могла бы попробовать выпрыгнуть в окно, а затем вернуться: как Слуге, подобный фокус ей бы почти не навредил. Но увы: на это всё же потратится время. Минуты, в течении которых у её тюремщика будут абсолютно развязаны руки. И которые могут стать последними в чьей-то жизни. Нет, так рисковать нельзя. То, что этот мужчина — Александр, кажется, — опасен, Жанна поняла ещё до начала боя, когда сканировала присутствующих, выцепляя наиболее сильного и, следовательно, представляющего угрозу мага. И то, что им был именно этот блондин, было ясно с первых секунд; да даже та слаженность действий, та чёткость всех его движений, когда он так легко нейтрализовал её, отделив от остальных, говорила сама за себя. Да, маги не прогадали: зная, что Жанна невосприимчива к магии, они поручили её — в том, что это был проработанный от начала и до конца план, Сейбер тоже не сомневалась — тому, кто в общепринятом понятии этого слова магией-то не владел вовсе. Тому, от кого она, поведи себя не так, как нужно, штандартом уже не закроется. Тому, кто и человеком-то не был. Увидев то, как Жанна в почти что панике то и дело вертит головой, взглядом метаясь от одного своего друга к другому, Алекс улыбнулся, не сдерживая, впрочем, снисходительной насмешки. Да, он понимал, что его уровень сил — и сущность! — уже ею считаны, но защиту от сканирования ставить даже и не думал. И не прогадал: теперь Жанна, зная, КТО он такой и что ждёт её и остальных из её лагеря, соверши она хоть малейшую ошибку, с места не двинется. До поры, конечно: до точки отчаяния, когда уже всё равно, что будет дальше, доходят и Слуги. Но этого времени хватит. Да и, тем более, нейтрализовать её будет легче, чем отобрать у ребёнка конфетку. А пока пусть так. Без непробиваемой защиты от магии, обеспечиваемой штандартом этой, что уж тут, красивой девушки, победить Айнцбернов и Иггдмилленния будет просто. А для неё… ей достаточно будет лишь одного его взгляда. Так что пусть пока помучается, наблюдая за тем, как умирают её близкие. Тем более, её страх пахнет так вкусно. — Что, — вновь губы его растянулись в улыбке, но теперь уже от осознания своего превосходства и абсолютной власти над существом такого уровня, как Слуга, — Господь вновь глух к твоим молитвам, Жанна? Смотри, он никого из них не защищает. Ни с кем рядом не появится рыцарь-защитник, что им поможет. Ни с кем. «Ошибаешься!» Да, Александр, произнося эту, безусловно, пламенную речь, ожидал совсем иного эффекта. Добить, растоптать, окончательно уничтожить ту, что ещё была Орлеанской Девой Жанной. Однако вышло всё с точностью до наоборот. Мягкая и понимающая улыбка, такая, как бывает у матерей, когда с повинной к ним приходят нашкодившие дети, стала ответом ему. А в бездонных фиалковых глазах — таких чистых, таких искренне-нежных, — угасание которых уже предвкушал он наблюдать, вновь заполыхал огонь веры. В друзей, в себя, в Господа. Отчаяние ушло, растворилось, исчезло словно один из многочисленных огненных шаров, что пролетали по помещению и рассыпались мириадами тлеющих искр. Она вновь была непоколебима. И самым противным для Александра было то, что он самолично дал ей возможность вновь поверить. Хоть и всё ещё не понимал, как это произошло. — Ты ошибаешься! Защитник у нас есть! И, словно бы более не в силах себя сдерживать, девушка рассмеялась. Да, вряд ли ещё кто-то, кроме стоявшего рядом Александра, услышал то: всё ещё правила тут бал песнь войны, но Жанна теперь знала, была уверена в том, что долго это не продлится. И пусть ей было стыдно от того, что она забыла про такую важную деталь, позволила себе усомниться, всё равно это не могло заглушить чистую радость, которая, смешиваясь с облегчением, окутывала её душу. Господь детей своих никогда не оставлял. Так было, так будет, так и есть. Всегда на земле в тяжёлых ситуациях те, кто взывал о помощи, находили её. Да что там, она сама была неоднократно спасена и оберегаема. Тем, увидев кого в Сингулярности Орлеана, испытала те же чувства, что и сейчас. Облегчение. Покой. И веру. Веру в то, что всё будет хорошо. Что над землёю воссияет свет вновь. Тот же самый, что согрел её душу. Тот же, что лился чистыми потоками из сердца того, кому теперь принадлежали душа и жизнь её самой. Ведь не только она здесь обладала высочайшим Сопротивлением Магии. Но и тот, кто уже сразил однажды змия, подобного тому, что сейчас пред нею был. Тот, кого прозвали Убийцей Драконов. И тот, кто поистине неуязвим был, защищая других. Её душа. Её жизнь. Георгий. — Что?! А вот Александру, ранее ничего особенного не слышавшему о Лансере ввиду того, что в Войнах до Халдеи тот не участвовал, потребовалось чуть больше времени для того, чтобы понять, о ком толкует Жанна. И эти драгоценные секунды стоили ему слишком многого. Едва уловив краем глаза поверженную тварь, что по его подсчётам с Лансером должна была расправиться за пару минут, и пустоту на месте клетки, в которую заключены были Сейбер и предательница Офелия, молодой маг взревел в бессильной ярости, протягивая к Жанне руки; наверняка, если бы удалось сейчас ему её схватить, он бы голыми руками разорвал девушку на части. Они перехитрили его, обыграли, провели вокруг пальца! Невероятно! Неужели он в них ошибся? Что ж, в таком случае хватит уже делать им поблажки. Пусть все — и враги, и якобы его друзья — увидят настоящую силу Александра Мак Коя. Да явится в сей зал дракон. Дальнейшее для Офелии, задействовавшей все имеющиеся резервы для того, чтобы активировать Печать Пирокинеза, произошло, казалось, меньше чем за пару секунд. Вот Георгий, сразивший нападавшую на него и Филиппа тварь с такой завораживающей лёгкостью и изяществом, что молодая женщина даже залюбовалась на мгновение, одним касанием наконечника своего копья разбил прутья их клетки в пыль. Вот Сигурд, быстро убедившись, что она не пострадала, перехватил Грам поудобнее, готовясь покончить с тварью, что угрожала Жанне. Вот Алекс потянул было к Орлеанской Деве руки… и тут же мерзко завизжал, отпрянув, прикрываясь рукою от пламени, возникшего буквально из ниоткуда прямо перед ним, отрезав путь к той, кого сейчас желал он уничтожить. И именно в этот миг Сигурд и Георгий ринулись в атаку. А удача решила их покинуть. Одновременно три огненных шара — два, кажется, принадлежащих Фамке и один кому-то из Ассоциации, столкнулись в воздухе, разорвавшись невыносимо обжигающим огненным облаком, стреляющим во все стороны снопами искр и делающим абсолютно невозможным обзор поля битвы. Вскрикнув, Офелия отшатнулась к кафедре, закрывая руками лицо от адского пламени, одновременно с этим выставляющая доведённый до автоматизма Барьер Воли. И улыбнулась с облегчением, когда мягкий кокон щита, окутавший её с ног до головы, позволил ей хотя бы безбоязненно дышать, не рискуя сжечь себе при этом все внутренние органы. Однако в следующую секунду всепожирающее пламя сменил жгучий холод. Но нет, не снаружи — в том месте, что было когда-то прекрасным Залом Астрономии, всё ещё бушевали магические языки пламени, превращая в золу всё, до чего могли дотянуться. Тут было жарко, почти что нестерпимо жарко. Лёд был у Офелии внутри. Ибо то, что вычленило сознание молодой женщины из всей той лавины звуков, что, казалось, грозилась разорвать барабанные перепонки в один миг, было скрежетом металла и раздавшимся следом низким мужским голосом… криком, полным такой нечеловеческой муки, такой боли, что она, не сдержавшись, сама застонала в ответ. Да, её в этот момент никто не трогал… вернее сказать, не воздействовал ни физически, ни магически. Но Офелия с лёгкостью бы вынесла что угодно из прозвучавшего выше, хоть несколько переломов разом, хоть самое сильное заклинание. Да даже возвращение Мистических Глаз Разрыва — пускай! Это ведь всего лишь тело. А сейчас мучилась её душа. Ибо кричал Сигурд. Но вот — всего за пару мгновений, растянувшихся для Офелии в бесконечность — крик сменился стоном, а затем и смолк совсем. А следом за ним, будто бы с небес щедро пролился дождь, улеглось и пламя, позволяя разглядеть, что же произошло. Хотя молодая женщина, признаться, готова была даже выцарапать себе глаза, лишь бы не приближать этот миг, лишь бы не видеть… и одновременно просто не могла не смотреть. Но — хоть какое-то облегчение! — каких-либо связных мыслей сейчас, благо, не было: с лихвой хватало и боли. Они, разумеется, придут — но потом. Сейчас же всё, что могла Офелия: смотреть, воспринимая всё, что простиралось перед нею, точно картинки в проекторе, сменяющие друг друга кадры. Сопровождаемые, точно субтитрами, одной навязчивой фразой цитатой. «Ад пуст. Все бесы здесь.»** Боязливо жмущиеся к стенам маги — и лорды Ассоциации, и оставшиеся кланники, и её друзья — все, кто до этого сходился в противостоянии на смерть. Даже фамилиары и те поддались всеобщему ужасу… или же воспользовались шансом, выцепляя новых, не сопротивляющихся жертв. Наверное, они ведь не связаны с хозяином единым разумом. Впрочем, сейчас это неважно. Полуразрушенный зал, превратившийся из самого, пожалуй, красивого помещения Часовой Башни в ничто. Дыры в полу, обугленный потолок, несколько вырванных из пола колонн, обращённых в мраморную крошку. Разбитые окна, превратившиеся в щепки стулья и столы, чёрные от копоти и мокрые от слизи стены. И трупы, трупы. Самое ужасное, что может быть. Ведь даже снесённое до основания здание можно восстановить. А вот людей уже не вернёшь. Но, наверное, им можно позавидовать. Для них всё кончилось, они не видят того ужаса, что бушует сейчас в центре зала. Им больше не страшно, в отличии от оставшихся в живых. И никогда не будет больно. Да, определённо, и смерть иногда может считаться благом. По крайней мере, большинство бы предпочло её встрече с василиском. Ибо именно эта огромная змея сейчас предстала перед ними. Точный размер установить не представлялось возможным: существо, в которое превратился Александр Мак Кой, то и дело извивалось, сворачиваясь кольцами, шипело и било хвостом об пол, но и так было ясно, что в длину оно гораздо больше пятидесяти футов***. Чешуя его была невероятно насыщенного ядовито-зелёного цвета, казалось, поглощавшая в себя свет, а с клыков из то и дело раззевающейся пасти на ещё не развалившиеся плиты капал склизкий зеленоватый яд. Король Змей, отвратительное создание, несущее смерть всему живому — и абсолютно иммунное к низкой и среднего уровня магии. Он был бы серьёзным противником уже только из-за этого. Но про его убийственный взгляд никто не забывал. И именно попытка лишить его и стоила Сигурду слишком многого. Картинка вновь сменилась, кадр переставили. Вновь вдела Офелия огненный барьер: печать сработала именно так, как нужно. И голову василиска: глаза твари были зажмурены, а из одного, истекающего чёрной кровью, торчала рукоять кинжала, на которые Сигурд мог разделять Грам. И самого Сейбера, недвижимо покоящегося на полу… с клыком василиска в предплечье. Яд. Сильнейшая субстанция, несущая верную смерть. Противоядия ведь не было до сих пор. Но жуткие картины не закончились на этом, словно бы судьба решила, что она ещё недостаточно настрадалась. Взгляд небесно-голубых глаз — сухих, колючих — скользнул по алому плащу Георгия, закрывавшего собою поверженного товарища и державшего Аскалон так, чтобы иметь обзор для отслеживания действий василиска, но избегать прямого контакта с его взглядом. Отличное решение, на самом деле. Очевидное, да, но ведь работающее. Однако, принятое чисто инстинктами воина, уже сражавшегося с подобными тварями: ибо, едва пересеклась Офелия взглядом с когда-то таким тёплым и успокаивающим взором Георгия, как тут же поняла, что думал святой рыцарь вовсе не о противнике, пред ним представшем. На его лице ведь, точно в зеркале, отражалась её собственная боль. Боль потери. И причина этих невыносимых чувств была яснее ясного, стоило повернуть голову чуть влево, к тому самому клятому окну. Да, они очень хорошо сработали. Александр — в человеческой ли форме, в обличьи твари — огня не выносил. Но не переставал быть от этого менее опасным. Они отвлекли его. Но не нейтрализовали, а разозлили. И теперь на том месте, где раньше стояла Орлеанская Дева, находилась каменная статуя в полный её рост. Результат действия Мистических Глаз Мак Коя… и их просчёта. Конечно, можно было попытаться оправдать себя тем, что это — бой, а в таких условиях действовать строго по плану абсолютно невозможно. Но Офелия, как и все в этой комнате, понимала, что утешением это не станет. Ни в коей мере. Не вытянет из крови Сигурда яд василиска. И не вернёт к жизни окаменевшую Жанну. Кассандра, отбросившая идею использовать жертвенную пентаграмму, просто повелела крови подчиниться ей. Из пола прямо под Уильямом выросло кровавое копьё, насаживающее привратника на себя. Один он знает, каких ещё зверюшек способен призвать. А проблем хватало и без этого. Упуаута до сих пор никак не могли одолеть Парзифаль вместе с Яйей и помогающий им Вейвер. А ещё у них выбыло двое Слуг. И если с Жанной рыжеволосая колдунья ума не могла приложить что сделать, то с Сейбером… что ж, яд — это всего лишь яд, пусть даже и самый опасный. Конечно, в том случае, если он всасывается через кровь. Лужи крови, что грозили вскорости превратиться в реки, обагряющие пол, шевельнулись в едином порыве, стекаясь к центру зала, формируя массивную фигуру голема. И, воспользовавшись тем, что все отвлеклись на него, оценивая возможную опасность, Кассандра тенью скользнула к Офелии. Действовать нужно было немедленно. — Прикрой меня! Для Очищения требуется время. Надеюсь, если твой принц будет блевать кровью, тебя не стошнит? Побоявшись — надо сказать не безосновательно, — что, если откроет рот, дабы произнести хоть что-то, то окончательно потеряет и контроль над собой, и рассудок в придачу, Офелия ограничилась лишь слабым кивком в ответ рыжеволосой колдунье и прикусила губу, дабы хоть сколько-то привести себя в чувство и сосредоточиться. Да, маги духа бойцами были весьма и весьма посредственными, это признавали все они. Но прикрытие обеспечить могли. Даже те, кто не имел специализации кинетика. А ведь у неё она была. И все свои силы, все ресурсы, что остались, Офелия задействует. Прямо сейчас. Плевать, что напряжение может вывести её из строя на несколько дней, плевать, что Цепи будут выжжены до самого основания. Она-то ведь лишь и может, что прикрывать и поддерживать. А Сигурд — воин. Он нужнее команде, чем её магия. Он нужен ей. И в тот самый миг, когда Упуаута оплела наконец-то законченная Кухулином рунная вязь, сияющая для них невыразимо прекрасным, чистым светом, но для всякой подобной этому фамилиару твари являющаяся квинтэссенцией агонии, магия разума, подкреплённая печатями кинезиса, вступила в игру. В полной своей мощи. Словно бы невидимые, но так ясно, так приятно ощущаемые потоки тёплого воздуха — мягкие, точно материнские руки — коснулись сознания каждого из оставшихся в живых членов альянса. Успокаивая, стирая все печали и волнения, снимая усталость и страх. Заклинание Эйфории — вот что было использовано Офелией первым. Но, вопреки своему названию, оно не погружало тех, на кого было направлено, в пучину радости и счастья настолько, что они переставали воспринимать реальность. Нет, всё так же была битва перед глазами друзей, всё те же грохот и крики боли слышали они. Но изменились сами, их сознание, восприятие всего происходящего. Словно и не было того времени, что провели они здесь, сражаясь: все их силы, весь запас маны вернулся к первоначальному, тому, с коим и прибыли они в Часовую Башню. А вот усталость и боль ушли и вернуть их не могли пока даже те раны, что получили герои до этого момента. Воспрял их дух, открылось, как было принято говорить, второе дыхание. А твёрдый разум, воля к победе и ясность мыслей, уверенность в том, что они могут выиграть бой, что ведут — именно это ведь в большинстве случаев и способствовало победе, помогало одолеть даже, казалось бы, непобедимого врага. Да, сила решала многое. Но и она была ничем без воли и разума. Ведь даже самый сильный воин может поддаться отчаянию и панике, таким образом будучи поверженным ещё до нанесения смертельного удара. Но ни с ней, ни с её друзьями такого не случится. Твёрдость духа — гарант ясности мыслей и крепости руки, держащей оружие. И, пока она, Офелия, жива, разум её товарищей не омрачит ничто. И никто. Как и никто не приблизится к Кассандре, собирающей энергию для использования Очищения. Даже если голубоглазой волшебнице придётся активировать для этого все пять своих печатей. — Кинезис: Печать Телекинеза. Разброс. Незримая волна, повинуясь заклинанию и движению правой руки молодой женщины, на запястье которой вспыхнула лиловая пентаграмма, пронеслась по помещению, разбрасывая в стороны полчище скелетов, что были призваны в последней агонии Уильямом. И, казавшиеся поначалу такими грозными, такими несчислимыми, теперь опасности они не представляли: как оказалось, рассыпаются на части и более вновь не собираются они даже от хорошего удара об пол. А с теми, кто был боле стоек и всё же пережил ударную волну, уже разбирались существа более высокого порядка: алхимические фамилиары Дельфиниум, сверкающие Zelle****, расстреливающие врагов концентрированными пучками магической энергии. Маленькие ажурные птицы, чистая энергия, парящая в небесах. Серебристый свет надежды. Впрочем, задержать на них взгляд Офелия позволила себе не дольше пары мгновений, не дожидаясь даже, пока птицы примут более эффективную и более смертоносную свою форму. К ним, оскалив зубы, уже нёсся Ренат. И молодая женщина чуть улыбнулась даже, признавая правильность такого тактического хода. Да, не только физические, но и даже воздействия магического плана, направленные на то, чтобы причинить вред Максимофф, будут сведены на нет ещё в самом зародыше его мутацией. Но правильно сказала Кассандра: воздействовать на пространство ничто не мешает. Тем более, что от Бури Стихий, призванной в зал совместными усилиями Филиппа и Дельфиниум, мужчине явно было больно. Да, даже это заклятие, одно из сильнейших, конкретно на него воздействовало меньше, чем хотелось бы. Но ведь воздействовало. И непрерывно. И потому её задача сейчас упрощалась. Не убить Рената, нет. Создать такие условия, в которых он попросту не сможет к ним подойти. — Кинезис: Печать Пирокинеза! Огненная Земля! Кинезис: Печать Электрокинеза! Танец Молний! На пару мгновений Ренат даже остановился, неверяще глядя на ту, что когда-то была с ним в одной команде. Да, он слышал про подобные возможности магов разума, чёрт, да сам Гектор Фармсолон читал об этом лекции! И он предполагал, что Офелия будет обучена этому: разумеется, папочка открыл дочке все свои секреты. Но ведь ясно говорилось, что использовать одновременно больше одной Печати невозможно, это выше человеческого понимания! По очереди да, но не одновременно! Однако сейчас у Офелии горят уже три… Впрочем, в следующий миг все мысли о том, на что пошла молодая женщина, дабы провернуть это и где в подобном случае ей место, из головы его буквально выжгло. Подпрыгнув на месте, Ренат заорал от боли, чувствуя теперь не только дикий холод, но и жар от огня. Словно бы подошвы его обуви плавились, вгрызаясь в кожу, превращая плоть в куски обугленного мяса. Впрочем, почему словно бы: запах горелой плоти подтвердил яснее всего, что все ощущения Рената были реальны. Ведь пол под ним по воле Офелии стал раскалёнными углями. А клетка из молний, окружившая пространство импровизированным куполом, обозначающим таким образом поистине огромный радиус действия магии молодой женщины, не давала ему покинуть этот огненный ад, оказаться в безопасном месте. Да, его магия… мутация всё ещё действовала: любой другой маг на его месте уже был бы мёртв. Но Ренату участь выпала ещё более незавидная. Он сначала сойдёт с ума от боли. И ничего не сможет сделать для того, чтобы отомстить твари, обрёкшей его на это. Воздев перед собой два пальца левой руки, Кассандра отдала команду крови Сейбера, радуясь, что заклятия её школы короткие, но не становящиеся от этого менее эффективными. Теперь кровь, наполненная и усиленная магией, сама выдавит из себя любой яд. И да, быть может, будь это кто-то другой, колдунья бы не старалась так, не выкладывалась, сохраняя силы для тех, кто сейчас прочёсывал нижние этажи Часовой Башни. Но перед нею один из величайших воинов в истории. И помочь ему выбраться едва ли не её долг. Подтолкнуть к свету, к исцелению. А далее справится он и сам. Она ставит на Сейбера, на его умение и на его зачатки разума. — Очищение. И кровь подчинилась. Иначе, конечно, и быть не могло, едва только стоило вспомнить специализацию Кассандры и уровень её мастерства. Но стоило учитывать и то, что ей противостояло, то, что сейчас пузырилось по всей поражённой руке Сигурда чёрной жидкостью со стойким запахом тухлятины и какой-то прогорклости. Яд василиска убивал мгновенно. И, будь сейчас на месте скандинавского принца кто-то другой — даже тот же Филипп, — Кассандра бы выводила яд из трупа. Но Сигурд всё ещё был жив. Реактор магической энергии, в который превратилось его тело благодаря съеденному сердцу дракона, работал сейчас на полную мощность, на износ, всё ещё удерживая мужчину в этом мире. Да, он испытывал невероятные по силе своей мучения: так больно, как сейчас, ему, по правде говоря, не было ещё никогда. Яд распространялся очень быстро, одновременно обжигая внутренности раскалённой концентрированной кислотой и наполняя тело свинцовой тяжестью, не дающей пошевелить даже пальцем. Но Сигурд не жаловался: напротив, горячо благодарил небеса за сей эффект. Иначе бы он не вытерпел и, как и хотелось, принялся бы кататься по полу, раздирая себе руками лицо и разрывая криком лёгкие в попытке хоть немного унять боль. Но всё было иначе, боги смилостивились хотя бы в этом. Да, он сгорал в агонии боли. Но парализованный. Влив в чары еще немного маны, Кассандра вернула свое внимание полю боя. Сражение всё ещё кипело здесь, опасность никуда, увы, не исчезла. Но, если прислушаться к ощущению жизни, то можно было уловить волну горячей крови тамплиеров на нижнем уровне цитадели. Храмовники уже близко, а времени считай не осталось. Нужно сделать что-то, чтобы остановить этот ад. Быстрое и действенное. Выиграть хоть немного времени на то, чтобы перегруппироваться, перевести дух. Вот только что? Офелия же даже не уловила движения Кассанды, точно заворожённая наблюдая за тем, как, скуля от нестерпимых мук, катался по раскалённым камням Ренат, медленно, но верно превращаясь в обугленную головешку. Да, бесстрастность… можно сказать, даже бесстрашие, с которым она следила, как от её действий погибает человек, признаться, пугало и её саму. Но вместе с тем было и понимание. Господствовало, держа ясным разум, не давая завладеть им состраданию и кинуться на помощь, отменяя все наложенные чары. Быть может, так было бы по совести, человечнее… но тогда, когда от твоих действий зависит не только твоя жизнь, но и жизни членов команды, друзей и родных, состраданию нет места. Ренат бы их не пожалел. Никого из них. Так с чего им проявлять жалость к нему? И она будет смотреть. В назидание — и в наказание себе самой. Чтобы всегда, когда появится соблазн похвалиться, задействовать свои возможности по полной, помнить, к чему подобное может привести. Да, это было смертью Рената Максимофф. Но и наказанием Офелии Фармсолон. Ибо тот, кто выносит смертный приговор, должен сам заносить меч. Казалось, ничто в этом мире не было способно сейчас отвлечь её, заставить повернуться. Ни завывания снежной бури, не причиняющей вреда союзникам, но замораживающей тех из Ассоциации, кто не имел возможности закрыться, ни раскалённое дыхание огня, ни крики боли, ни громкий топот, ни громовые раскаты. Всё это слилось в один монотонный гул, на который сознание Офелии, приноровившись, уже не обращало внимания. Но, тем не менее, тихий, едва различимый стон, раздавшийся где-то позади, она уловила. Очень и очень хорошо, до малейшего оттенка. И, повернувшись так резко, точно бы её кто-то держал до этого момента, точно натянутую пружину, молодая женщина вздрогнула всем телом, не сдерживая радостного крика. Сигурд. Магия Кассандры сработала, она спасла его. Мужчина был жив, а яд, что разлился теперь уже рядом с ним отвратительной чёрной лужей, более не отравлял его тела, не причинял вреда. Конечно, по тону его голоса легко можно было понять и то, что ему всё ещё больно, и то, насколько он слаб. Но ведь такое без последствий и не прошло бы. Главное — то, что он выжил. А всё остальное пройдёт. Очень скоро её муж будет здоров, очень скоро сможет она обнять его. Тем более, что сил — скорее, конечно, сил воли, нежели обычных, но всё же — для того, чтобы вычертить руну исцеления, у него хватило. — Барьер Воли. Усилить Щитом Геи. Подавив в себе порыв тут же броситься к Сигурду — яд, хоть и выведенный из его тела, своей смертоносности всё же не потерял, Офелия, вспомнив то, чему обучил её Кириштария, расширила радиус действия своего щита, закрывая им и супруга, и, придав ему дополнительную прочность в виде плёнки из сот, так похожих на пчелиные, но по прочности сравнимых с гранитом, огляделась. Да, магов Ассоциации в зале осталось мало — живых, во всяком случае. Но, тем не менее, опасность они всё ещё представляли, и весьма большую. К тому же, жив был василиск и, судя по ещё паре каменных статуй, отлично видел и одним глазом. Плюс ко всему, скоро к их соперникам должно прибыть подкрепление в лице храмовников и экзекуторов. Выходит, что они в меньшинстве. И, хоть Сигурд и спасён от яда, ему всё же нужно время на то, чтобы вернуться в стой. Но он хотя бы жив. А вот Жанну они, похоже, потеряли окончательно. Послышался истошный визг. Алайяйя, не переставая кричать, безумно смотрела на окропившую её платье кровь Парзифаля, погибшего от когтей Упуаута, которого в порыве мести тут же накрыла Воронка Смерти чернокожей колдуньи. Яростному воплю боли вторил низкий рык василиска, которого кровавый голем схватил за хвост, стоически удерживая на месте, позволяя тонким нитями Теневого Проклятия оплетать саму ауру монстра, проникая не только в тело, но и в разум. Да, пока держать его на месте удавалось. Но заклинания, что были задействованы для этого, принадлежали к высшему порядку. И долгое их использование, а тем более, повторение, было смерти подобно. Допустить такого было нельзя ни в коем случае. А, значит, усилия сейчас стоило сосредоточить именно на василиске. Дельфиниум, чьи фамилиары, принявшие форму Degen*****, пронзили одного из оставшихся магов Ассоциации — кажется, он владел магией земли, — который в общей суматохе сумел незаметно подобраться слишком уж близко к трибуне, за которой, судя по энергетике, находились Генри и Сильфия, резко повернулась к супругу. Сейчас приоритетной их целью был именно василиск. Да, магия Кассандры — спасибо ей за это огромное — сыграла немалую роль в его замедлении, но даже теперь, даже в таком положении он всё ещё был опасен, а его взгляд — смертоносен. Требовалось что-то, что могло полностью обездвижить его, одномоментно лишить сил. И заклинание с подобным эффектом ей было известно. Но проблема в его использовании заключалась в том, что из строя магия выводила не только того, на кого была направлена, но и применившего её. После прочтения его двигаться она сама не сможет что-то около пяти минут. И, случись что, защитить себя не сумеет. А ведь они с Филиппом были ближе всех не только к василиску, но и к зияющему провалу на месте двух окон. Один удар, один взмах его хвоста перед тем, как магия будет приведена к исполнению — и хорошо, если они отделаются переломами всего, что только возможно. И посему требовалось максимально чётко скоординировать дальнейшие действия. Хотя бы попытаться. И как же хорошо, что именно в этот момент к ним вновь удалось пробиться и Георгию. — Филипп!!! — не боясь того, что тварь её поймёт: даже если он и был хоть сколько-то разумен в этом состоянии, сконцентрироваться ему бы не дали Офелия и Касс, молодая женщина перешла на крик, дабы хоть как-то быть услышанной в адском грохоте боя. — Прикрой меня! Я остановлю его, но после активации заклинания буду беззащитна! Отведя нервным движением головы с лица прилипшие ко лбу пряди волос, маг кивнул. Защита, значит. Хорошо. Он сделает всё, что требуется от него, для этого. И даже больше. Лишь бы то было не напрасно. — Я поддержу тебя, душа моя. Приободрённая спокойным тоном супруга и мягкой улыбкой, сопроводившей его слова — когда Филипп так ей улыбался, сомнений в своих силах и возможностях у неё не оставалось, — Дельфиниум мягко улыбнулась в ответ и перевела взгляд на Георгия. Для общения с рыцарем ей и слова были не нужны — хватило одного взгляда, одного жеста, едва заметного кивка в сторону вновь ухитрившегося изогнуться василиска, перемалывающего клыками одного из её фамилиаров. Лансер, долгое время бывший с нею в тесной мысленной связке, понял, что от него требуется. Ведь как раз именно в этот момент змей подставился, открывая свою грудь. — Открыть Врата Ледяного Замка: Абсолютный Ноль! Казалось, ничего особенного не произошло. Общая картина происходящего практически не изменилось: всё те же бушующие стихии, носящиеся по залу и выискивающие врагов, всё те же крики и хаос сражения, каменные статуи, бывшие когда-то живыми людьми, да перебивающий всё медный запах крови. Всё, как и было до этого, без изменений. Кроме одного. Рёв змея, в котором агония смешивалась пусть и со слабым, но всё же торжеством от того, что он смог преодолеть действие магии крови, уничтожить ещё хоть кого-то, оборвался на самой высокой ноте. И, подчиняясь мастерству элементаля, будучи не в силах более сражаться, хоть и понимая, что призом здесь служить будет его жизнь, василиск застыл в том же положении, в каком был и секунду назад. Нет, не обратился в камень, как все его жертвы, и всё ещё мог быть спасён: на метаморфов и чудовищ, которыми они могут становиться, магия даже такого высокого порядка, действовала в ослабленном виде. Он мог бы вернуться, вновь обрести контроль над своим телом и то, что с натяжкой можно было назвать сознанием. Но для этого потребовалось бы время. Которое никто и не собирался ему давать. Дельфиниум не заковала его в лёд — это могло повлечь за собой трудности с тем, чтобы разбить ледяную темницу, — не превратила в холодный кристалл — такое заклинание эффекта бы не возымело, лишь заледенив пространство. Она просто заморозила все до единой молекулы в теле твари, остановив абсолютно любое их движение. Потрясающая по своей силе магия, действующая мгновенно. И столь же мощная в плане отката. Ведь именно по этой причине более нигде, кроме как в магических дуэлях, оно не применялось. Ибо не только василиск сейчас испытывал практически то же самое, что и его жертвы, будучи обращённым в живую статую, но и сама Дельфиниум. Не окаменела, не замёрзла — нет. Просто погрузилась в абсолютный стазис: даже пряди волос, взмывшие в стороны от порыва вьюги, так и остались в том же положении. Прекрасная чародейка была недвижима. И не имела какой-либо возможности себя защитить. Светлый взор карих глаз мягко скользнул по застывшему телу, пока пальцы заносили светлое копьё для единственного, но наверняка смертоносного удара. — Интерфектум Драконис: Убийца Драконов. Тихий шёпот святого вторил движению кисти, выпускающей из захвата копьё, посланное в сердце недостойному монстру. И в тот момент, когда оружие, пущенное его рукою и зачарованное на убийство тех, кто хоть каким-то образом имел отношение к нечистым тварям-драконам или змеям, пространство заполнил мелодичный хрустальный звон. Тихий — но вместе с тем абсолютно поглощавший все остальные звуки. Точно бы они стояли в весеннем саду после дождя, а с крыш капала, разбиваясь о перила балкона, чистая капель, сверкающая бриллиантовой крошкой. Невероятно красивое в своей чистоте звучание, одновременно с этим усиливающее действие магии Офелии, всё ещё поддерживающей боевой дух команды. Стирающее тревоги, дающее силу, восполняющее даже некоторый запас праны и обещающее защиту. Да, для василиска мелодия сия была реквиемом. Но остальным несла она мир и свет. Ибо, сражая змея, нанося ему последний удар, Георгий оберегал своих друзей. Гарантировал мир, то, что чудовище не причинит им более вреда. Как и должно было рыцарю-защитнику. Несмотря на, казалось бы, замороженное тело василиска, копьё вошло в него с такой лёгкостью, точно нож в тёплое масло, и, пробив насквозь, показалось со стороны спины. Но ни капли крови, ни единого следа этой проклятой субстанции, что текла по венам твари, видно не было: наконечник оружия Лансера был всё так же сияющ и чист. Ещё пару секунд не происходило ничего: в неверии тому, что тварь окончательно сражена, и одновременно в надежде на сей исход все застыли на месте, точно бы тоже находились под воздействием магии Дельфиниум. А затем тело гигантской змеи рассыпалось мириадами ядовито-зелёных крошек, которые тут же развеял ветер. Василиск, тот, кто когда-то был Лордом Ассоциации Александром Мак Коем, был навсегда стёрт из этой реальности. И в тот момент, когда магический снежный вихрь поглотил в себя последнюю из пылинок, которыми обернулось после смерти его тело, чары окаменения потеряли силу. — Ох! Последним, что помнила Жанна во всей этой сумятице, был дикий рёв, принадлежащий какому-то взбесившемуся зверю. Должно быть, одному из фамилиаров Уильяма: рассмотреть это, увы, ей не дали. Вспышка темноты, последовавшая за ним, на миг лишила девушку хоть какой-то возможности сориентироваться… и защитить себя она тоже не могла. Должно быть, это и есть смерть — тогда Орлеанская Дева подумала именно так. Но от чего? Магия не могла ей повредить абсолютно, ни одного человека с оружием рядом не было… Человека — да. Оружие было. А потом была резкая вспышка: словно бы в ночной темноте неожиданно зажглись фары у машины. И Жанна провалилась в небытие. Но, как мгновенным было и забвение, таким же — по крайней мере ей казалось — стало и освобождение. Все ощущения, ничуть не щадя её, вернулись разом, вновь погружая девушку в пучину битвы, вырывая из объятий пустоты точно из благостного сна. И, абсолютно не готовая к такому развитию событий, дезориентированная творящимся хаосом и ослеплённая на мгновение резким порывом ветра, бросившим ей в глаза сонмище колючих снежинок — откуда они вообще тут взялись в конце августа? — Жанна, покачнувшись, сделала шаг назад. В надежде опереться хотя бы на оконное стекло, что, как она помнила, должно было находиться за её спиной. Увы. Всё, что почувствовала она в следующую секунду: отсутствие какой-либо опоры совсем. — Жанна! Негромкий возглас и тёплые пальцы, сжавшиеся вокруг её запястья. И рывок вверх. Только после того, как ноги девушки коснулись выщербленного пола, вновь обретая под собой устойчивую почву, поддерживающие её руки с явной неохотой, но исчезли. — Ты цела? — Я… ох, что произошло? Я… Вопросов, роившихся в её голове, сейчас, кажется, было даже больше, чем тех же снежинок, даже как-то взволнованно кружащихся рядом с нею. Точно оберегая, загораживая от посторонних взглядов, скрывая… ну конечно. Да, она вновь вернулась в этот мир, но это вовсе не означало того, что битва завершилась. Мысленно поблагодарив подругу за возможность хоть как-то перевести дух — едва коснувшись энергетики магического снега, даже не считывая полностью, можно было понять, что сверкающие снежинки — творение Дельфиниум, — Жанна, сосредоточившись, призвала свою броню, сменяя ею праздничное платье. И лишь тогда, когда ладонь её сжалась на рукояти меча, выпрямилась окончательно, с замиранием сердца оглядываясь вокруг. И тут же едва не разрыдалась от облегчения, столкнувшись взглядом с таким обеспокоенным, но в то же время невероятно ласковым взглядом карих глаз. Бой, хоть и не был ещё завершён окончательно, но всё же близился к финалу: оставшиеся маги Ассоциации, похоже, всерьёз задумались над тем, чтобы сдаться. Но сердце Орлеанской Девы пело от восторга отнюдь не поэтому. Конечно, многие могли бы сказать, что подобная расстановка приоритетов противоречит хоть какому-то здравому смыслу, но Жанне сейчас было всё равно. Она была счастлива. И спокойна. Ибо Георгий, за которого она волновалась много больше, чем за себя саму, был жив. И, похоже, даже не ранен. Закусив губу — в спешке, в той сумятице, что творилась вокруг, они не могли себе позволить долгое время на разговоры, — Георгий лишь коротко кивнул. Они обсудят всё позже, обязательно. Сейчас же главное — обеспечить себе и остальным то самое «позже». В котором, в отличии от «сейчас», и разговорам, и объятьям будет место. — По крайней мере, ты можешь стоять на ногах. Решив не уточнять, что держится она исключительно на силе воли — ни к чему волновать возлюбленного понапрасну, для этого и без того поводов более чем достаточно, — Жанна ободряюще ему улыбнулась, тут же напряжённо оглядываясь в поисках потенциального противника. Да, в битве объяснения неуместны: ответы на свои вопросы она получит тогда, когда они вернутся в замок Айнцберн, в тепло и спокойствие. Конечно, можно чуть надавить и хоть немного прояснить ситуацию сейчас — хотя бы то, кем всё же был Александр на самом деле, — но в их ситуации это могло быть чревато отрубленными конечностями. Так что лучше повременить и не рисковать понапрасну. Тем более, плачевные последствия её любопытства сказаться могут отнюдь не на ней самой. Но, быть может, кощунством было так говорить — стоило лишь взглянуть на пытающегося подняться Сигурда, в плече которого зияла ужасающая сквозная рана, — однако Жанна сейчас ощущала, что и ей в этой битве более чем прилично досталось. Даже такое простое и практически инстинктивное действие, как призыв доспеха, принесло собою практически нестерпимую головную боль: не закричала от неё девушка лишь благодаря колоссальному усилию над собой. Перед глазами всё вновь поплыло, словно бы не на твёрдой поверхности стояла она, но каталась на карусели, ноги вмиг стали ватными, а к горлу подкрался распирающий его стенки тошнотворный ком. О, как же она сейчас мечтала о возможности просто опереться на что-нибудь, хоть на тот же меч. Но увы. Сейчас это недопустимая роскошь. И отвлекать кого-то, пользуясь своим недомоганием не стоит. Скоро всё пройдёт. Она восстановится. Она ведь Героический Дух… По крайней мере, Орлеанская Дева молилась, чтобы всё случилось именно так. И её услышали. Внимательный взгляд фиалковых глаз, скользивший по помещению на предмет обнаружения угрозы, раз за разом оглядывал знакомые декорации, но ничего такого, что могло бы нести для них хоть какую-то опасность, не находил. Разруха, магическая метель, поднимающая вверх столбы пыли, тела павших — Господи, как же их много! — и горстка магов Ассоциации, боязливо жмущихся к более-менее целой стене. Похоже, разум в их головах всё же выиграл борьбу с тщеславием… ну или просто они были напуганы едва ли не до невменяемого состояния. Однако, как бы то ни было, но сражаться более они абсолютно точно не собирались. Хорошо. Очень хорошо. Это даёт ей и её друзьям время. Хоть какое-то. Передышку перед боем с, похоже, ещё более ужасным противником, нежели василиск. — Приготовиться. Они близко. Кассандра, убирая с лица растрепавшиеся волосы, отодвинулась к уцелевшей стене, дабы её спина была прикрыта, при этом отобрав себе хорошую точку обзора. Мысленно она уже сожалела, что убрала пентаграмму. Кивнув в ответ, Жанна, собрав все свои оставшиеся силы, метнулась к кафедре… вернее, к тому, что от неё осталось. За перегруппировку остальных можно было не бояться: Кухулин и Сайобхан уже вычерчивали двойную рунную вязь, леди Иггдмилленния тоже без защиты себя наверняка не оставила. Филиппа и почему-то неподвижную Дельфиниум, которую её муж загораживал своим телом, укрыл алый огненный купол, мерно потрескивающий в чуть разреженном воздухе. Офелия и Сигурд, судя по то и дело вспыхивающим вокруг них серебристым искрам, о щитах тоже не забыли, о Георгии и говорить было нечего. Ну, а её долгом сейчас было прикрыть тех, кто, пожалуй, более всего пострадал в этом бою. А посему о себе позаботиться не могли. Ибо Генри магических способностей не имел абсолютно. Как и опыта ведения боя… по крайней мере, в форме доктора Джекилла. А Сильфия… сейчас если на что и тратится её энергия, то явно не на защитные заклинания. Вернее даже не «если тратится» — если она вообще осталась у юной волшебницы. И, признаться, стоило Жанне на неё взглянуть, как сомнения в том, что она сейчас хотя бы слышит их, обретали едва ли не материальную форму, сжимая сердце в раскалённые тиски жалости, боли и бессилия. Ведь тут она, даже задействовав все свои немалые способности, помочь не могла абсолютно ничем. Орлеанская Дева не была целительницей. Увы, но чаяния её, которые блондинка лелеяла в сердце, точно слабый пока ещё росток цветка, увяли окончательно. Сильфия выглядела немногим лучше, чем тогда… какой запомнила её Жанна в последний момент. Тут даже выражение «душа в теле еле держится» применить было невозможно: тела практически не было. Лишь очертания, зыбкая оболочка, наполненная переломанными костями, кровью и отбитыми внутренними органами. Вся залитая кровью, со впившимися в многострадальную плоть металлическими деталями платья, лицом, превратившимся в жуткое месиво, она лежала на коленях у супруга, почти что не дыша: за всё то время, прошедшее с того момента, как она появилась рядом с четой Джекилл, Сейбер насчитала всего лишь два неровных вздымания грудной клетки. И даже помочь сердцу биться, сделать простейший массаж — и того нельзя было: риск только всё ухудшить был слишком велик. Но, несмотря на весь этот кошмар, Сильфия всё ещё была жива. Всё ещё боролась, цеплялась за свою жизнь. И, не имея более никакой возможности поддержать её, Жанна вновь взмолилась, взывая к Отцу Небесному, от всей души своей прося его сжалиться и не допустить того, чтобы после битвы они бы очутились на похоронах Сильфии. Нет, нельзя, несправедливо! Девочка ещё и не жила-то толком, совсем недавно расцвела, вышла замуж — и вот уже в который раз была в шаге от гибели. Не должно так быть, ничем в своей жизни не заслужила Сильфия таких ужасов. Ей рано уходить, нельзя! И, будь то возможно, Жанна бы — да и не только она! — с радостью поменялась с ней местами. Эта девушка, это нежное солнышко не должно было их покинуть. Не сейчас, не вот так! Но увы. Мысли о том, что в войнах в первую очередь гибнут невинные, а родители всё чаще и чаще хоронят своих детей, из головы изгнать оказалось не так-то просто. И потому Орлеанская Дева, до крови закусив губу, все помыслы свои обратила к молитве. Отчаяние ведь тоже ничем не поможет, а вскоре их ждёт встреча с новым, и, судя по сосредоточенным лицам друзей, более опасным врагом, чем маги Ассоциации. Так что всё, что ей оставалось: ждать, безмолвно умоляя Отца о милости для Сильфи. И надеяться на то, что ей хотя бы не больно. Ведь именно это чувство сейчас захлёстывало Генри с головой. Океан боли и мучений, бескрайний и безбрежный. Всё это время он отдавал всё, что у него было, готов был сам пойти на гибель, лишь бы уберечь свою супругу. Поддерживал, боролся — и не спас её. Его битва была практически проиграна, Сильфия всё же оказалась принесённой в жертву всаднику на рыжем коне. И Жанне, признаться, совсем не хотелось знать — даже представлять! — какими мыслями терзается сейчас её друг, глядя на то, что осталось от его супруги, пустыми, абсолютно ничего не выражающими глазами. Даже подумать о том было до боли жутко. И никакие физические пытки не смогли бы заглушить бьющийся в агонии его разум, никаких оправданий не находил он для себя — да и не искал. Нет, Сейбер не винила его в случившемся — наоборот, искренне сочувствовала. Как и все остальные: надо было быть конченным отморозком и кретином, чтобы не понять того, что именно Генри Джекилл в случившемся виноват меньше всех. О его слабости знали — и использовали самым мерзким образом, за что и поплатились. И в нынешних обстоятельствах подобное, в общем-то, ожидать могло каждого из них. Но сейчас Генри на подобные вещи, которые могли послужить скорее слабым утешением, нежели оправданием в полном смысле этого слова, было абсолютно наплевать. Да, телом его в тот момент, когда на Сильфию напали, управлял абсолютно иной человек. Но крови возлюбленной с его рук то в глазах мужчины не смывало. Фамке, отодвинувшись от Яйи, в полной растерянности сидящей у рваных шматов Парзифаля, — слишком уж удобная цель для первого удара! — встала за спиной Сайобхан, обвив юную подругу руками вокруг талии, нежно целуя в шею. Осталось так мало времени для того, чтобы её ощущать. Для того, чтобы чувствовать и понимать себя саму. — Сейчас я очень жалею, что нам выпало так мало времени для двоих. Фыркнув, Сайобхан растянула губы в ужасающем оскале, который нередко господствовал на устах её отца. Наверное, в подруге говорило отчаяние. Однако из разума самой девушки его весьма успешно стирала ярость. Нет, сдаваться — пусть и в мыслях! — она уж точно не собиралась! — Ты никак помирать надумала? Грустно усмехнувшись, молодая женщина прижала её к своей груди. О, как же сейчас она им завидовала! — Нет ничего абсолютнее смерти. По велению лёгкого жеста Филиппа комната разделилась на две части плотной стеной огня, полыхающей теперь считай что вплотную у двери, в которую вот-вот должна была войти вторая волна врагов. Офелия, тяжело вздохнув, сосредоточила своё внимание на Георгии и Жанне. Конечно, таким мастерством, как Катарина, в плане иллюзий она не обладала, но кое-что всё же умела. И сейчас её задача: прикрывать Слуг, их главное орудие нападения. На сколько хватит сил… ну или до того момента, как нейтрализуют её саму. А в том, что подобное случится, молодая женщина не сомневалась. Их пришли убивать. Но, если хоть на миг храмовники почувствуют на себе власть иллюзий, возможно, перевес окажется на их стороне. Алишер, стоявший у окна и окружённый вихрями из элементалей воздуха, с какой-то даже заинтересованностью смотрел на пробитый купол, что-то тихо бормоча себе под нос о лэй-линиях и воздушных разломах. Кухулин, направивший к Касс и Сай Хранителей Жизни, потирал виски, немного нервно покусывая губы: выбирал, какой из его Небесных Фантазмов окажется сейчас полезнее; сразу на два энергии бы уже не хватило. Роман — единственный из всех сохранивший бесстрастное выражение лица — к смерти он уже давно был готов, — держал наготове последнее, десятое кольцо; Командные Заклинания на его запястье полыхали багряным. Взгляд Георгия, до этого полностью сосредоточенный на Жанне, в один миг стал непроницаемым; а сама Орлеанская Дева в то же время изо всех своих сил старалась не повернуться в его сторону: сделай она это и будут утеряны последние остатки самообладания. Сигурд, сжимая в руках Грам, как и подобает рыцарю и супругу, заслонял собою жену; из так и не затянувшейся раны в плече Мечника вновь заструилась алая кровь, однако взгляд льдисто-голубых глаз был твёрд как никогда. И все они ждали. Не звучало слов прощания, не было слышно всхлипов от едва сдерживаемых слёз; да и, признаться, подобного никто не предполагал. Облечь свою боль в слова, сказать это вслух — всё равно, что собственноручно поставить точку в своей истории. А они — вопреки всему! — всё ещё надеялись. И потому-то и молчали, просто держались вместе, стараясь не отходить или хотя бы не выпускать из виду свою вторую половинку. Каким бы ни был последний миг их существования, встретят они его неразлучными. И, может статься, соединятся и в посмертии. Но вот Жанна, стоявшая к дверям ближе всех, сжала зубы, бессильно зашипев. И в тот же миг в зал изо всех щелей, всех трещин и разломов, что были оставлены предыдущим сражением, начал просачиваться тот же самый туман, что окутывал Часовую Башню в момент её штурма. Нет, он не был ядовитым или выжигающим силы, отнюдь. Просто многократно уменьшал обзор, в несколько секунд заполонив пространство так сильно, что невозможно было различить то, что происходит от тебя буквально в двух шагах. Но, несмотря на это и явную его магическую природу, проникнуть сквозь щиты и Стену Огня Филиппа всё же не мог: лишь клубился вокруг, обозначая их истинные размеры. И на лице Кухулина при этом расцвела мстительная улыбка. Хорошо, очень хорошо. Значит, и эти твари не всесильны. И тут истекли последние секунды. В Зале Астрономии появились храмовники. Признаться, их выступление было помпезным и даже красивым. Чёткий, слаженный строй закутанных в белые плащи фигур, миновавший двери так незаметно и так бесшумно, точно бы просочившись сквозь них. И, несмотря на то, что святое воинство явно было облачено в броню — в огненных сполохах Жанна то и дело различала блеск металла, — их марш был подобен не громовым раскатам, но облакам в небе: так плавно они шли. Будто бы и вовсе летели над поверхностью. Можно было бы даже залюбоваться и никто бы не осудил… если бы это не было знамением их погибели. Лучшие из лучших, те, на ком зиждилась боевая мощь Церкви. Отряд Белой Смерти. Эстетика ведь есть и в гибели. И словно по данному кем-то знаку строй мигом распался. Резко, прямолинейно и очень точно — видимо, сказывался всё же многолетний опыт. Точно бы перед ними раскрылся веер. Те, в чьей броне мелькали оттенки серебра, оникса и аметиста, заняли фланги, а вперёд выступили три высокие фигуры в ало-золотом. Ни одного лишнего шага… как и какой-либо суеты или того хуже — боязни. То была поступь непобедимых. Кассандра, гордо держа высоко поднятую голову, ласково улыбнулась. Точно бы мать, оглядывающая вернувшихся с прогулки детей. Вот только в таком случае теплота в зелёных глазах не была бы испепеляющей. — Уверена, вы уже прочите себе абсолютную победу без потерь со своей стороны. Ответом её никто не удостоил. Ну, если не считать за то откинутый капюшон с головы одного из тех троих, что, видимо, в отряде являлись ключевыми фигурами. Зачем, в общем-то, это нужно было проделывать, женщина так и не поняла. Туман, выпущенный ими же, обзор экзекуторам и остальным явно не ограничивал, да и для того, чтобы уничтожить противников, видеть их вовсе не было необходимости. Им ведь предстояла отнюдь не дуэль. Разве что решил покрасоваться перед тем, как их уничтожит. Возможный вариант, учитывая внешность мужчины: невероятно изящные тонкие черты лица, чуть полноватые аккуратно очерченные розовые губы, чёткие скулы, греческий нос, раскосые золотистые глаза, подчёркнутые длинными чёрными «стрелками» и веером пушистых ресниц и длинные алые волосы, связанные в высокий хвост заколкой в виде устрашающей маски из японского театра. Красивый, да. Даже очень. Если бы не абсолютная пустота во взгляде. Это не могло скрыть ничто: ни безупречность черт, ни восхитительная улыбка. Марионетка — вот кем он был на самом деле. Красивой, но пустой куклой… Или же человеком, которому и вправду было абсолютно наплевать на происходящее. Никто из храмовников не произнёс ни слова. Ни приветствия, ни единого даже жеста, показывающего, что отряд карателей понимает, что они не одни более. Лишь чуть взметнулись, словно бы от порыва ветра, волосы их предводителя. И щиты, выставленные магами, тотчас же подверглись серии ударов. Святая Кара. Тот столп, на котором строилась вся их тактика, который и придавал отряду ту самую смертоносность в бою против магов. Способность, вызываемая годами упорных тренировок, секреты развития которой Церковь охраняла ревностнее любой реликвии. Заклинание, если проще говорить. Но особое, не Волшебство в современном его понимании и даже не магия Эпохи Богов. Смертельное проклятие, концентрированная погибель — вот то, что являлось сутью этого ритуала. И сейчас во всей своей мощи, в полной силе было направлено против них. Действие Святой Кары очень схоже было с Пулями Истока, применяемыми в Четвёртой Войне Грааля Эмией Киритцугу; ходили слухи, что Наталье Камински в их изготовлении помогал один из членов святого воинства. Дикая боль пронзала всё тело мага — но это было лишь началом. Рвались Цепи, сращиваясь между собою в произвольном порядке, выкручивались из суставов конечности, будто бы от ударов какого-то чудовища разрывалась плоть, вытекали глаза, а из горла вместо магических ритуалов вырывались только вопли агонии. Сминались любые заклинания, любая защита обращалась в ничто. Так действовало оно ранее, так и было до сих пор. Святая Кара всегда обеспечивала храмовникам победу, позволяя даже не вступать в бой. И так бы было и сейчас. Девушка из Ассоциации — совсем ещё ребёнок, младше Сильфии и Сайобхан, — рискнувшая поднять руку, чтобы атаковать, в одно мгновение превратилась в бесполезную гору мяса, лежащую на полу. Никто даже и не понял того, как это произошло, не было слышно ни крика, ни стона. Миг — и всё. Первая жизнь храмовниками была отнята. И Жанна, мысленно сбивчиво прочтя короткую молитву о спасении этого дитя, поморщилась от охватившей её напополам с отвращением ярости: аловолосый Экзекутор, как и весь остальной отряд, остался совершенно бесстрастен. Ни одной эмоции, ни тени сомнения. И такие люди ещё считают себя исполняющими волю Его! Офелия поморщилась, прикусив губу: в её голову одномоментно будто бы вонзили тысячу острых игл. Сильфия, жуткая раскроившая череп рана на голове которой к радости Генри уже начала было затягиваться, затрепетала, точно рыба, выброшенная на песок, а из полуоткрытого рта вырвался фонтан чёрной крови; ей, находящейся сейчас между жизнью и смертью, любое воздействие, даже смягчённое щитами, переносить было в тысячу раз хуже, чем остальным. Тревожно затрепетали элементали Алишера, облепляя мага со всех сторон точно вторая кожа, Дельфиниум, только что вновь обретшая возможность двигаться, коротко вскрикнула, упав на колени; кожа рук, которыми гомункул опёрлась об пол, дабы не удариться уже всем телом, растрескалась, словно бы не человеческой плотью была, но стеклом. Однако это были все повреждения, что смогла нанести множественная атака Святой Карой. Всего один труп. И непроницаемые маски, что назывались лицами карателей, дрогнули; впервые промелькнула на них тень сомнения в собственной избранности, исключительности. Должно быть, первый раз в своей жизни столкнулись они с противниками, с которыми им всё же придётся сражаться. И вряд ли бой тот будет лёгким. Ибо щиты, которые выставили для своей обороны эти маги, устояли. Да, были повреждены, даже очень сильно, но они всё ещё поддерживались. И выполняли свою основную функцию, то, ради чего и были созданы. А это могло означать лишь одно… — Кажется, сейчас наша очередь. Сайобхан, в этот момент ставшая так похожей на мать, лишь выбросила руку вперёд и вверх, более не произнося ни слова. И, повинуясь её движению, тени самих экзекуторов взвились вверх, лезвиями разрезая уцелевший над их головами потолок, крупные куски которого стремительно рухнули вниз. Раздался чей-то тихий вскрик — хоть какая-то человеческая эмоция от этих машин для убийства — и экзекуторы рассеялись по помещению, скрываясь во вновь сгустившемся тумане. Оборвалась единая мелодия слаженных действий, что, впрочем, невероятной синхронности отнюдь не нарушило. Даже отступали они слаженно и аккуратно, практически идеально. Будто танцевали, до этого бесчисленное множество раз прорабатывая каждое движение. Уже на чисто инстинктивном уровне. Вот что значит годы тренировок. Впрочем, пусть даже очень жёсткие и длительные, но занятия в тренировочном центре с реальным боевым опытом сравниться не могли. И в этом у альянса было, пусть и небольшое — думать о том, что храмовники никогда по-настоящему не сражались, было бы верхом наивности, — но всё же преимущество. — Дуновение! С выставленных прямо вперёд ладоней Алишера сорвались несколько потоков шквального ветра и, закручиваясь в смерчи, понеслись к храмовникам. Конечно, особенного вреда причинить они им не могли — даже сбить с ног не получилось, — но и задача была другая. С которой ветер, если судить по развеявшемуся на глазах туману, вполне успешно справился. А стоило Имитатору чуть приподнять пальцы вверх, как, в ответ на сей жест, несколько вихрей взвились ввысь, направляя обломки потолка по более точной траектории. И, судя по противному чавкающему звуку, который уловила Дельфиниум, бросившая все свои силы на заживление ран на руках — без специальных жестов самые мощные её заклинания не подействовали бы, — цели некоторые из них всё же достигли. Вновь пролилась кровь. Но пока не их. — Выжигание Маны! Кто-то из храмовников, отступивших обратно ко входу, видимо, решив, что главной ударной силой как раз и будут те, кто не побоялся им ответить, сделал несколько замысловатых пассов рукой в латной перчатке. И практически одномоментно с этим два световых сполоха точно бы прогрызли Огненную Стену, оставляя в ней рваные прорехи, устремляясь к Алишеру и Сай… Но распустившийся на их пути белоснежный цветок — иначе появление Жанны никто описать не мог — стёр улыбку триумфа с лица атаковавшего храмовника. Ибо стоило только сгусткам проклятия коснуться бело-золотого штандарта, что девушка держала в руках — стоило им лишь приблизиться к ней! — как, не повредив никому, растаяли они, точно снежинки на ладонях. А в следующий момент губы дерзновенного воина окрасились кровью. Его брат, стоявший теперь в подчинении у Кассандры, пронзил его кинжалом со спины, с лёгкостью выискав то самое место в сочленении доспеха. И колдунья явно не была готова удовлетвориться лишь одной его жизнью. И вновь ряды их противников перестроились; уже опробовав несколько своих тактик и убедившись, что способности пока вреда не нанесут, а их ослабят, храмовники пустили в бой тех, одно имя которых навевало ужас на весь магический мир. Кайсы, те, кто обладал способностью, схожей с дарованным Орлеанской Деве благословением: абсолютным иммунитетом к магии. Несколько фигур в белых, но не сияющих, как у рыцарей святого ордена, а каких-то даже бесцветных плащах, ринулись вперёд, игнорируя выставленные барьеры. А в руках каждого из них блестела сталь. Кинжалы, полуторные мечи, короткие копья. И всё это густо смазано какой-то зеленоватой жидкостью. Впрочем, быть гением или прорицателем для того, чтобы понять, что же это за субстанция, вовсе и не нужно было. Церковь действовала наверняка. Яд. Филипп как-то снисходительно покачал головой. Право, маги Ассоциации хоть что-то из себя представляли со своим брыканием. Нет, огненная стена не сдвинулась. Но словно от неё отделился тонкий слой и закрутился в плотный кокон, заворачивающий в себя церковников. Воздействие не на тело, да. Он раскалял воздух внутри себя. И для кайс того было более чем достаточно. За его спиной раздался тихий хрустальный звон: Дельфиниум, решившая, что лучше всё же перестраховаться, приняла органическую форму. А в следующий миг огненное полотно, сотканное по воле её супруга, окутала резная ледяная клетка. Да, достаточно тонкая, даже ажурная на вид. Но без проблем разрезающая алмаз. Теперь тем, кто оказался внутри, придётся миновать не только две стихии, но и смертоносные лезвия, если они всё же пожелают прорваться. — Дьявол! Сигурд, отерев рукой кровавый пот со лба, выругался. Нет, его тактика, пожалуй, сейчас была наиболее успешной: воины Церкви, привыкшие к тому, что тот, кто владеет мечом, неизбежно сражается в тесном контакте с противником, теперь открывали для себя новые горизонты, явно ошарашенные тем, что огромный меч можно легко метать. Ну, те, кто успевал всё же увернуться от ударов Грама. Однако, войдя в раж — адреналин притупил даже боль от ран, Сейбер не заметил, как несколько экзекуторов, благоразумно отступивших во время атаки Лорда и Леди Севера, теперь устремились к убежищу Генри и Сильфии. И помочь им, судя по разворачивающемуся сражению, никто бы уже не успел. Они с Офелией были сейчас ближе всех, да. Но сил на активацию Кинетических Печатей у его супруги не осталось, а ментальная магия была абсолютно бесполезна. Да и к ним, словно бы желая хоть кому-то из своих дать добраться до вожделенной поживы, хоть как-то уязвить «зарвавшихся магов», уже устремились новые тамплиеры. Нет, даже если он потратит на каждого по паре секунд, даже если просто оглушит, ему не успеть. Но непоправимого не произошло. За теми, кто по злой воле рока сейчас не могли никак за себя постоять, следили. И без защиты оставлять не собирались. Да какой защиты. — Плетёный Человек: Клетка Испепеляющих Огней! От тут же накалившегося до предела воздуха на их пути экзекуторы замедлили свой неуклонный марш, инстинктивно загораживая рукой глаза. Всё же они были люди и ничто человеческое им, как выяснилось, не было чуждо. Прежде всего, боязнь огня. Да, если бы это было просто заклинание, они бы не обратили на него ровным счётом никакого внимания. Но тепло обжигало их. Их, имевших практически абсолютную Сопротивляемость Магии. А это могло значить… Но мысль оборвалась на самой середине. Ибо в следующий миг их объяло уже самое настоящее пламя. Кухулин, расхохотавшись, вскинул руку с материализованным посохом вверх, чуть прокручивая запястье. И огненный смерч, оторвавшийся от его оружия, взмыл ввысь, обрушившись рядом с кафедрой. Несколько алых языков, отделившихся от него, тут же превратили всех, пожелавших подобраться слишком близко, в живые факелы. А основной столб расширился, ещё больше вытягиваясь — и словно бы расступился, являя всем великана, сплетённого из многих тысяч ветвей. Тело его горело неугасимым пламенем, а вид внушал всем, кто дерзнул смотреть на него более двух секунд, почти что благоговейный ужас. Даже храмовникам, даже магически иммунным. Ведь от магии такого порядка, от кристаллизации легенды героя, принявшей материальную и смертоносную форму, защиты у них не было. От единственного удара ногой великана по полу кафедру тут же окружила трещина, из которой без перерыва вырывались языки огня, растворяющегося в небесах. А к догорающим уже экзекуторам присоединились несколько кайс — те, кому не хватило скорости или ума укрыться, уйти с пути медленного, но ужасающего в своей неотвратимости гиганта. Несколько храмовников, правда, не дрогнули — или просто поняли неизбежность финала, — и, обнажив оружие, устремились к невиданному доселе противнику. Но, так и не достигнув цели, упали на землю, корчась в муках: огонь, исходивший от тела Плетёного Человека, в мгновение ока расплавил их мечи, щедро залив руки раскалённой сталью. И вновь победила их не магия: с ума рыцари сходили от своей собственной боли. — Быть может, довольно? Леди Запада величественно взирала на них со второй кафедры. Ни испачканное платье или кожа, ни растрёпанные волосы, ни один ничтожный недостаток сейчас бы не сумел низвергнуть величие Кассандры Райогнак Иггдмилления. Это был её триумф. Её клана. Её семьи. — Мы не говорить с вами пришли! Выкрик того самого пламенноволосого храмовника, призванный поднять боевой дух его оставшихся товарищей и вселить трепет в сердца врагов, не достиг ни того, ни другого. Те, кто остался в живых, сейчас были больше заняты тем, как бы сохранить это драгоценное состояние, пытаясь уклониться от неумолимой поступи Плетёного Человека, ищущего себе жертву, да не замёрзнуть в призванном Дельфиниум буране. Многие-то и не расслышали его, ну, а те, до кого слова предводителя всё же дошли, лишь ядовито усмехнулись, даже и не думая внимать призыву. Да, они шли сюда сражаться с магами. И убивать их. Но эти… существа… Как победить тех, кто сам — живое воплощение войны? Как уничтожить тех, кто сражается за нечто большее, чем впитанные практически с материнским молоком, придуманные кем-то ценности? Они бились за Церковь, за её величие. Эти же люди защищали, тех, кто им был по-настоящему важен и дорог. Своих родных. — Знаешь, парень, — усмехнувшись, Кухулин прокрутил в руке посох, — всё же стоит признать, что у тебя не вышло задуманное. Ну, если жизнь дорога. — Вам не победить. Так воспользуйтесь шансом, пока вам он дан, — тряхнула головой Кассандра, про себя удивляясь собственному мягкосердечию. — Уходите. — Мы это ещё посмотрим. — Кай! Очнись! Ты ведёшь нас не к победе, а к бесчестной смерти! Может, нам стоит поговорить? Вновь колыхнулись длинные алые волосы — словно бы ещё один сполох пламени, — когда мужчина повернулся к окликнувшей его девушке-храмовнице, пытавшейся укрыться за грудой камней рядом с полуразбитым витражом. И, хоть и был тон его явно окрашен гневом, ни одной эмоции так и не проскользнуло на бледном прекрасном лице, напоминавшем Дельфиниум их знакомого, супруга Энджел. Вот только… И, наконец-то имея возможность приглядеться к нему спокойно, безо всяческих искажающих восприятие препятствий, молодая женщина вздрогнула от охватившего всё её существо противного скользкого страха. Да, она не ошиблась — они все! — в своих ощущениях на его счёт. Тому, кого называли Каем, действительно было глубоко всё равно на происходящее вокруг. Но не потому, что он был уверен в себе и своих силах, нет. И не оттого, что уже смирился со своей смертью. Надеяться на такое было бы верхом наивности. У мужчины просто изначально не было никаких эмоций. Да, теперь всё было ясно. Шелестящий голос, окрашенный необходимыми полутонами для того, чтобы речь воспринималась так, как нужно, но ничего на самом деле не выражающий. Идеальная, нечеловеческая красота. Мучинистая, почти что пергаментная кожа — теперь, когда вокруг мужчины не вился туман, являющийся даже не средством нападения или дезориентации противников, но его собственным щитом от остальных в отряде, это было хорошо видно. И молочная пелена, подёргивающая то и дело взор пустых золотистых глаз. Она видела таких прежде. Жила с таким. Но и подумать не могла, что подобное создание найдёт себе приют в лоне Святой Церкви! Впрочем, если вспомнить то, кем, по сути, являлись Энджел и Параклет, то выходило, что святые отцы не очень-то разборчивы в плане того, кого принимать на службу. Ну, или им сгодится любой, испытывающий ненависть к магам. — Филипп! — резко повернувшись к супругу, гомункул схватила его за плечо ледяными пальцами. — Это… — Да. Голем, — закончил за неё фразу аловолосый мужчина. Спокойно, безучастно — просто констатируя факт. Даже не стараясь при этом быть хоть сколько-нибудь человечным. Это уже не нужно. Бессмысленные метания. Он просто выполнит то, для чего существует. Претворит в жизнь заданную программу, заложенную в Магические Цепи, заполнившие его голову вместо мозга. Мутировавшие Магические Цепи. Не только Ассоциация Магов держала в своих казематах тех, кто обладал поистине выдающимися талантами. Но палачам Церкви такие маги открывались охотнее. А в следующее мгновение Зал Астрономии вновь превратился в чистилище. Секунда: ровно столько потребовалось Каю, дабы шагнуть в появившийся рядом с ним разрыв, зияющий мертвенным светом. И появиться в новой точке: рядом с Жанной, пронзая живот той внезапно удлинившейся рукой, состоящей сплошь из костей, вырывающей внутренности. На пути Сигурда, бросившегося было на помощь надломленно вскрикнувшей девушке, захлёбывающейся собственной кровью, тотчас же выросла гигантская чёрная тварь с четырьмя цепкими руками, держащими алебарду с огромным лезвием, и округлой головой, в самом центре которой был фиолетовый камень, свечение которого, едва касаясь кожи, заставляло ту пузыриться, покрываясь жуткими язвами и нарывами. В самом центре помещения возникла чёрная воронка, затягивающая, точно адская сингулярность, в себя всё, что было расположено по её краям или имело неосторожность приблизиться; Дельфиниум могла поклясться, что в самом её центре видит те же самые несчислимые алые глаза, которые окружали её в последний миг в Храме Вне Времени. В каждый пролом в здании, в каждую дыру ворвались словно бы сотканные из самой тьмы щупальца, разорвавшие ту девушку, что пыталась воззвать к разуму Кая, всего лишь за долю секунды. А во внезапно потемневшем небе, прямо над тем местом, где ранее был купол башни, медленно, но неотвратимо открывался огромный алый глаз — портал в мир, к которому и принадлежала атаковавшая их сущность. И из которого в любой миг могли явиться те, кто был ему подвластен. Фамилиары. Но в тысячу раз страшнее и опаснее тех, что ранее призывал Уильям. Ибо перед ними сейчас был тот, кому подчинялась сама Бездна. — Остановись, раб! Твои цели нечисты! Георгий, заслонивший собой Жанну, готовый принять на себя теперь все удары, предназначающиеся ей, и надеющийся не столько даже на регенерацию невесты — вряд ли на это у неё остались хоть какие-то силы, — сколько на милость Господа, материализовал Аскалон, угрожая святым мечом пропащему созданию. Но призывам его Кай, похоже, внимать ничуть не собирался. Лишь равнодушно скользнул взглядом по оружию, отмечая про себя почти что слепящий свет лезвия и делая пометку в уме более взгляд на нём не задерживать, да пожал плечами под тихие стоны корчащейся на полу Святой Девы. Остановиться? В его целях не была прописана такая команда. Да и отдавший её не являлся его создателем. Как и тем, кто мог бы на самом деле его сдержать. Так с чего бы ему слушаться? Да, его предупреждали о том, что среди тех, кого предстоит уничтожить, есть те, кто уже по одному факту своего существования являются для него огромной опасностью. Преувеличение, как оказалось. Нейтрализовать первую было не сложнее, чем расправится с теми, кто имел наглость звать себя Лордами Ассоциации. Второй оказался чуть проворнее, да. Но и это не критично. Свет, тьма, маги, храмовники — какая разница? В конце останется лишь одно. Пустота. Самое прекрасное, что есть на этом свете. Ничто. Уловив в небесах — если то, что было над ними, ими ещё можно было назвать, — хлопанье тысяч крыльев, Офелия, превозмогая боль и усталость, сосредоточилась, пытаясь проникнуть в разум их нового противника, вызнать планы, понять, чего им ожидать. Но увы. Всё, на что она натыкалась — пустота. Ничего, абсолютно ничего. Словно бы… — У него нет собственных мыслей… Открытие для Фармсолон явилось поистине пугающим. Да, она слышала, как назвал себя Кай, и понимала сущность таких созданий. Дельфиниум, чей создатель големом как раз и являлся, рассказывала о них. Но даже там были какие-то зачатки ума, желания. А здесь — ничего. Кроме огромной силы тьмы, которой свою марионетку щедро наделил создатель. И как прикажете с таким сражаться? И сколько таких тварей, несущих смерть всему живому, у Церкви ещё осталось? Алайяйя, долго рассматривающая красивого голема, оттолкнула чуть в сторону Вейвера, активировавшего было Ртуть. Недалеко — всё же стоит держаться вместе. Но так, чтобы ей он не смог помешать, не сбил своим Волшебством концентрацию. Голем, значит. Принявшая форму пустота. — То есть, он — ничто. Дельфиниум качнула головой, явно не разделяя торжества, звучащего в голосе этой эффектной женщины. Ей, как потомку… да что там, почти что голему, хорошо известно было о том, какую опасность могут нести в себе подобные существа. Да, ни эмоций, ни мыслей как таковых у них не было — их тела, в отличии от тех же гомункулов, полностью состояли из Магических Цепей. Но это так же и означало, что они не испытывали боли, страха или сомнений. Такие пойдут до конца, выжгут себя ради достижения заложенной создателем цели, направят на это все свои силы. А они — о, однажды она испытала подобное на себе: воспоминания об этом дне до сих пор являлись молодой женщине в кошмарах! — были воистину огромны. Тем более, этот голем был даже на порядок выше Ахта. Бывший Лорд Севера, хоть и был магом экстра-класса, подчинял себе лишь одну стихию, как и большинство из их дома — воду. А то, что творил Кай… Магия бездны, кажется, так это называлось. То, что даже самыми отпетыми негодяями признавалось дикостью, много хуже магии крови. Последняя ступень перед чистилищем. Неудивительно, что секреты её не были широко известны: все, кто практиковал сие искусство, неизбежно становились слугами ада, низшими демонами. И дико — но в то же время ожидаемо, увы! — было то, что такое осмелились создать те, кто считался несущими свет Его. Неужто ненависть их к тем, кто обладал магическим искусством, была сильнее голоса разума? Риторический вопрос. С давно уже известным всем ответом. Но, как бы то ни было, кем бы ни считала его Алайяйя, Кай представлял поистине огромную опасность. Как и те, кого призывал он, кто сейчас мог явиться через открытый портал. Хватит и тех, что уже были: Сигурд, встретивший своего противника яростной атакой, очень скоро был вынужден уйти в глухую оборону — каждый удар меча по демону заставлял того раздваиваться и восстанавливать всю энергию, что была к моменту призыва. Их теснили и так. А, если спустятся остальные легионы… Хорошо, если её надежды оправдаются и у Алайяйи действительно есть план. А задача Дельфиниум пока: не допустить того, чтобы демоны из Адского Ока ступили в этот зал. И лишь одно она для этого может сделать. — Ледяной Страж: Заморозка. Тонкая ладонь гомункула коснулась ближайшей к ней стены. И тотчас же та, не смея сопротивляться вложенной в заклинание пране, густо покрылась инеем. Но на этом всё не завершилось: лёд множился, повторяя контуры того строения, что было здесь ранее, не просто укрывая собою точно бронёй, но воссоздавая стены, окна, даже купол Зала Астрономии. Всего лишь пол минуты — и вновь стояли они в целом помещении. Только теперь это был ледяной дворец. Однако Дельфиниум это окончательно вывело из строя. И без того обессиленная — подобное Волшебство, как и абсолютная защита, которую ей давала органическая форма, требовало глобальных затрат энергии, — она, будучи связанная с созданным ею льдом так, точно бы он являлся частью её тела, первой почувствовала удары по нему противных свету тварей, что пытались прорваться к одному из тех, кто ими повелевал. Конечно, не смертельные ощущения — но лишь пока. Да и этого с лихвою ей хватит. Ведь более она, увы, ничем друзьям помочь не сможет. Вновь все услышали звук разбитого хрусталя: белокурая красавица, против своей воли вернувшаяся в человеческую форму, с тихим стоном осела на пол. Веки её словно бы накачали свинцом: открыть глаза для того, чтобы ещё хоть раз взглянуть на супруга, убедиться, что то место, где укрываются сейчас Генри и её дочь, для которой всё это, увы, явилось непосильным испытанием, всё ещё находится под защитой огня Плетёного Человека, Дельфиниум не могла. Тело онемело, словно бы кто-то ввёл в неё убийственную дозу наркоза, мысли путались. Спать, нестерпимо хотелось спать. И сопротивляться сему желанию поистине было невозможно. «Простите меня…» Как бы хотелось ей сейчас обладать той же магией, что была у Офелии, дабы передать эти слова Филиппу. Несбыточная — но так желанная мечта. Увы, мысль-вестник была ей недоступна. И всё, что Дельфиниум могла сделать: обратиться к супругу в своём сознании, понадеяться на их связь, на их чувство друг друга. Порою ведь они понимали друг друга без каких-либо фраз, на интуитивном уровне слыша то, что было на сердце каждого. Может, так будет и сейчас… И Филипп поймёт, что не специально она позволила усталости взять вверх, не ради того, чтобы таким позорным образом облегчить своё состояние, отрешиться от происходящего. Она просто не могла иначе. Забвение в этом неравном бою одержало победу. — Ближе! Повинуясь короткому повелению Яйи, Филипп подхватил супругу на руки и, как и остальные, подошёл к чернокожей женщине, с вновь полыхающей во взоре яростью осматривающей всех пришедших сюда ради их смерти. — Вы все лишь игрушки заигравшихся во власть мальчишек. Пустота, которая не должна существовать в этом мире. Вам места нет. Абсолютное Разрушение. Звёзды на теле светловолосой колдуньи коротко вспыхнули, оказываясь на самом деле не татуировками, а хорошо сокрытыми на самом видном месте магическими Метками. И свет этот, хоть и был ослепительно белым, породил нечто иное. Иссиня-чёрный купол тёмной магии, под которым они в первые несколько секунд едва-едва помещались, расширялся, превращая в ничто на своём пути абсолютно всё. Разрушение? Нет, то слово, как выяснилось, не очень-то подходило для описания действия заклинания. В отличии от поглощения. Концентрированное ничто. Вздрогнув — она, хоть и чувствовала силу, исходящую от этой женщины, но и представить не могла, что та достигнет таких масштабов, — Офелия прильнула к Сигурду, решив лучше сосредоточиться на передаче ему энергии для исцеления, чем на смертях этих… этих несчастных. Да, они пришли убивать. Да, они хотели именно их отправить в мир иной. Она понимала всё это, как тогда, в ситуации с Ренатом. Но, в отличии от того момента, сейчас наблюдать не просто не хотела или не могла себя заставить: всё существо молодой колдуньи противилось этому. Хватит, довольно. Сегодня этого уже было достаточно. На всю её жизнь. Но червячок, тихо точивший сердце Офелии, оживился именно в этот миг. Нет, не напоминая о том, что убивает не только Алайяйя, но и сама она — это теперь на всю оставшуюся жизнь вычертано у неё на сердце. Но мысль, подкравшаяся точно решивший неожиданно поиграть кот, более приятной от этого не стала, противными заскорузлыми пальцами щупая её душу. «А ведь это ещё не конец.» — Я… — прикусив губу, молодая женщина мотнула головой: паника сейчас была совершенно ни к чему, да и новым противникам взяться неоткуда. — Я сейчас что-нибудь… И прервалась, сдавленно всхлипнув, когда услышала стоны тех, кого настиг чёрный купол небытия. Опять кровь, опять слёзы, опять боль. Но почему, если эта убийственная магия направлена не на них, она всё это ощущает??? Сигурд привлёк к себе супругу, аккуратно поглаживая по волосам. Да, стоило бы ему всё же настоять на том, чтобы Офелия осталась дома. Разумеется, того, что помощь её для команды была практически неоценима, он не отрицал. Да вот только всё равно того вреда, что уже был нанесён и который только мог бы быть причинён, но менее ужасающим не был даже на стадии вероятности, это не стоило. Они бы справились. Тяжело, да. Но выдержали бы. Но жертвы, возложенные ими на алтарь победы, сегодня были слишком велики. Тела павших. И души тех, кто остался жив. Однако, в отличии от своей супруги, наблюдать за тем, как одного за другим оставшихся храмовников поглощает призванная Алайяйей пустота межмирья, Сейбер не перестал. Не из-за торжества победы над противником, не из-за интереса действием сего заклинания. Смерть, чем бы ни была вызвана, всегда едина. Но, если всё же случится так, что кто-то уцелеет, переживёт воздействие этого абсолютного ничто, просто стирающего людей из реальности… к такому лучше быть готовым. Хоть и вряд ли смогут они совладать с противником такого уровня. Но, похоже, опасения его были напрасны. Тьма… пустота неуклонно настигала всех, кто был в зоне поражения, и ничто, ни одно подвластное храмовникам заклятие не могло остановить или хотя бы замедлить её ход. Наоборот, с каждой вспышкой на куполе, знаменующим применение Святой Кары вновь, с каждым Чёрным Ключом, метавшимся в их сторону, она ширилась, становясь сильнее и быстрее. Рано или поздно, но все оказывались в ней. Сопротивление было бесполезно. И был, похоже, один, кто это понял. Кай, не обращая внимание ни на суету своих ещё живых товарищей по ордену, ни на крики ужаса и боли гибнувших, замер в ожидании в центре зала, уронив голову на грудь. И с места не двинулся… до того момента, пока оболочка купола не подобралась к нему на расстояние всего лишь одного шага. И тогда прекрасный голем поднял голову, безошибочно определяя ту, кто выпустил на волю эту силу. Золотистые глаза блеснули так ярко, что показалось даже, что это — два маленьких солнца, огонька, что сейчас разгорятся в полную силу. А на губах… нет, невозможно! Он ведь не может, Дельфиниум и Офелия не ошибались! У него нет разума! Он — программа… Но это БЫЛО. Улыбка. Улыбка, озарившая лицо предводителя храмовников, оболочки, не наделённой ни разумом, ни душой. Того, единственная цель которого заключалась в уничтожении их и им подобных; того, кого они одолели вместе с его отрядом смерти. Видеть подобное было даже страшно и, конечно, Сигурд мог бы попытаться списать это на бред, вызванный усталостью и кровопотерей… но, судя по лицам остальных, по их округлившимся в изумлении глазам, им открылось ровно то же самое, что и ему. Кай радовался. Ведь даже животные, живущие лишь инстинктами, чувствуют боль. — Спасибо. Последний его взгляд, последнее слово было обращено только к Алайяйе. Улыбка — и протянутая вперёд рука, словно бы в последний миг он хотел её коснуться. Той, что подарила ему самое, пожалуй, важное в жизни. И столь для него желанное. Свободу. А затем голем… Кай сам шагнул навстречу смерти. Качнув головой, Яйя, не разрывая чар, дождалась, пока чёрный купол достигнет своего предела. От столь страшного заклятия был только один путь к спасению — бежать. Действует оно медленно, да и в радиусе всего лишь пятидесяти метров. Но тамплиеры в бесплотных попытках всё же уничтожить магию, стирающую абсолютно всё на своём пути, упустили единственно верную возможность самим остаться в живых. И когда чары рассеялись, то вокруг героев была лишь пустота. Тёмные чары разошлись смутной дымкой, лишь чуть колыхнув воздух, явив то, что осталось от Зала Астрономии. Кровь, остатки трупов и тишину, тяжёлую и траурную, как кладбищенская ночь, прерываемую карканьем ворон, чему подобен был хриплый голос измождённого Филиппа. — Мы прошли и это. Безмолвие, разбитое словом, уже не казалось столь пугающим и тяжёлым. Послышались тяжкие вздохи усталости, а затем негласную эстафету подхватил звонкий, но всё же подрагивающий от напряжения голос Сайобхан: — Впереди финальный босс. Где интендант с целебными припарками? Весёлый девичий голос, сейчас такой невероятно сладкий, прекраснее всякой музыки звучащий. Но в миг единый он прервался, сменяясь резкой тишиной и пронзительным чавкающим звуком. Кассандра, повернувшаяся к дочери, лишь успела скользнуть смазанным взглядом по тонкой алой струйке, сбегающей по её губам, а затем взор женщины прочно вцепился в яблочно-зелёные глаза Фамке, сверкающие сейчас так невероятно, нечеловечески-ярко. Фамке, чьи руки были погружены в тело любимой ею Сайобхан и показательно-медленно вытягивали из вмиг обмякшего тела позвонки. Сомнений оставаться попросту не могло. Сайобхан была мертва с первой секунды от болевого шока. — Мне жаль тебя, детка. Но пережить Ваал здесь не дано никому. Придерживая безжизненное тело подруги, Бойл… или кто она там была, опустила его на пол, нежно убирая пряди налипших волос с лица. Безумие какое-то. Разве после произошедшего она имеет право так её касаться?! Разве должна всё ещё стоять на этой земле?! Ярость закипала, обвивая сердце ядовитыми щупальцами. Сокрушительная, сильнее даже, чем заклинание Алайяйи, сильнее, чем вся магия кровавой школы, вместе взятая. Абсолют уничтожения. Гнев матери. — Ты служишь ему, одарённый чародей, алхимик и воин, — голос Кассандры был сух, но при этом в нём ясно слышался металл. — Ты шпионила для него, талантливый менестрель и убийца. Губы Фамке тронула грустная улыбка. Этого не видно в них обеих. Но они искренне скорбят и уже готовы вцепиться друг другу в глотки. Правда, по несколько разным причинам. — Я явила себя у Великого Грааля, да. Но лучше смерть там или сейчас, чем встать против Ваал. Хуже будет лишь только жить в её царстве. Но вам того позволено не будет. И в этот миг все, кто был в зале, кто мог слышать и видеть то, что происходит вокруг, позавидовали Сильфии и Дельфиниум. Кощунственно, конечно — особенно учитывая то, что супруга Генри могла просто-напросто не выжить… но это и им всем грозило. Нет, причина этих чувств крылась в другом. Сейчас обе женщины были без сознания, не в этой… гробнице, не видели того, что происходит вокруг. И Филиппа, сердце которого при виде такого маленького сейчас трупа Сай, этой беззащитности и даже какой-то растерянности, навек застывшей в алых глазах, пронзила дикая боль, когда он всё-таки смог отвести взгляд от тела девушки, переводя его на кафедру. В отличии от Дельфиниум, лишь мельком видевшей их с Генри отход туда, он был свидетелем большего. И понимал, что от подобных ран Сильфии самостоятельно не оправиться. А это значить могло лишь одно. Будет два трупа. Им придётся хоронить своих дочерей. Родители будут смотреть на гробы, в которых лежат их дети. «Нет!!!» Разумеется, они готовили себя к потерям. Понимали, что выживут не все. Это ведь была война и более страшная, более жестокая, чем все Войны за Святой Грааль в совокупности. Он сам, как бы ни рвало это его душу, прощался со всей своей семьёй перед каждой битвой. И всякий раз горячо благодарил Господа за милость, когда обнимал их вновь после всех тягот сражения. Считай что физически чувствовал боль Лео, вынужденной минута за минутой наблюдать за медленной смертью своего супруга, насквозь пропитывающейся и своими, и его страданиями. Да, они все понимали, что смерти в их условиях неизбежны. Но понимать — не значит быть готовыми. А тем более, к такому. К подобному не будет готов никто и никогда. — Герцог Зепар. Бывший бог ветров, нежный и мягкий Зефир, в который раз обагряющий уже руки свои кровью. Но в первый раз — вот так. Неужто ты и вправду предпочёл до конца своей жалкой жизни подстилкой быть для ног Ваала, чем хоть попытаться что-то стоящее свершить? Раума в мощи боевой ты превосходишь. Но он решился всё ж бороться. И, предупреждая возраженья твои на этот счёт: Ваал легко его мог уничтожить ещё тогда, при встрече в Риме их. И не успела б Фенекс помешать сему. Кухулин сейчас даже не понял, кому из его союзников принадлежал этот голос, под конец и вовсе слившийся в его ушах в монотонный гул бегущей по венам крови. Да то ему и не было нужно. Мужчина словно бы оказался в своём самом худшем ночном кошмаре, где со всех сторон лились ручьи тёмно-алой, наполняющей воздух тяжёлым медным запахом жидкости, а у ног высокой фигуры, сотканной из теней, лежали трупы самых дорогих ему людей, тех, кого он, как умел, пытался защитить, как мог любил. Его жена и дочь. Безумная, страшная боль пронзила его тело — но он не вздрогнул, не пошевелился. Лишь сжались руки в кулаки да лопнули в глазах сосуды, окрашивая и белки в огненно-алый. Он не смог. Не сумел сделать для них ничего, не сумел спасти. Но битва ещё не проиграна. Сейчас нельзя отвлекаться. Ни на тело Сай — какая же она всё-таки маленькая! — ни на боль Кассандры, ни, тем более, на свою собственную. Ещё будет время — если ему не повезёт. А пока важнее иное. Чёрная мразь, стоящая напротив, наслаждающаяся мигом своего триумфа, абсолютной над ними властью… или же искренне верящая, что несёт им благо. Плевать. Как бы то ни было, она не проживёт более не минуты. И руки свои, эти длинные когти, которыми оканчиваются скрюченные чешуйчатые пальцы, он так же, как это делала недавно сама Фамке, погрузит уже в её тело, по капле расщепляя её плоть, разрывая на кусочки сердце. Медленно, мучительно, больно. Сай — он смел надеяться лишь на это — умерла быстро. Эта же сука такого не дождётся. — Остановись, Кухулин. Подумай о Готфрэйдхе. Кроме тебя у него никого не останется. Не обрекай дитя на сиротскую жизнь с младенчества. Странно — ему казалось, что уже ничто в мире не сможет быть им понятым, никто не отговорит от окончательного безумия, так манящего, обещающего то необходимое, что обеспечит ему победу в этом поединке — силу, напоённую яростью и гневом. Но прикосновение чьей-то прохладной руки к своему плечу почувствовал ясно. Как и в золотистом сиянии, сменившем кровавый пейзаж, увидел своего новорождённого сына, словно бы вновь пересматривал то видео, присланное Каллисто. Малыш уже научился улыбаться и так забавно хлопал глазками, глядя на невиданную диковинку в руках няни… Боги, как же это всё дико и страшно! За ним сейчас он — он, Касс и Сай — должны наблюдать, быть в замке… Все вместе. Но более такого никогда не произойдёт. Однако, кто бы ни был тот, кто напомнил сейчас ему о сыне, он был прав буквально в абсолюте, во всём. И понимание этого обрушилось на Кухулина точно бы огромная плита из титана, прижимающая к земле, заставляющая покорно опустить голову, а руки, почти что успевшие превратиться в те жуткие хитиновые лапы, что являлись одновременно воплощением кровавого безумия и признаком небывалой силы, разжаться, почти что вернуться к своему нормальному состоянию. Да, его друг… то — истина. Если здесь полягут сейчас все они, кто позаботится о малыше? Кому он будет нужен, кроме его семьи? И, как бы ни было больно, хоть кто-то из них должен сейчас подумать о том, чтобы выжить. Вот только почему судьба обратилась именно к нему — несерьёзному неотёсанному болвану, являющемуся иногда опасностью не меньшей, чем демоны? Глупый вопрос. А Соломон — от Романа теперь в этом высоком статном мужчине в дорогих алых одеждах, расшитых золотом, уже ничего не осталось! — скорбно улыбнулся, увидев, что внял… друг его словам. И повернулся к тому, являлся кто одним из кошмаров его давних. Тем, кто грозился им уничтоженьем… и кто сим своим поступком то убил, что осталось ещё в тёмном сердце от бога ветров. И, глядя на то, как Зепар, помотав головой, точно не веря в происходящее, на шаг отступает, а в глазах его ненависть смешивается со стыдом, печально вздохнул, откидывая длинные белоснежные волосы назад. Да, он понимал суть всех эмоций демона, ведь, Яснознаньем обладая, знал всё, что на сердцах каждого в сей комнате написано. И Зепар знал, что-то ему открыто. — Ты как никто другой понимаешь, Соломон, насколько могущественна Ваал. Двое из небесного легиона ничто перед ней. Что говорить про всеми забытого бога. В её мире смерть — высшее благо. — Если смерть есть благо, то, верно, ты готова её принять. Тон Кассандры оставался до жути спокойным, а взгляд был сух и пронзителен, как начищенный топор палача. Пугающий самоконтроль. И всё же Зепар шагнула назад. Кассандра ведь сама признавала право защищать себя, тем более, что вода из разорванных канализационных труб в тот же миг обагрилась алым, а по комнате в несчислимый даже за сегодня уже раз разнёсся тяжкий тошнотворный медный запах. Покорно кивнув, Соломон отступил на пару шагов назад. Но жест то был отнюдь не с Зепаром согласьем. Да, отчаянье незримой тенью и его сопровождало, но вызвано было иным. Он с тем жить научился и принял; ему поддаться гибельному чувству фатум не дал позволенья. И знал мужчина, каким будет боя окончанье и что грозит тем, кто друзьями настоящими ему в те сладостные годы был. Магия крови и в его времена считалась одной из сильнейших и опаснейших, даже для самих малефикаров. А уж что говорить о том, когда такою силой управляла та, кем двигал чистый материнский гнев. Да, он мог бы использовать Арс Нову и уничтожить Зепара на месте. Но был не вправе совершить сие; не только потому, что целью главною его Ваал была. Он видел. И, что важно более, он осознавал. Происходящее — и то, что последует за сим. Права Кассандры на месть оспорить не мог никто. Как и права её маленького сына хотя бы на одного из родителей. Ни слова, ни единого движения не было произнесено Королём Магии, за которым Офелия, чьё сознание, видимо, избрало именно его целью для того, чтобы переключить внимание и хоть как-то отрешиться от происходящего ужаса, заворожённо наблюдала. И когда пространство вокруг них накрыл бриллиантовый купол с покрытыми тонкими золотыми полосками гранями, коротко выдохнула, не сумев по-иному выразить своё восхищение. Изумительная работа, невербальная магия, как называл её отец, заклинание, воплощённое всего лишь силой мысли. Щит — абсолютный, непревзойдённый, превосходящий те, что могли выставить все они разом. И закрывающий всех, кроме Кассандры. Для Соломона — обыденная, в общем-то, вещь. Для них же — чудо, доказательство его силы и величия. Волшебство Истинной Магии. — Ох, несомненно, небесное воинство тем огорчено будет, что их ничем сочёл ты, герцог, — встав так, дабы сокрыть от всё ещё неподвижного Кухулина происходящее, Король Магии притворно тяжело вздохнул. — Но простят, едва узнают о том, что в арифметике ты бесталанна. На губах Зепар заиграла мягка улыбка, вскоре, впрочем, развеявшаяся багровым туманом с пламенными искрами, обжёгшими руки Кассандры. Рядом с нею вспыхнули рассыпавшиеся щепки — остатки былой роскоши Ассоциации. — Ты трус, Соломон. Выставил против меня бессильную женщину. У вас у всех одна судьба — сразится с демоно-богом. Колыхнувшаяся кровь метнулась к Зепар, на лету превращаясь в копья. Да, Кассандра тоже, даже будучи в столь яростном, почти безумном, состоянии, могла колдовать, не произнося ни единого слова, полагая это своим козырем. Однако сотканные из крови копья с влажным шипением испарились о стену огня. Чёрт! Неужели бесполезно? А ведь это далеко не самая слабая атака. Ну ничего. С первых минут боя все свои козыри она никогда не раскрывала. Улыбкою — но невероятно грустной — подёрнулись и полные губы Короля Магии. Да, то, как Зепар оценила ситуацию, было в высшей степени логично. И он отнюдь не умалял её сил: великий герцог была весьма и весьма талантлива. Для обычного человека уничтожить демоно-бога, пусть даже и безымянного, не представлялось возможным абсолютно. Да и для мага, пусть и в паре со Слугой, даже объединившись с кем-то ещё, это было бы трудно. А перед ними сейчас был шестнадцатый демон Гоэтии. Сражение, действительно, предстояло крупное и кровопролитное. Вот только та, что насмехалась над ним, не учла двух вещей. Да, щит — один из щитов, — что он раскинул над оставшимися в живых, защищая их, не пропускал ни единого удара или заклинания, как снаружи, так и изнутри. Вместо этого он впитывал в себя прану тех, кто был им укрыт — в разумных пределах, разумеется, — передавая её Соломону или же любому избранному им человеку. Лишь одно условие для того было: тот, к кому переходила энергия, должен был находиться вне укрытия. И такая женщина была в бывшем Зале Астрономии лишь одна. Что же касается второго пункта… То, что Король Магии мог на это ответить, известно сейчас было всем. Кроме, опять же, Зепар. — Да, — золотые браслеты, которыми во множестве были украшены его руки, мелодично зазвенели, когда беловолосый мужчина простёр ладонь над Жанной, которую держал на руках Георгий, ускоряя её регенерацию. — Она одна. Но и ты тоже. А, кроме сего, ты, Зепар, и не ведаешь, насколько перешла границу. Не дано тебе испытать гнев матери, потерявшей любимое дитя. Но вот то, что сотворить она может, сполна ты на себе ощутишь. Зепар, с какой-то болезненной нежностью посмотрела на, казалось, абсолютно отрешившуюся от происходящего Кассандру, что-то нашёптывающую себе под нос. Любовь… да почему он считает себя вправе рассуждать об этом? Что ему-то ведомо о таком чувстве? — Я любила Сайобхан. И свой клан. Но жалость, как ты сам знаешь, грех. Густые брови Соломона слегка изогнулись. Нет, сомнений в том, что женщина… то, что было в теле женщины сейчас, говорит правду, не было. И, может, её бы даже стоило пожалеть: если бы не отнятая ею жизнь. Жизнь её возлюбленной. Да, одна — но перевешивающая все остальные. И камнем ляжет сие не только на души родителей и друзей несчастной Сайобхан. Но и уничтожит то немногое, что осталось от ласкового и тёплого Зефира. — Любила, признаю я то, — проследив за тем, как страшные раны на теле Орлеанской Девы исчезают, оставляя под собою лишь белую чистую кожу, Соломон удовлетворённо кивнул, охваченный каким-то неизъяснимым, непонятным ему, но до боли даже приятным трепетом. — Но трусость пред Ваал твоя и подлость сильнее оказались. Фенекс любила тоже. И жизнь свою за Раума отдала. Огненный столб завертелся вокруг Кассандры. Зепар не спускала с женщины сочувствующего взгляда. Быть может, она считала это милосердием — убить скорбящую мать. Думала, что счастья более на этой земле для неё нет. Или же мысли Демонического Бога в этот момент были вообще не с ними. — И пусть её избранник не человек. Но и у них нет шанса против Ваал. Кассандра, объявшая себя кровяной оболочкой, да, ранее испарявшейся от пламени Зепар, но сейчас до неё, впрочем, не достающего, насмешливо изогнула губы, когда от смога демоница начала кашлять. — Они и мы смертны. И в твоих жилах течёт кровь. Кровавый Дождь! Сильнейшее заклятие, что есть в арсенале женщины — её козырная карта. Уничтожающее всё в радиусе нескольких километров проклятие потоками льющейся прямо с небес крови, уподобившейся кислоте. Невероятная мощь — и такие же невообразимые затраты энергии. Да, сейчас ею двигала боль, придавая сил. Но надолго ли того хватит? Впрочем, это было сейчас последним, о чём им стоило беспокоиться. Филипп, опустивший супругу на пол, навалился на стену щита, обеспокоенно глядя вперёд, пытаясь узрить хоть что-то сквозь толщу алой липкой жидкости. Если он прав и в этот раз в Дождь сил вложено куда больше, чем тогда, в последней Сингулярности… Господи, закрыты ведь от него только они! — Выпусти меня, Соломон! Она убьёт нас всех! Однако мужчина, к которому он обратился, лишь тихо вздохнул, наблюдая за происходящим по ту сторону; похоже, ему не мешали обильные потоки крови, почти что сплошною стеною льющиеся с небес. Он… это странно прозвучит, но он помнил почти такой же момент. Бесконечно давно, там, в Халдее… в Храме Вне Времени. Тогда сей свой проклятый дар Кассандра тоже применила. Но — как и сейчас — не против них. А посему им опасаться было нечего. Щиты Филиппа их спасли в момент тот прошлый. Но и его не подведёт. Тем более, что меру он и время ведает, отпущенное на поддержку. Ведь та есть здесь, ему кто всё ж важнее остальных. Истекали секунды, точно капли дождя впитывались в землю. Друг за другом: мерно, спокойно — единственное, пожалуй, что сейчас нетронутым осталось в хаосе сраженья. Одна, две, три. Сопровождаемые лишь шумом крови — в телах их да снаружи, — её шипеньем при сопроикосновеньи со щитом, да сердец биеньем: гулким и неровным их и быстрым чьим-то, точно бы у птахи малой. И с каждым мигом солнце, в глазах Короля Магии разгоравшееся, всё ярче да ярче становилось, улыбку, скорби полную стирая. Вот так, сейчас… ещё одно мгновенье… Тихо щёлкнув пальцами, Соломон отвернулся от окрашенного в тёмно-алый цвет купола. Время истекло: подставлять тех, кого защищал, прав он не имел тоже. И посему Кассандре тем справляться придётся, что есть и что было в неё влито. Немало, но всё ж не сравнить с той силой, что боль потери одарила женщину. Последний дар — но и проклятье. Остаётся им теперь надеяться на то, что достаточно окажется сего и не потребуется в бой вводить Арс Нову раньше, чем узрят они Ваал. И ждать, моля о милости богов. Но не для себя. Энергия та, что отдали они, последним даром было той, чья душа почти уже на небесах была. И помощью другой, пусть и незримой. Но, видя то, чем обернётся эта схватка, и, более того, души читая, Соломон понимал, что гораздо больше дал сейчас не он Кассандре. Не он — но и не гнев её. Со стороны одной то позволеньем было. Несбыточным желанием с другой. И битва сия выигранною всё ж считаться не могла. Вновь знание ему открыто было. И всемогущество, небесным силам равное. Но несравнимая цена за то заплачена была. — Щит выдержит воздействие подобное, пусть даже сутки нескончаемо будет оно, — в попытке вновь вернуть себе мыслей ясность и отрешиться от липких пальцев безысходности, поглаживающих его сердце, Соломон закусил губу; тонкая алая струйка крови стекла по волевому подбородку. — Сильна Кассандра, многих магов, что известны были мне, превосходит она. Но всё же магия её из современности истоком. Золотисто-янтарные глаза Филиппа блеснули гневом. — Там моя дочь, Соломон! И мой друг! Про себя гадая, как бы он собрался помочь своему дитя, если бы, оказавшись вне щита, был тут же убит Кровавым Дождём, Соломон на миг прикрыл глаза. И пусть казалось, что искреннее рвение Филиппа защитить дочь вызвало у него лишь недоумение, где-то в глубине души Король Магии терзался жарким стыдом за свою непредусмотрительность. Желание-то было совершенно естественным. Так бы поступил любой отец в подобной ситуации. Так бы поступил и он сам. Тот он, много-много лучший, чем стоял пред ними сейчас. — Не о чем беспокоиться, друг, — пальцы, унизанные золотыми перстнями, коснулись плеча молодого мага, привлекая его внимание к заметному в на миг раздвинувшемся кровавом ливне неяркому сиянию ещё одного купола, окружавшего кафедру, за которой и укрывались Генри и Сильфия. — Они в безопасности. И их щит работает на её исцеление. Вздохнув, мужчина отступил. Гнев, всколыхнувшийся было в его сердце, практически моментально улёгся. И в самом деле, смысл тратиться на это? Он не с Романом говорит, увы. Не достучаться уж теперь до сострадания… Наверное. — Там снаружи были люди. На мгновение величественные черты исказились в муке сострадания и всем, кто взирал на Соломона, показалось даже, что перед ними вновь возник Роман: до того он в этот момент был на него похож. Но уже в следующую секунду Король Магии вернул себе прежнее беспристрастное выражение лица, а глаза подёрнулись непроницаемой янтарной пеленой. Но полностью скрыть свою боль ему всё же не удалось. — Да, — механически кивнув, мужчина присел на колени рядом с Дельфиниум, аккуратно, даже нежно убирая с бледного лица серебристо-белые прядки волос. — Но без жертв в любом случае бы не обошлось. А всех спасти невозможно. И никогда не будет такого. Переведя взгляд на поле боя, кровь над которым уже лилась тонкими редкими струями, слабеющими с каждой секундой, а камень выкипал от последних капель проклятья, Филипп отметил, что Зепар, если и пострадал, то не сильно. Её согнуло от боли. И тут же вырвало кровью. Практически безобидные последствия. Но, если как следует приглядеться, то на красивом женском теле была видна неприятная сыпь и потемневшие сосуды. Дождь этого вызвать не мог точно. Должно быть, Кассандра использовала ещё и Гниение Крови — одно из заклятий высшего порядка, доступное ей из-за предрасположенности к магии смерти. И ярость, отразившаяся на лице демона, сполна подтвердила его догадку. Но Зепар не собиралась так просто сдаваться. Тело её по прошествии нескольких секунд, что Парацельс анализировал ситуацию, страшно распухло и вытянулось, потемнев от выступивших вен. А следом вспыхнули алым сотни глаз. — А сие уже по-настоящему плохо. Убедившись в том, что та, за кого так радела его вторая сущность, в относительном порядке, Соломон поднялся на ноги, с характерным прищуром, что бывал перед битвою у Лео, прикидывая в уме расстановку сил. Да, явленье Зепара, признаться, напряжённости добавило, но не так всё безнадёжно было, как могло казаться. Стихии, правда, не помогут тут ничем, как и Души Гниенье — утратила её давно та дьявольская тварь. Конечно, можно и иное кое-что попробовать, но для того ему покинуть щит придётся. А он энергию черпает из его Цепей и многократно возрастёт нагрузка, коль вне его пределов станет маг. Впрочем… — Филипп, — не отрывая взгляда от Кассандры, резко отшатнувшейся от представшего пред нею воплощённого ужаса, Король Магии чуть улыбнулся. — Наружу выйти мне придётся и действие защиты вмиг ослабнет. Но можешь ты помочь сие предотвратить, коль купол огненный раскинешь. Огонь сильнее остальных стихий и энергии он сможет больше дать. Ощутив при этих словах мага жгучий стыд за недавние свои мысли в его отношении, Парацельс мотнул головой, сопроводив сей жест почти что умоляющим взглядом. Ужасно, непростительно глупо и даже мелочно с его стороны было допустить возможность такого. Роман и Соломон ведь едины. — Не ходи. Оно убьёт тебя. Перед его взором вновь проплыли все их лица. Напуганная Офелия, дрожащими руками прижимающая к вот только-только затянувшейся ране на плече Сигурда ткань, оторванную с подола своего платья. Георгий, славный рыцарь, держащийся так, дабы в любой момент иметь возможность заслонить покачивающуюся даже от слабости Жанну. Смотрящий прямо перед собой пустым отрешённым взглядом Кухулин; хитиновый покров почти уже сошёл с его рук, но вот пальцы до сих пор так и оканчивались острыми чёрными когтями. Дельфиниум, на мертвенно-бледные щёки которой только-только вернулся слабый румянец. И нервно прикусивший губу Филипп, чьё сердце сейчас наверняка сжималось от боли, желания помочь — и бессилия, невозможности хоть что-то для этого сделать. Его душа, как самого искусного и сведущего в магии чародея, сейчас страдала более всего; он желал — всем сердцем! — но придумать, как справиться с Зепаром, не мог. По крайней мере, без крови и смертей с их стороны. Ведь Парацельс превыше всего ценил именно человеческую жизнь. И не мог допустить, чтобы в жертву восставшей из небытия адской твари принесён был ещё кто-то из его друзей. Он ведь и так получил слишком много. И даже его — марионетку, занявшую место его друга! — он жалел. И не хотел и этой смерти. Желанье благородное и шедшее от сердца самого. Вот только… На миг янтарные глаза блеснули, точно бы звезда на ночном небе. И Филипп — об том, разумеется, он будет молчать, но всё же! — мог бы поклясться, что видел слёзы в их уголках. — Друг мой, — пусть на губах великого чародея и играла мягкая улыбка, но тон был напитан горечью. — Я уже мёртв. — Зепар желает забрать с собой хоть кого-то. Кровь ведь уже отравлена. И у неё не больше часа, несмотря даже на превращение. Филипп был прав. Отчаянная ярость от приближающейся смерти ожесточала демоницу. Ждать окончания действия проклятия было опасно. Требовались удары, моментальные и смертоносные. Кассандра, как самый опытный стратег, это понимала чётко. И она ничуть не замедлилась от мысли о ненавистной магии, готовясь показать всё то, за что отец желал от неё избавиться. Магия тени? Крови? Тьмы? Да что угодно! Пусть только заберёт с собою эту тварь! И её саму тоже. Гигантское тело Зепар сжалось в объятиях сине-зелёного кристалла. Тюрьма Души сдержит не только демоническое тело, но и душу, коль она у неё есть, её суть. Одно из сильнейших заклятий магии смерти, призванное не дать Зепар двинуться, атаковать их или попробовать регенерировать. И чары будут действовать, пока колдунья подпитывает заклятие. Натянутые в небывалом напряжении Цепи отзывались болью по всему телу. Но сдержать тело демона — мало. И в этот миг на карту было брошено всё. Минута драгоценного времени, два десятка сложных витиеватых жестов, более восьмидесяти магических слов. Всё ради разрыва в завесе, отделяющей Земли мёртвых от мира живых. Всё ради… нет, не победы. Гибели. Ради мести за единственное, что было для неё в этой жизни светлого. В пробитом потолке, прямо над головой Зепара, высоко в небе раскрылась мутно-серая гигантская воронка, из которой на уродливое тело демона тотчас же полился мягкий свет, заставляющий даже это невероятное в своей выносливости тело разлагаться и гнить. И шёпот неупокоенных душ поют её похоронный гимн… Жалость — грех, олицетворяемый Гоэтией. И Кассандра в самый последний момент сжалилась над Зепар. Бесплотная, она будет утянута в сонм неупокоенных, где проведёт с ними целую вечность. Вечность, наполненную пустотой и болью. Это, определённо, было хуже смерти. Но действий было не отменить. Да и сейчас, когда последствия свершённого ощутились ею в полной мере, дальнейшее бытые в небытии Зепар рыжеволосую колдунью уже не беспокоило. Два заклятия. С глобальной затратой энергии. Разом. Она сделала всё, на что была способна как волшебница. Прежде чем лишиться чувств, Кассандра попыталась убедить себя в этом. Она достигла цели. Её месть свершилась во второй раз. Похоже, это единственное, что вообще удавалось ей в жизни. А ведь жаль, очень жаль… Казалось, Соломон просто-напросто рассеялся в воздухе. Но не как Слуга — не было ни мерцания, сопутствующего этому, ни золотого сияния. Он просто стоял рядом — и в одно мгновение исчез, через пару секунд вновь материализовавшись под щитом с бесчувственной Кассандрой на руках. Телепортация — вот что сейчас он использовал. То, что считалось вершиной мастерства владения пространством, стоящее на одной ступени с такими заклинаниями, как искажение миров и стирание объекта из реальности. Действие, на которое тратилась энергия, равная той, что была бы пущена на высвобождение силы Небесного Фантазма несколькими рангами выше даже, чем Врата Вавилона. Действие, недоступное никому из Героических Душ, если не было на то потрачено Командное Заклинание. Но Короля Магии это, похоже, сколько-нибудь значимо не ослабило. Ибо Волшебство творить не прекратил он. Женщину, без единого движения лежащую у него на руках, окутала едва заметная тонкая пелена, затягивающая раны на теле и то и дело вспыхивающая неяркими серебристыми сполохами. А то место, где стоял Зепар, прямо до самого купола здания окружили вздымающиеся прямо из-под земли плазменные широкие лучи, опутанные ветвистыми молниями, испепеляющими то, что осталось от тела Демонического Бога, и не дающими ни единой капле скверны пробиться сквозь этот прекрасный в своей смертоносности заслон. Изящно — и до неверия даже жутко. И никто из рядом стоящих не то что не знал названия этого заклинания, но и даже сказать не мог, к какой школе оно принадлежит. — Отдай… отдай её мне… И пусть голос Кухулина, сделавшего пару шагов к Соломону, был невероятно низким и даже каким-то надрывным, а тело то и дело угрожающе покачивалось, так и норовя завалиться то на один, но на другой бок, Соломон даже мысленно не стал ему перечить. Лишь покорно кивнул, аккуратно, чтобы не задело когтями, устраивая колдунью на руках у супруга, да коснулся двумя пальцами плеча поникшего мужчины, точно бы делясь с ним энергией. И Филипп понял, почему не было ни единого возражения. Не потому, что это было правильно, не потому, что Кухулин имел на это право так же, как и Кассандра на месть. Король Магии знал, что стоящий перед ним полубог не упадёт. А в следующей миг беловолосый маг вновь исчез, материализовываясь уже под тем щитом, что укрывал от смерти дочь сестры его второй сути и её супруга. И даже не пытался сдержать тронувшую его губы улыбку облегчения: Сильфия выглядела намного лучше, чем тогда, когда он видел её в последний раз. Больше не было изломанной и избитой плоти — перед ними лежала, пусть и покрытая запёкшейся кровью, но девушка, все кости и внутренние органы которой были целы, а грудная клетка, пусть и неровно, но всё же вздымалась. Хороший знак. Его магия подействовала так, как нужно. Эта девушка будет жить. Увы, но более порадоваться было нечему. — Всё кончено, — озвучил Соломон ответ на так ясно читаемый во взоре изумрудных глаз доктора Джекилла вопрос. — Битва завершена. Генри, поглаживая супругу по волосам, рвано дернул подбородком. Да, это было правдой. Но как же смешно звучало! — Эта — да. Кивнув, Соломон отвернулся, считывая с щита повреждения. Да, все они знали, что главное сражение ещё впереди. И — увы! — будет оно куда как более кровопролитно, чем-то, чьё завершенье они только что наблюдали. Но, если и говорить об этом, то не здесь, не в этой цитадели смерти. Этим измученным людям нужен отдых. Хоть какой-то. Хотя бы пара мгновений покоя. Если в мире сём ещё осталось то, что способно им его дать. — Нам возвращаться надо, — лишь убедившись, что ни одна капля кровавого дождя не упадёт с небес более, Соломон убрал защитные полусферы. — Здесь более мы ничего не найдём. — Куда нам идти? Яйя, запахивая полуразорванное платье на груди, равнодушно смотрела на него своими бесцветными глазами. Сейчас молодая женщина безумно походила на диковинного и потерянного котёнка. Такая одинокая и беззащитная… одномоментно лишившаяся считай всего своего клана. Своих друзей. Семьи. Но прежде, чем Соломон успел ответить на этот вопрос, Жанна, воспользовавшись моментом и правом, дарованным ей подругой — ещё в Халдее порой говорили они от имени друг друга, — тихо кашлянула, привлекая к себе внимание. Правда, даже такое простое движение стоило ей очень и очень многого: золотоволосая дева вынуждена была буквально впиться ногтями в руку Георгия, дабы сдержаться и не завизжать от боли. И всё же устояла. Нельзя, нельзя было сейчас срываться, поддаваться слабости. Больно и плохо всем, многим даже хуже, чем ей. Нужно справиться, быть спокойной… более-менее. По крайней мере, хотя бы до замка. — Думаю, Соломон… он имеет в виду замок Айнцберн, — даже говорить в полную силу Орлеанская дева не могла, лишь приглушённо шептала, что едва можно было разобрать слова. — Если только… есть портал… — Он есть? Всё тот же бесцветный голос. Но в необыкновенных глазах женщины искрой полыхнула заинтересованность. Похоже, воля до конца всё ж не была ею потеряна. И это было просто отлично. Нельзя, нельзя дать отчаянию овладеть их душами. Даже в такое время. Ведь те, кто обрёл здесь своё последние пристанище, сражались совсем не за это. — Вы ведь сможете, да? Сможете нас… сможете указать… путь? Вздохнув, думая про себя о том, что даже не владей он достаточным для такого запасом знаний в магии перемещений, попробовал бы всё равно — не внять мольбе, которой полны были эти чистые фиалковые глаза Сейбер, было невозможно! — Соломон кивнул. Да, пространственная магия была ему подвластна. Вот только с несколькими оговорками. — Портал могу проложить я, — белоснежные волосы мужчины разлетелись в разные стороны от резкого порыва ветра, который, начавшись так внезапно, точно ураган, вдруг резко принялся дуть со всех сторон. — Но нужен тот мне, кто себе отлично место назначенья представляет. Воспоминаний… моих для того уж недостаточно. И хоть и не было произнесено вслух то прямо, но, едва дослушав Короля Магии, Жанна тяжело всхлипнула, спрятав лицо на груди заботливо обнявшего её Георгия. Это вынести ей было уже не дано. Ибо слова сии, несмотря на, казалось бы, размытую формулировку, были яснее некуда. И она понимала, что значат они на самом деле. Для Романа тоже всё было кончено. Филипп, приподнявший Дельфиниум на руках, кивнул. Да, пора было уходить. Здесь они… больше ничего не сделают. И никому не помогут. — Если нам надо в Белый Замок, то это я. — Что ж. Приготовьтесь. Перемещенье пространственное — дело не из приятных. — Можно подумать, у нас тут сплошное веселье и счастье, — процедил Сигурд, стискивая зубы от боли. Но его уже никто, кроме Офелии, не слышал. Подойдя к Парацельсу, Король Магии достал из складок своего одеяния маленький алый бархатный мешочек, перевязанный серебристой тесьмой, и, открыв его, высыпал на ладонь полупрозрачную чуть подсвеченную перламутровым свечением крошку. После чего повернулся к знакомцу, простирая руку вперёд. — Представь как можно чётче место назначенья и подуй на них. Помедлив несколько секунд, темноволосый алхимик выполнил указанье Соломона, воспроизводя в памяти свой дом. И, подчиняясь воле Короля Магии, который, положив на плечо Парацельса ладонь, активировал в который уже раз свои Магические Цепи, будто бы вырисовывая замок, что видел Филипп, уже в своём собственном сознании, своей энергией, сверкающие песчинки соскользнули с его руки и понеслись по помещению, игнорируя всё бушующий ветер. Вытягиваясь на лету, собираясь в высокий и достаточно широкий для того, чтобы в него могли войти два человека, взявшись за руки, овал. И, хоть по краям он всё ещё и сверкал перламутром, смешанным с серебром, да и периферическое зрение улавливало все ужасы того места, что не только полем боя стало, но и могилою для многих, глядя прямо в самое сердце портала, все видели то, что вселяло в измученные сердца хоть какую-то надежду. Знамение отдыха. Холл замка Айнцберн. Первым почувствовав благостную прохладу и тишину дома, первым ступив на гладкий чистый пол, Филипп, тут же устало опустившись на колени, прикрыл глаза. Но руки, которыми он держал супругу, ничуть не ослабли: наоборот, он ещё крепче прижал её к себе, чуть покачивая, как делал он это раньше, убаюкивая маленькую Ним. Наконец-то. Они были в безопасности. Они выжили. — На сегодня, я смею надеяться, всё? Фоу, почувствовавший магические эманации и прибежавший в коридор в ту же секунду, как был открыт портал, лишь сдавленно что-то пискнул да замер на месте, осматривая прибывающих полными боли фиалковыми глазами. Кухулин, шедший прямо за Филиппом, не обратив ни на зверька, ни на друга абсолютно никакого внимания, механически двинулся к лестнице, бережно неся на руках Кассандру. И лишь Сигурд, появившийся следом, остановился, едва ощущаемо погладив Парацельса по плечу. Руки Сейбера, участвовавшего в сотнях, тысячах битв, сейчас мелко дрожали. — Да. Думаю, спорить с тем, что нам необходим отдых, уже никто не будет. Это, безусловно, было истиной. Им необходимо оправиться от случившегося… хотя бы телом. Восстановить силы, энергию. Обсудить всё, решить, что делать дальше. И это обязательно будет… но позже. Сейчас, как бы ни хотело грозящееся отключиться в любой момент состояние, дела были важнее. Воздать последнее тем, благодаря которым они продолжали жить. — Что ж… Надо позаботиться о наших погибших.