Fate: Growing Strong.

Больница оставалась больницей. Даже такая комфортабельная, ежегодный бюджет которой имеет в конце более шести нулей. Качественная мебель из натуральных материалов, обслуживающий персонал едва ли не из самой престижной клининговой фирмы. Но в конечном итоге это всё равно больница. Быть может, способная поразить лишь такой цветок пустыни как Ири, которая вышагивала сейчас рядом, в любопытстве крутя головой. Ей, должно быть, были более привычны пляски с бубном или шатры, пропахшие благовониями. Но даже этот комфорт меркнет перед причинами, по которым люди приходят в дом исцеления. Боль. Отчаяние. И страх за свою жизнь. Вот что приводит их сюда. Некоторые обретают утраченное по разным причинам здоровье, некоторые выносят на своих руках новую жизнь… а некоторые обретают вечный покой. И не могло не радовать, что первых и вторых всё же было больше. Найдя указанную ранее в разговоре палату, Кириштария приоткрыл двери и попытался протолкнуть в палату деревянный ящик, что привёз с собой, но так и застыл в проходе. Постель Офелии была пуста. Можно было лелеять надежду, что женщина выписалась или на процедурах. Но вторым, что приковывало его взгляд в палате, было присутствие леди Севера. Нет, конечно, увидев здесь эту молодую женщину, которая, едва заслышав стук открывающейся двери, повернулась в его сторону, особенно Кириштария не удивился: Офелия ведь говорила, что из всех в альянсе ей лучше всего удалось сдружиться именно с леди Айнцберн и её супругом. И внешний вид её причиною для изумления не послужил; хотя, надо сказать, что молодой маг всё же на пару секунд залюбовался этой хрупкой и нежной, точно снежинка, кружащаяся в воздухе, безупречностью. Идеал — в этом сомнений не было. Гладкая и белоснежная, точно фарфор, кожа, расцвеченная лишь персиковым румянцем на щеках да алыми губами, что сравнить можно лишь с розой, лежащей на свежевыпавшем снегу. В глубине индиговых глаз, подчёркнутых нереально длинными чёрными ресницами, то и дело вспыхивали маленькие серебристые огоньки, точно звёзды на ночном небосклоне, а точёные черты навевали мысли о увиденной Кириштарией в одном из музеев, где они любили бывать с покойным Гектором и Офелией, статуе Афродиты. Те же невероятные в своей изящности безукоризненность и совершенство, но вместе с тем ощущения искусственности, кукольности, почти что не присутствовало. Скорее всему, причиной была нежная, но в то же время и преисполненная сочувствием улыбка, распустившаяся на губах красавицы; он не знал доподлинно, но не порадоваться этому факту не мог. Общения со сверхъестественными созданиями ему и так хватило. И одета леди была выше всяких похвал. Достойно для тяжёлого времени и обстоятельств, взявших её семью практически в заложники, но вместе с тем элегантно и изысканно, подходяще для того, дабы навестить подругу в больнице и не ввергнуть ту в ещё большую подавленность своим глубоким трауром. Длинные серебристо-белые волосы, сплетённые в аккуратную тугую косу, украшал чёрный стилизованный под кокошник ободок, расшитый белыми и чёрными матовыми жемчужинами. Белая блузка с закрытым верхом и рукавами-фонариками, достающими до локтей, и чёрная чуть расклешённая к низу юбка с высокой талией сидели безукоризненно, не вульгарно обтягивая точёную фигурку, но лишь слегка подчёркивая несомненные достоинства. В ушах висели белые жемчужные серьги-гвоздики с золотой подвеской-цепочкой, а ноги были обуты в классические чёрные лодочки, живости которым придавала вышивка из золота и, опять же, белых жемчужин, напоминающая веточки. Утончённо и элегантно, но вместе с тем весьма стильно и современно, чего обычно редко удавалось достичь тем, кто выбирал классический стиль в одежде. Пожалуй, теперь он начинал понимать, почему в бутиках с говорящим названием «Синяя роза» всегда такой ажиотаж. Но он-то пришёл не в её магазин. Да и кузина упомянула о том, что встреча с лидерами конгломерата Севера пройдёт в Белом Замке. Однако, в отличии от Офелии, леди Айнцберн есть. И, судя по сочувствию, что, точно невесомая вуаль, наброшенная на лицо, чуть исказила прекрасные черты, новости его ждут отнюдь не приятные. Неужели кузина… Нет, не может быть! Они ведь говорили перед рейсом и она была абсолютно спокойна! Даже смеялась, шутила. Что же могло произойти? Неужели она вот так… умерла? «Нет! Что угодно, только не это!» Но ведь ему должны были бы сказать о таком ещё на ресепшене. Однако же просто пропустили, без каких-либо вопросов, хотя маг точно знал, что в подобных случаях так не делается. Но и напрасным его беспокойство, то и дело грозившее перерасти в панику, быть не могло: иначе бы та, кто встречал его, выглядела бы иначе. Должно быть, самые страшные его опасения не подтвердятся. И это прекрасно… было бы. В любом случае Офелии ведь плохо. — Лорд Водиме, — серебристый трепетный голос стоящей перед ним красавицы-блондинки вернул Кириштарию к реальности. — Офелия попросила меня Вас встретить. Помотав головой, дабы хоть сколько-то прийти в чувство, Кириштария глубоко вдохнул. Нужно всё же как-то поприветствовать стоявшую перед ним леди… Но увы. От почти что животного страха за кузину он в миг забыл все правила приличия. Да и слова, которые знал, тоже. Кроме одного вопроса. Самого важного. — Но где сама Офелия? Вздохнув, Дельфиниум, дабы хоть как-то собраться с упорно не желающими складываться в единый строй мыслями, с ответом всё же чуть повременила, разгладив практически невидимые складки на поясе. Да, она понимала, что должна была остаться здесь: Кириштарию нужно было встретить и подготовить к случившемуся, а Филипп и вызванный срочно из дома Чедомир сейчас вели очередной бой с судьбой и смертью за жизни Офелии и её девочки. И очень сочувствовала молодой женщине. Не только потому, что на себе испытала, каково это — терять ребёнка. Но Офелия была ей и подругой. Вчера вечером, когда они обсуждали по видеосвязи приезд её кузена, она так радовалась, так искренне и счастливо улыбалась, как, кажется, не было даже в самые счастливые моменты с Сигурдом. И утром такая весть. Ужасно, просто ужасно. А, главное: ни за что. Ревность и желание досадить, не более. Но, как бы то ни было, а они успели. И Чедомир оказался рядом: по чистой случайности они с Ним именно в этот день отправились к Акиманам за семейным альбомом. С Офелией и её ребёнком всё будет хорошо… должно быть… Но всё же полностью сосредоточиться на своей миссии и предстоящем разговоре она не могла. Бесспорно, горе друзей — всех без исключения! — потрясло Дельфиниум. И от этого ужаса, от этих отчаяния, боли и бессилия останутся незаживающие раны на душе. Бедная Сайобхан, что никогда уже не встретит ни одного рассвета, обречённый Сигурд, который уже не сможет прижать к себе своё дитя, лишившийся отца её племянник, Чедомир, Кассандра, абсолютно отрешившаяся от происходящего, Сильфия, которая только-только начала возвращаться к жизни, Генри… о, ему-то сейчас много хуже, чем самой леди Айнцберн. Разом постаревшие на несколько десятков лет Кухулин и Лео. Да, они все понимали, что так, скорее всего, и будет. И то, что это — далеко не финал! — тоже. Впереди всех их ждут новые потери. И новые смерти. И Дельфиниум сейчас искренне жалела всех своих друзей. Всех родных. Но думать могла только лишь об одном человеке. О том, кто был ей ближе, чем любовник, больше, чем брат. О том, кого более она в этой жизни уже никогда не увидит. О том, чью смерть «в аварии» обсуждал сегодня весь персонал больницы. Со слезами на глазах. Равнодушных не осталось, радующихся и в помине не было. И понятно, почему. Этим человеком был Роман. — Прошу, присаживайтесь, — всё же кое-как сосредоточившись на лице стоящего перед ней мага, в глазах которого бескрайний страх то и дело вспыхивал вопросительными искрами, Дельфиниум указала мужчине на кресло, рядом с которым стояла её белая сумочка на тонкой золотой цепочке. — Офелия сейчас в операционной. К ней нельзя. — Что произошло? — чувствуя, как у него холодеет сердце, маг рвано выдохнул. — Что с ней? Скользнув смазанным взглядом по так и оставшейся скромно стоять у входа темноволосой девушке, одетой в короткий зелёный сарафан, расшитый белыми восточными узорами, белую лёгкую кофту и зелёные балетки — кажется, Офелия говорила что-то про то, что её кузену удалось найти союзницу, — Дельфиниум рвано выдохнула, схватившись одной рукой за спинку кресла. Цвета, даже цвета навевают воспоминания! Удивительно, как она, видя каждый день перед собой Чедомира, ещё с ума не сошла. Но ведь не сошла же. И речь сейчас не о ней. А с этими людьми — пока практически незнакомыми — ей вскоре придётся сражаться бок о бок. Быть в команде. А захотят ли они помогать, если впечатление о Леди Севера сложится у них как о неконтролирующей себя истеричке? И это в относительно мирное время, что уж говорить про битвы. Ответ был однозначен. А посему стоит взять себя в руки. Она должна. Ради тех, кто остался жив. — Миледи, Вы тоже присядьте — попытавшись было выдавить из себя улыбку, Дельфиниум кивнула незнакомке и только после этого вернула своё внимание замершему теперь уже рядом с креслом Кириштарии. — Угроза выкидыша и большая кровопотеря в результате сильнейшего стресса, милорд. Вот что случилось с Вашей кузиной. — Но почему? — Кириштария помотал головой; сильно, рьяно, точно ребёнок, отрицающий какую-то слишком ужасную для него истину. — Ничего не предвещало. Она шла на поправку. Не забывая про себя глубоко дышать — да, со стороны было похоже, что ей немного не хватает воздуха, но эта методика, подсказанная ей ещё пару дней назад Филиппом, помогала мыслить более-менее здраво и взвешенно, — Дельфиниум взглянула мужчине прямо в глаза. Нет, не обвиняюще — о таком бы никто из тех, кто был в курсе всей этой истории, и подумать не мог. Но преисполнившись участия и сострадания. Кириштария очень сильно был привязан к кузине, это было видно. Так же, как и она к нему. И понятно, что сейчас испытывает он — почти ту же боль, что терзает и Офелию, только страдает его душа. А она никак не может ему помочь, не может сделать хоть что-то, дабы облегчить его ношу. Лишь рассказать о произошедшем, прекрасно понимая, что это ничего не даст. Всё уже случилось. Теперь им остаётся только биться с последствиями. И думать о том, что какой бы страх ни терзал сейчас каждого из них, Офелии в несколько раз тяжелее. Они ведь всего лишь знали. А ей пришлось испытать. — Да, — негромко произнесла гомункул, подавляя взявшееся словно ниоткуда безотчётное желание взять Кириштарию за руку. — Мой супруг думал, что через пару дней её выпишут. Но утренний визит… К ней приходил, как мне сказали по телефону, лорд Анимусфиа. Наконец вспомнив про свою ношу и опустив ящик, что был набит южным фруктами, Кириштария, старательно давя угрозу в голосе — стоявшая перед ним не должна была испытывать на себе его ярость, предназначенную другим, — обратился к Дельфиниум. — Зачем? Оценив его любезность и сдержанность — в такие моменты сохранить хоть какое-то подобие спокойствия, пусть даже и перед незнакомыми людьми, было отнюдь не просто, — Дельфиниум слегка кивнула ему в ответ. Однако на деланную сдержанность не повелась: слишком уж хорошо она чувствовала настроение других людей; Филипп в шутку даже называл это её сверхспособностью. Да, действительно, обмануть её в этом плане было совсем непросто. И сейчас она могла с уверенностью заявить, что полностью поддерживает всколыхнувшуюся в душе златовласого мага злость. Причём отнюдь не только из-за сострадания к бедняжке Офелии. Да, это тоже было причиной. Но лишь одной из. Анимусфиа… Приятных ассоциаций, связанных с этой фамилией, у Дельфиниум не было абсолютно. Про Мариса-Билли, Лорда Астрономического факультета, она, конечно слышала, но лично — к счастью! — не встречалась. Ибо по той информации, что была ей известна, впечатление создавалось отнюдь не положительное. Он был уважаем в Ассоциации, да. И жену свою любил. Однако же при всём при этом абсолютно загубил свою же дочь, поставив её на ступеньку где-то между комнатной собачкой и домашней утварью. Ольга не получала ни внимания, ни заботы, ни любви от него — единственного родного человека, что у неё остался. И если этим ещё хоть как-то можно было объяснить её отвратительный характер, то причин для такого поведения у взрослого и разумного мужчины блондинка не находила. Проецирование на дочь боль от потери супруги? Леди Анимусфиа умерла не при родах. Ненависть к детям в принципе? Тогда гораздо проще было бы их не иметь. Недовольство способностями и обучаемостью дочери? Так глава семьи Анимусфиа даже и не пробовал её ничему учить. Ольга просто была списана как… как бракованный товар. А её отец тотчас же озаботился поиском замены. И, как следовало из рассказов всё той же Офелии, нашёл. Все свои силы, всё время, энергию и энтузиазм, что были у него, Марис-Билли вложил в попытки завоевать расположение одного из своих учеников, Кириштарии Водиме, который и сам по себе являлся фигурой отнюдь не незначительной. Наследник одного — в перспективе двух — родов, насчитывающих более чем тысячелетнюю историю, богатый, умный, талантливый и — права была Офелия — красивый до умопомрачения. Ему не было нужно ничьё покровительство, ему даже наставник не был нужен — тот же Вейвер оценивал силу молодого человека едва ли не выше всех Лордов Ассоциации вместе взятых. Понятно было, что так вцепился в него Марис — с Кириштарией он получал наследника, способного в кратчайший миг вознести Анимусфиа на вершину величия и славы. Но вот самому геомагу никакой пользы от этого не было. Даже перспектива получения Метки рода, о которой почти неустанно твердил отец Ольги, не была столь заманчива для него: чужеродная магия, подсаженная без подготовки — он ведь выдержит, он сильный! — в уже сформировавшееся взрослое тело могла мужчину просто-напросто убить. Конечно, маги земли, как и воды, обладают наивысшими адаптационными возможностями, но всё равно риск был слишком велик. Кассандра и та чуть не погибла, когда присоединила к своим Меткам ту, что взяла у Теобальда. Нет, разумеется, Дельфиниум не умаляла возможностей лорда Водиме: его кузина и Вейвер склонностью к преувеличению не обладали. Но когда на весах твоя жизнь, мыслишь ты иначе. И желание жить уж точно перевесит соблазн поднять уровень своего могущества. Однако Кириштария предложение Мариса обучаться у него с перспективой в будущем стать лордом Анимусфиа принял. И продержался более двадцати лет, будучи вынужденным ежедневно терпеть считай что неприкрытую лесть и навязчивость, переходящую порой в настоящее преследование, своего благодетеля. И причина такого поистине ангельского терпения и стойкости молодого мага тоже была известна Дельфиниум. Как и понятна затаённая грусть Офелии, которую молодая женщина так отчаянно, но всегда тщетно пыталась скрыть всякий раз, когда заходил разговор о её кузене. Имя ей было: любовь. Кириштария все эти годы любил дочь Мариса, Ольгу Марию Анимусфиа. Слепо, преданно и горячо. Пытался хоть как-то помочь ей, следил за успехами, знал про её вкусы и жизнь едва ли не всё. Даже в самую первую команду Мастеров для эксперимента в Халдее записался, надеясь, видимо, таким образом впечатлить объект своих чувств. Благородное, в общем-то, рвение. И заслуживающие уважения чувства. Жаль только, что совсем не на достойную женщину были направлены они. А вот Ольгу, в отличии от её отца, Дельфиниум знала уже лично. И, да, сочувствовала, когда она вышла замуж за «своего любимого Теобальда». Ибо даже злейшему своему врагу не пожалела бы такой судьбы. Неудивительно, что после этого девочка, которой на тот момент едва исполнилось семнадцать, сломалась окончательно. Но правда-то всё же была в том, что изначально она не обладала покладистым нравом. Болезненное желание доказать отцу, что она лучше, чем он о ней думает, и уязвлённое самолюбие смешались в поистине взрывном коктейле, результатом которого стала самая что ни на есть настоящая мания величия. Ольга просто ненавидела, когда всё шло не так, как задумывалось лично ею. Доходило даже до смешного: она вполне могла сорваться потому, что утром за окном видела тучи, а не ясное небо — она ведь желала прогуляться под солнцем. И, разумеется, касалось это и более успешных, чем она, людей, пусть и исключительно по её мнению. Дельфиниум порою даже казалось, что Ольга органически не переносит, когда у кого-то, кроме неё, в жизни случается хоть что-то хорошее. И небезосновательно, в общем-то, казалось: многие её действия и во время их пребывания в Халдее, и после, это подтверждали. Да, молодая женщина понимала, что от и так сложной, да ещё морально покалеченной своим же отцом девочки ожидать иного в какой-то степени глупо. И сочувствовала ей. Но приятным… да хоть даже заслуживающим доверия человеком отнюдь не считала. Как и не могла простить ей того злополучного письма двадцатилетней почти давности. Хотела бы — в первую очередь для того, чтобы облегчить свою же душу, — но не могла. Ведь если бы не искренняя вера в отца и чудеса тогда ещё совсем маленькой Сильфии, они бы с Филиппом — человеком, без которого Дельфиниум абсолютно не мыслила своей жизни — могли более не увидеться. И даже не выжить. А всё из-за глупой подростковой зависти. Ольга — это гомункул признавала всегда! — едва не разрушила её жизнь. А потому этим утром Дельфиниум нисколько не удивилась, когда узнала, что и к трагедии Офелии она имеет самое непосредственное отношение. Вот только как к этому отнесётся тот, кто, несмотря ни на что, так долго её обожал? Впрочем, она и ему, как выяснилось, свой далеко не ангельский характер показать Ольга уже успела. А Офелия… Офелия и Кириштария были явно очень близки друг другу. Почти как… как она сама и Роман, разница незначительная. И потому Дельфиниум и решила говорить всё как есть, без утайки. Быть может, стоило бы пощадить чувства Кириштарии… но он наверняка уже представляет, на что способны Анимусфиа. Да и Марис Офелию не пожалел. — Как мне известно, — изящная ладонь, всё ещё покоящаяся на спинке кресла, чуть дрогнула, — по просьбе Ольги Марии. Она позвонила ему и была… очень расстроена. Якобы Офелия уговорила Вас снова вернуться к ней и оставить её, Вашу практически супругу. Сейчас он чувствовал себя так… словно всё вокруг него ненастоящее. Как в классических фильмах ужасов, где группе людей предлагают сыграть в некую игру. А он — главный герой, доживший до финала и только во время последнего испытания узнал, что тот, кто помог ему дойти до конечной точки — и есть устроитель игры. Который, методично жертвуя другими и расправляясь со всеми, кто стоял у него на пути, привёл его к вершине. Избрал его. Но цена за это была слишком высока. Но любая игра имеет начало и конец. Эта началась очень давно. Но окончится сегодня. И лишь по ЕГО воле. — Она, как я понимаю, не сказала отцу, что это она от меня ушла. Так? С трудом сдержавшись от того, чтобы при этих словах Кириштарии не поморщиться и не фыркнуть, как это, ничуть не стесняясь, сделала его знакомая — ну точно кошка, увидевшая что-то ей неприятное! — Дельфиниум качнула головой. Нет, она совсем не удивилась такому повороту событий, наоборот. Чего-то подобного и она, и Филипп ожидали. Чтобы Ольга — и рассказала правду, да ещё и в ущерб себе? Да ни в жизни! — Разумеется, нет. Во всём виновата именно Офелия. Ох, милорд, — тут красавица всё же не справилась с эмоциями и её щёки полыхнули гневным румянцем. — Да она бы любого обвинила, кто имел бы к этому хоть малейшее отношение! Но только не саму себя. Ольга Мария никогда и ни в чём не бывает виновата. По её версии. Поверьте, я говорю это не просто потому, что злюсь на неё от того, что пострадала моя подруга. Зарывшись пальцами в золотые волосы, Кириштария пропустил пряди сквозь них, довольно ощутимо дёргая. Но боль, как это бывало ранее, не помогала. Ярость никуда не уходила — наоборот, расширялась и множилась, готовясь поглотить всю его душу. И Кириштария отнюдь не был уверен в том, что хочет её останавливать. — Хотелось бы взглянуть в глаза Марису. Жаль, что он сейчас в Англии. Да, Дельфиниум понимала, чем вызвано это желание светловолосого мага. Ровно как и то, что последует за тем, что она озвучит далее. Но молчать не собиралась. По двум причинам. Первая была озвучена ею в мыслях ранее. А вторая… Если бы она оказалась на месте Кириштарии, то тоже хотела бы, чтобы ей это сказали. — Он был здесь, лорд Водиме. И покинул больницу буквально полчаса назад. Сомневаюсь, что он успеет за такое время добраться до Англии. Если он, конечно, не владеет магией, позволяющей телепортироваться. — Зачем ему сюда приходить? Небесно-голубые глаза подёрнулись недоумением. Но лишь на миг, после которого всё вновь заслонил собою гнев. Действительно, какая разница, зачем Марис был здесь. Он приходил, врать бы ему не стали. И после его визита Офелия едва ли не умерла. Вполне достаточно для того, чтобы оторвать бывшему наставнику голову. — Он… — إبن زنا! * Оборвав фразу Дельфиниум на полуслове, Ири, до того тихонько сидевшая на краю кровати, резко вскочила и, обхватив себя руками за плечи, подошла к окну. От темноволосой красавицы прямо-таки полыхало жаром — гомункул даже чуть отодвинулась, чувствуя, как раскаляется воздух, — тело её сотрясала мелкая дрожь, а тёмно-карие глаза то и дело вспыхивали золотой яростью. Конечно, поведение Мариса кого угодно бы вывело из себя, но такая сильная, буквально сокрушающая ненависть удивила Дельфиниум. Да и многие бы были с нею солидарны. Те, кто не знал о том, кто такая Ири на самом деле. — Он лично навестил Вашу кузину, лорд, — более-менее справившись с собой, процедила египтянка сквозь зубы. — И, если бы не вовремя пришедшая медсестра, всё бы кончилось куда хуже, чем есть сейчас. Самообладание вот-вот грозилось его подвести. Боги, насколько же далеко был готов зайти Марис ради того, чтобы получить над ним безраздельную власть?! — Он… хотел ей навредить? Черты лица Ири исказились в усмешке. Нехорошей такой, не предвещающей ничего доброго. Для Мариса. — Он и так ей навредил. Но хотел сделать куда большее. Кириштария, — сама не заметив, как перешла на «ты», египтянка качнула головой. — Он хотел её убить. Помолчав с минуту, Кириштария поднялся на ноги. Что ж… теперь все те вопросы, которые он хотел задать Марису до этого рокового часа и после, уже не важны. Кроме, пожалуй, одного. Знал ли лорд Анимусфиа, что последует за тем, когда он — не если, а когда! — перестанет играть по его правилам? Когда догадается о том, что скрывается под личиной благодушного старичка. Ведь сколько ни маскируйся, а суть всё равно пробьётся наружу. А яда, которым были полны Анимусфиа, не выдержит ни один сосуд. Воистину, сердца людей порой бывают чернее сути любого демона. — Совершенно иррациональный шаг. Миледи Гогенгейм, это Ваши территории. Вы знаете, где он? — Одну минуту, милорд. Сосредоточившись, Дельфиниум на мгновение прикрыла глаза, сложила руки перед собой в форме чаши, которая тут же наполнилась водой. Но, вопреки дальнейшим ожиданиям присутствующих, она не стала в неё вглядываться: просто слегка подула. Прозрачная жидкость подёрнулась рябью, а затем, распавшись на мириады блестящих капель, укрыла лицо блондинки так, что Кириштарии показалось, что на ней надета маска из бриллиантов. Всё это продолжалось ровно пару секунд, после чего вода просто-напросто впиталась в кожу, а Дельфиниум, удовлетворённо кивнув, повернулась к нему. — Не так уж далеко отсюда. Потсдамская площадь, дом девять. Это ювелирный магазин. Странно. Марис к украшениям особой слабости не питал, дарить их ему было тем более некому. Кроме… кроме Ольги. Но ведь он никогда не питал к ней тёплых… да и вообще каких-либо чувств. Так почему же сейчас? «Потому что так нужно было для игры.» — Ювелирный? — слова неслись галопом, опережая мысли. — Но зачем? Покачнувшись — даже такая мизерная нагрузка сейчас была для неё почти что непосильной, — Дельфиниум опёрлась рукой на спинку кресла. Нет, прав всё же Филипп. На уколы глюкозы надо соглашаться, иначе долго так она не протянет. — Судя по тому, что выбирал он женские серьги, хочет сделать дочери утешительный подарок. — Или же поиграть в заботливого папочку, — фыркнула Ири. — В очередной раз. — Что ж… Хорошо. Вы будете здесь? Всё же позволив себе присесть, Дельфиниум, стараясь сохранить более-менее подобающий леди вид, кивнула, поправив рукой чуть сбившийся ободок. Главное — продержаться до тех пор, пока Филипп и Чедомир закончат. А там… ей помогут. Обязательно. Хотя бы немного. — Да, конечно. И, милорд, Офелия очень хотела поговорить с Вами. Дело, по её словам, жизненно важное. — Ей сейчас нужен отдых. Мужчина резко качнул головой. Ярость кипела, требуя выхода. Насыщения, утоления своей дикой жажды. Пожалуй, сейчас его можно было сравнить лишь с Дайнслейфом. Легендарный демонический меч, будучи однажды вынутым из ножен, не возвращался в них до тех пор, пока не попробует крови. И — вот роковое совпадение! — кровь как раз и была тем, что способно было затушить пожар в душе золотоволосого геомага. Кровь его учителя, лорда Мариса-Билли Анимусфиа. И пусть он радуется, что за все жизни, что искалечил он, Кириштария готов принять лишь одну его. Вздохнув — практически одновременно с Ири, — блондинка картинно развела руками. Да, он, разумеется прав. Но увы. Как это часто бывает, перед чувствами глас разума бессилен. Да и не стала бы Офелия рисковать, не будь на то действительно серьёзной причины. — То же самое ей говорили я, Филипп и Чедомир. Но тем не менее. В его состоянии, когда каждая секунда была дорога, а любое неосторожное слово дало бы эффект брошенной в костёр канистры с бензином, для бесед уж точно было не самое лучшее время. И Кириштария бы, нимало не стесняясь, в ответ на такую просьбу послал бы любого куда подальше. Знакомого, не знакомого — плевать. Меньшее, что сейчас нужно было — бесцельно болтать. И он бы не остановился, зови его кто угодно… Кроме Офелии. — Она хочет этого прямо сейчас? Полные алые губы чуть дрогнули. Но отнюдь не от улыбки. — Она сказала, что это нужно сделать как можно быстрее. — Хорошо, — крепко стиснув зубы, Кириштария воззвал к уступающему битву с яростью рассудку, пытаясь хоть немного обуздать рвущееся наружу исступление. — Я подожду. Чуть склонив голову к левому плечу: точно бы придерживала щекой телефон или к чему-то прислушивалась, Дельфиниум тихо вздохнула. А потом аккуратно, но вместе с тем невероятно изящно поднялась с кресла. Словно русалка, выплывающая из большой морской раковины, служившей ей постелью. — Идёмте со мной. Я проведу Вас в послеоперационную. — Спасибо. Ири, ты побудешь здесь или спустишься в кафетерий? Сил на простую благодарность хватило. Как и на какое-то проявление заботы о своей спутнице. Что ж, хорошо. Встречу с кузиной он должен выдержать. Она достаточно настрадалась. И ни к чему ей видеть его… таким. Лишние волнения радости не добавят уж точно. А вот их… встреча — да. Быть может. По крайней мере Кириштария надеялся на это. Оторвавшись от сверления окна взглядом, полным гнева, брюнетка, выдавив из себя ободряющую улыбку, кивнула. Нет, она знала, что её новый знакомый невероятно вежлив, но то, что он не то что поинтересуется, а вообще вспомнит о ней в такой момент, просто не укладывалось в голове. Пусть и простая формальность, но… Способность в критические, важные моменты жизни думать не только о себе, даётся не каждому. И это есть одно из высших благ. Она в нём не ошиблась. Кириштария не только нуждался в помощи. Он был её достоин. — Не беспокойся. Я посижу тут. — Хорошо. Я вернусь за тобой. Или, скорее всего, Леди Севера. — Буду ждать. И, Кириштария… удачи тебе. Во всём. Дельфиниум, которая уже стояла у входа, лишь дождавшись, пока Ири вновь повернётся к окну, взялась за дверную ручку. Да, она подозревала о том, что хотела сделать Офелия. И предпочла бы отложить эту… процедуру. Хотя бы до вечера, что и высказала подруге. Но увы. Молодая женщина была непреклонна. И — это всё же следовало признать! — по-своему права. Ни значительная кровопотеря, ни увещевания Филиппа, ни почти что критический упадок сил поколебать её решения не могли. А посему оставалось только одно: выполнить просьбу, какой бы сумасбродной она ей ни казалась. И надеяться на то, что Кириштарии всё же удастся то, что не вышло у них с супругом. Сам же геомаг, занятый своими мыслями, признаться, не заметил ни того, как они с Дельфиниум миновали коридор, в этот час полный пациентов — направляющихся на процедуры, возвращающихся с завтрака или просто прогуливающихся, — ни того, как после того, как за ними закрылась очередная дверь, мерный гул разговоров сменился, казалось, поглощающей даже звуки их шагов тишиной. Без внимания осталась и смена окружающей обстановки: теперь вместо тёплых бежевых стен, у которых стояли деревянные стулья и столики, устланные кружевными короткими скатертями, за которыми коротали время пациенты и пришедшие их проведать родственники и друзья, вокруг царил холод. Настоящий, многократно усиливаемый царящими здесь красками, превращающими коридор в какое-то царство Снежной королевы. Снежно-белый, металлически-серый, лунно-синий. Даже пол словно абсолютно чистая гладь замёрзшего озера. Красиво… если видеть. И не знать, что скрывается за немногочисленными дверями в этих стенах. Кириштария не видел. Но знал. Лишь только что, что шедшая впереди Дельфиниум вдруг резко остановилась, а он, столкнувшись с нею, едва не свалил молодую женщину на пол, заставило его придти в чувство. И, едва успев пробормотать извинения, Кириштария понял, что стало причиной такой заминки. Мальчик. Не так давно вышедший из палаты в нескольких шагах от них: дверь с тихим стуком закрылась вот только что. Одетый во всё чёрное: джинсы, футболку и чуть удлинёный пиджак с закатанными рукавами, — но, несмотря на это, кажущийся невероятно ярким пятном в этом господстве холодных тонов. Довольно высокий, с мягкими чертами лица, невероятно глубокими глазами, которые можно было сравнить лишь с чистейшими сапфирами и длинными рыжими волосами, удерживаемыми сейчас тонким чёрным обручем. На вид лет тринадцать-четырнадцать. И, приглядевшись внимательнее, Кириштария вдруг понял, что знает этого паренька. Точнее, слышал о нём. Его кузина, кроме фотографической памяти, отличалась умением так описывать увиденное, что воображение с невероятной точностью воспроизводило все её слова. Так было и в этот раз. Вот только ни о чёрных кругах под глазами, ни об опухшем от слёз лице, ни о залегших в уголках глаз едва заметных, но всё же морщинах не было сказано ни слова. Впрочем, если провести очевидную параллель между мужчиной с фото в траурной рамке, стоящего в холле, и этим мальчиком, похожим на него как две капли воды, всё становилось понятно. Чедомир, спасший его сестру — самого дорогого ему человека! — причём не единожды, недавно похоронил отца. И ему бы что-то сказать: поблагодарить, выразить соболезнования… да что угодно. Вот только Кириштария от сдавивших горло точно раскалённые клешни чувств, разом на него навалившихся, не мог произнести ни слова. Тем временем Чедомир, заблаговременно почувствовавший их приближение и потому вышедший навстречу, кивнул Дельфиниум. — Дядю Филиппа срочно вызвали на операцию. Но, — заметив всколыхнувшееся было волнение в небесно-голубых глазах спутника своей тёти, паренёк, спохватившись, качнул головой, — состояние Офелии удалось стабилизировать. Ей больше ничего не угрожает. Ободряюще улыбнувшись племяннику, Дельфиниум, чуть наклонившись, аккуратно заправила за ухо прядь лежащих на его плече волос. И тут же сердце её сжалось от боли, тревоги и тоски, когда Чедомир, на несколько секунд потеряв контроль над эмоциями, всхлипнул и прижался щекой к неё ладони, ища так необходимого ему сейчас тепла и поддержки. Совсем так же, как в минуты глубоких потрясений делал это его отец… нет, нельзя, нельзя пока об этом думать! Она должна быть сильной. Ради памяти Романа — и ради его сына. — Спасибо, Чедомир, — повинуясь порыву, молодая женщина ласково погладила изо всех сил пытающегося успокоиться мальчика по плечу. — Тебе нужно подкрепиться. Сходи в кафетерий, а я пока позвоню Квентину — он вас заберёт. — Да, конечно. Увидимся дома. И, тётя… будьте осторожны. Более не сказав ничего — ибо всерьёз боялся, что ещё одно слово — и истерика обеспечена, — Чедомир, развернувшись, зашагал к выходу. Кафетерий… да, пожалуй, поесть стоило. Хотя бы что-то. Его способности нужны родным. Сейчас он не имеет права забывать о себе… о потребностях своего организма. А потому восстановить силы надо. Надо, даже если единственное, что хочется — забиться в тёмный угол и там умереть. На это он не имеет права. Нужно думать о родных, о маме. И выполнять свой долг. Так бы поступил и отец. Он всегда ставил нужды близких превыше собственных желаний и боли, всегда готов был придти на помощь. И верил в него. И то доверие Чедомир оправдает, как бы ему ни было больно внутри. Доверие отца, с которым ему даже не удалось как следует попрощаться. К тому же, тётя не зря сказала «вас». И в кафетерии его ждёт то, что полезнее любых сладостей, действеннее даже самого сильного обезболивающего. Та. Нимфея, его любимая невеста, вторая половинка его души. Конечно, сейчас полностью его исцелить, развеять страдания и прогнать отчаяние не удастся даже ей. Но рядом с нею выздоровление пойдёт значительно быстрее. Главное — уберечь её. И как-то миновать кабинет отца, что был как раз на его пути. Проводив племянника взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом, Дельфиниум, дрожащей рукой утерев самопроизвольно текущие по щекам слёзы, повернулась к Кириштарии. Нет, определённо, ей нужно успокоительное. Увы, но она не так сильна, как хотелось бы. И даже не так, как думалось. Потеря Романа подкосила её почти так же, как известие о смерти Филиппа тогда, двадцать лет назад. Но тогда она думала, что хуже уже быть не может. Терять более было некого. В отличии от теперешней ситуации. Филипп. Сильфия. Нимфея. Чедомир. Генри. Лео. Душа Дельфиниум была разделена на части, принадлежавшие каждому из её близких. И вместе с Романом одна уже умерла. Если же придётся потерять ещё кого-то… Да лучше смерть, чем такое! По крайней мере, это будет знаменовать собою избавление от мучений. То, чего она, признаться, желает даже сейчас. И то, о чём будет грезить, если её родных постигнет участь брата. Но пока они в безопасности. Ещё некоторое время судьба им дала. И сейчас ей стоит вновь сосредоточиться на Кириштарии. Ведь он тоже переживает за родного ему человека. Что ж… сейчас у них всех схожие страхи и боль. — Она в этой палате, — лёгким кивком блондинка указала на ту дверь, из-за которой недавно вышел Чедомир. — Я вас оставлю. Буду здесь. Если что — позовите. — Я… Спасибо. Как-то рвано кивнув, маг, что со щемящей и жгучей болью, приправленной всё ещё тлеющей где-то в глубине души яростью и чувством несправедливости, поспешил скрыться в указанном направлении. Нет, сейчас терять самообладание и показывать, что творится на душе, абсолютно ни к чему. И вовсе не из-за нежелания обнажать душу перед Леди Севера или боязни быть ею не понятым. Она-то как раз поймёт — кому как не ей. Но он не может поддаться чувствам. Не должен. Не сейчас. Ради хоть какого-то спокойствия самой важной для него женщины во всём мире. Его любимой. Его кузины. С такими мыслями перешагнул Кириштария порог палаты интенсивной терапии. И, если бы до этого не привык к практически стерильной чистоте и белизне окружающей обстановки, наверняка бы был на пару мгновений ослеплён, ибо здесь, казалось, было ещё светлее, чем в коридоре. Белые стены, белый потолок с яркими лампами, большое окно, закрытое опять же белыми жалюзи. Идеально чистый пол, выложенный белой плиткой с мраморным рисунком, а в центре — довольно большая кровать… кушетка с поручнями, на которой, укрытая белым одеялом почти что по подбородок, и лежит Офелия. Его маленькая сестричка… Что же ей пришлось вытерпеть из-за неуёмного эго его бывшей возлюбленной и непомерного идиотизма Мариса. Казалось, молодая женщина спала; во всяком случае, глаза её были закрыты, а дыхание — ровным и глубоким. Это дало Кириштарии немного времени на то, чтобы осмотреть её. И признать, что, несмотря на идущие, казалось, от всего её тела к во множестве стоящим поблизости приборам — названия некоторых маг даже и не знал, тем более, не имея понятия о том, для чего они предназначены! — полупрозрачные трубки, выглядит Офелия немного лучше, чем представлялось ему. Немного, да, но в нынешней ситуации не смел он надеяться и на такое. Да, бледность кожи никуда не делась, но мертвенная синева уже не присутствовала, а на щеках и вовсе пробивался слабый пока, но уже румянец. Тёмные круги на измождённом лице выделяются не так сильно, как при вчерашнем разговоре — у Чедомира сейчас они были больше и заметнее. Щёки всё ещё впалые, но кожа уже не так сильно натянута на скулы, что грозит вот-вот порваться. Запястья рук, лежащих поверх покрывала, невероятно тонкие и хрупкие — смотреть страшно, не говоря уже о том, чтобы подумать, как в них входят все эти иглы! — но волосы, убранные в тугой узел на затылке, утратили тусклость, вернув себе насыщенный светло-каштановый цвет с то и дело вспыхивающим в искусственном свете карамельным отливом. Губы бледные, по цвету почти что сливающиеся с лицом, но не потрескавшиеся, шелушащиеся и кровоточащие, а гладкие и практически здоровые. На миг Кириштарии показалось даже, что он видит перед собой прежнюю Офелию, ту, которую любил, а затем накатившее словно цунами облегчение едва не сбило его с ног. Да, опасность ещё не миновала, как не делась никуда и ярость на тех, кто довёл дело до такого. Но по крайней мере теперь всё было не критично. Того, чего он так боялся, не произошло. Смерть отступила. Офелия жива. А в следующее мгновение, словно бы — хотя, почему «словно бы»? — услышав его мысли, почувствовав присутствие, его кузина распахнула глаза. Тёплые. Лучистые. Небесно-голубые. Тихо приблизившись, словно бы опасаясь побеспокоить даже воздух, Водиме коснулся пальцами её бледной руки, ощущая прохладу мягкой кожи. Как тогда, в их юности. У кузины часто мёрзли руку из-за плохого кровообращения — одного из побочных эффектов Мистических Глаз. И он всегда был готов отогреть их в своих ладонях, наблюдая за тем, как на щеках девушки проступает румянец смущения. В такие моменты она была особенно хрупкой, особенно милой. И слишком сильно нравилась ему. — Я опоздал, Офелия. Но ты в надежных руках. А Марис… Я обещаю, что больше никогда тебя Анимусфиа не побеспокоят. Изящная ладонь чуть дрогнула, сжимая его — так мягко, так невесомо-нежно. Он бы, наверное, так этого и не почувствовал, если бы не смотрел в этот момент на её руки. А затем… Точно бы первый подснежник, пробившийся через зимнее покрывало, распустился чистой белой звёздочкой. Именно с этим торжеством жизни можно было сравнить улыбку Офелии. Настоящую, искреннюю, ту, которой всегда ему не хватало. И теперь в ней присутствовало и кое-что ещё. Некое радостное волнение. Как будто всё это было не зря, словно бы день не считался потерянным, а ей было ничуть не больно. Только потому, что пришёл он. — Ох, Кириштария… — бледные губы чуть дрогнули. — Я так рада тебя видеть… А ведь он ошибся. Кровь и смерть не считались и никогда не будут считаться лекарством. Не уймут боли. В отличии от любви. — Я рад, что всё наладилось. В этот миг уголки губ его кузины на секунду опустились вниз, но буквально через пару секунд на любимое лицо вновь вернулось выражение чистого счастья. Однако Кириштария успел заметить перемены. И почувствовать, как её пальцы сжались ещё сильнее — немного для него, но для Офелии это было сейчас поистине колоссальной нагрузкой. И геомаг почти тут же устыдился своих слов. «Всё наладилось», конечно. Если бы это и впрямь было так, сейчас бы с Офелией рядом был не он. И не в этой… комнате боли. Поморщившись — дыхательные трубки, на которых настоял Чедомир и которые теперь выходили из её ноздрей, здорово мешали, — Офелия чуть повернулась к кузену. Ей, как это и бывало ранее, не составляло труда прочесть то, о чём он думает, лишь взглянув ему в глаза. И, признаться, сейчас молодая женщина была искренне рада тому, что Кириштария того не озвучил. Клин клином вышибают, конечно. Но только вот боль, рвущая острыми зубами на куски её душу при одной только мысли о Сигурде, терзала её во стократ сильнее, чем были те мучения, что испытывало тело. И не только из-за того, что с супругом ей вскоре предстояло попрощаться навсегда. — Ты… ты говорил с Дельфиниум? Успокаивающе улыбнувшись ей в ответ, мужчина кивнул. — Да. Она дождалась меня. Кивнув, молодая женщина поморщилась, подавив желание вырвать эти так мешающиеся, но приносящие больше пользы, чем вреда, трубки: чистый воздух ею всегда переносился легче. Конечно, в том, что Дельфиниум сделает всё как надо, она не сомневалась. Но всё же чувствовала себя неудобно, прося её об этой услуге. Подруга, разумеется, ни единым жестом или словом не выдала какого-то недовольства, но… Офелия понимала, что сейчас ей больше всего на свете хотелось бы быть в ином месте. Не в больнице, где дают надежду на жизнь. Её у гомункула почти не осталось. На кладбище. У склепа, где обрёл своё последнее пристанище её названый брат. Непроизвольно всхлипнув, Офелия закусила губу, постаравшись отогнать от себя дурные мысли. Да, как ни мерзко это признавать, но даже скорбеть они по-настоящему сейчас не могут. Не время ещё. Нужно держаться, нужно позаботиться об остальных… постараться не допустить, чтобы ещё кого-то постигла участь Романа и Сайобхан. Заняться делом. У Дельфиниум это отлично получается. И ей стоит последовать примеру Зимней Леди. Сейчас Фармсолон может немногое. Но кое-что всё же в её власти. — Филипп даёт хорошие прогнозы. Меня переведут в мою палату следующим утром. Но увы, и он, и Чедомир солидарны в том, что в бою мне не место. А это сейчас должно было быть прописной истиной. Для всех. И так оно, в общем-то, и было… для всех, кроме Офелии. Всю жизнь свою проведшая в ожидании скорой смерти, молодая женщина привыкла думать о себе в последнюю очередь. Вот и сейчас точно так же. Мог бы и раньше об этом догадаться, предотвратить этот виток беседы. Но всё случилось. Однако не зря он считался одним из тех немногих, кто был способен переубедить Офелию в самой, казалось бы, безнадёжной ситуации. — Я не могу с ними не согласиться. — Я понимаю, что от меня в таком состоянии будет больше… вреда, чем пользы. Именно поэтому и Сигурда здесь нет. Мы… мы уже попрощались. И в этот миг состояние молодой женщины резко переменилось. Нет, не внешне: практически всё осталось так же, как и было до этих слов, и, если бы Кириштария не знал кузину так хорошо, то решил бы, что она абсолютно спокойна. Но он знал её едва ли не лучше, чем самого себя. И понимал, что сейчас терзает её на самом деле. В таких обстоятельствах остаться хотя бы равнодушной попросту невозможно. Если, конечно, вместо сердца у тебя не камень. Рука её, до сих пор держащаяся за его, заледенела: на миг мага даже обожгло этим холодом. Офелия чуть повернула голову, будто бы желала посмотреть в окно: на самом деле так скрывая слёзы. Дыхание её на пару секунд прервалось, а потом вновь восстановилось, превратившись из глубокого и размеренного в поверхностное и хриплое. А удары сердца, казалось, грозившего прорвать грудную клетку, набатом отдавались в его голове. На минуту Кириштария даже лишился дара речи, увидев в небесно-голубых глазах опровержение тем эфемерным надеждам, что лелеял по дороге сюда. Увы, но чуда не произойдёт. Сомнений в этом более не осталось. Последний гвоздь в крышку гроба Сигурда забит. — Мне жаль, дорогая моя. Я могу что-то сделать? Офелии стоило половины из всех оставшихся сил, дабы сдержаться и не попросить любимого кузена о том, что хотелось бы ей сейчас более всего… и что было неосуществимо. Не сейчас, по крайней мере. У них каждый маг, способный сражаться, на счету. Нельзя ослаблять отряд. Кириштария прибыл сюда не за тем, чтобы неотлучно быть возле неё. Он хочет, может и будет помогать. А её долг: поддержать его в том и не добавить новых моральных терзаний. Да, она прекрасно понимала, что даже если она попросит, он с нею не останется. Но будет бесконечно терзаться этим всё оставшееся время. А в битве это может дорогого стоить. Слишком многое поставлено на карту. Слишком много жизней против её эгоистичного желания. А потому сейчас она этого не произнесёт. Но всё же сможет его поддержать, сделать то, чего не смогла сделать для Сигурда. Да, они обсуждали это. И итог их разговора она уже озвучила… хотя вряд ли это можно было назвать полноценной беседой. Но, несмотря ни на что, каждое слово из тех, что произнёс её супруг, останется в её памяти навсегда. Каждое движение, каждый его взгляд, брошенный на неё, каждое объятие. Офелия, признаться, до сих пор удивлялась тому, как при прощании смогла сдержаться и не впасть в отчаянное безумие, лизавшее словно волны прибрежный песок, её сознание. Видимо, там, на небесах, всё же сжалились над ней… хотя бы в этом. Или же душа просто осознала бессмысленность таких действий. Можно плакать, кричать и клясть судьбу сколько угодно: от этого ничего не изменится. Не исчезнет яд, превращающий сердце её мужа в почерневшую мёртвую плоть. Слезами никого не оживишь. Но от её неприкрытых страданий ему будет ещё больнее, чем сейчас. А потому Офелия держалась, держалась изо всех сил; не проронила ни слезинки даже тогда, когда они поцеловались в последний раз. И искренне надеялась, что от этого Сигурду стало хоть немного, да легче. Он был в высшей степени достойным мужчиной. И прекрасным воином. Отважный, смелый, благородный. Сигурд всегда защищал людей, даже когда знал, что это грозит погибелью ему. Он не колебался, не терзался сомнениями и недостойной жалостью к себе, всегда делая именно то, что должно, что принесёт благо ни ему, а окружающим в первую очередь. И, по собственным же словам Сейбера, боги сполна вознаградили его встречей с Офелией. Он искренне любил, со всей страстью, на которую способен. И ему отвечали верностью, заботой и нежностью… до самого конца. А большего ему и не нужно было. «Я умру с улыбкой на губах, голубка. Ради того, чтобы вы с Камиллой жили в мире без всей этой дряни. Пусть Хель заберёт меня: я к этому готов. Но ей не коснуться вас.» Да, он любил. И её, и их нерождённую дочь. И Офелия была невероятно ему благодарна. Именно с этим мужчиной познала она нежность и страсть, именно Сигурд научил её ценить каждую секунду, каждое мгновение жизни, любить мир вокруг таким, какой он есть. Он сумел пробудить её от транса, в котором, готовясь к смерти, пребывала она достаточно долгое время, заставил бороться. В немалой степени благодаря ему выиграла она бой со своей судьбой. Сигурд её спас. И меньшее, чем могла она ему отплатить — это любовь и верность. Она любила его тоже. Но понимание того, что он заслуживает куда большего, чем женщина, чьё сердце будет вечно рваться надвое, увы, её счастье отравляла. И порой Офелия даже думала о том, что в такой ситуации смерть действительно была лучшим выходом. Вот только умереть полагалось ей. Но, как бы то ни было, то, что написано в книге судьбы, уже не сотрёшь. Не вырвешь страницы, не перепишешь. Они с Сигурдом были счастливы. Очень. И в память об этих наполненных радостью днях она будет жить дальше. За себя — и за него. Ради их дочери. И ради того, кто всегда был рядом с нею. Пусть и лишь в её душе. — Знаешь, порой я думаю, — вновь вернув своё внимание кузену, Офелия чуть задумчиво нахмурилась, — что мама была права. Проклятие, что было наложено на женщин нашего с нею рода — вовсе не Мистические Глаза. Похоже, нам суждено терять тех, кого мы любим. «И эта беда у нас, дорогая, похоже, тоже на двоих.» — Тогда это проклятие многих, кто вокруг нас. И настигло первым оно не тебя. Как-то виновато даже потупившись, молодая женщина на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями… и наслаждаясь теплом руки кузена. Даже сердце, ободрённое его присутствием, билось ровнее. Конечно, он прав, как же иначе. Сейчас ей грех жаловаться. Идёт война, быть может, самая кровопролитная в истории человечества. И жертвы неизбежны. Чедомир остался без отца, Генри своими руками чуть не убил ту, кого любил больше жизни, Кассандра и Кухулин потеряли дочь. На фоне этого она со своими стенаниями смотрится едва ли не глупо. Но… Но ведь чужое горе всегда ощущается больнее своего. — Я к тому, — тихий голос отвлёк Кириштарию от назойливого звука, шедшего от капельницы с густой белой жидкостью, — что мужчины, которых я люблю, умирают. Тот паренёк, Александр, который жил по соседству с твоей бабушкой. Вы с ним наперебой меня опекали. Он утонул, переходя речку, что была ему всего лишь по грудь, наутро после того дня, как признался мне в любви. Погиб отец. А вскоре я потеряю и мужа. Срочно требовалось что-то сказать, успокоить кузину. Потеря воли к жизни хуже смерти. Не хватало ещё того, чтобы она, уверовав в злой рок, что её окружает, ушла в добровольное затворничество или… или же перестала быть собой. Стоило только представить Офелию, безвольно сидящую в кресле и невидяще смотрящую перед собой… Совсем как его прабабушка, чей муж сгорел от болезни прямо на её руках. Нет! Уж лучше сразу вырвать себе сердце. — Странная случайность постигла лишь Александра. Твой отец и муж покинули и покинут нас по чужой воле. Да, объяснение было в высшей степени рациональным. Как и следовало ожидать от её кузена. Он славился умением глубоко анализировать любую ситуацию и так раскладывать события по полочкам, что даже самое невероятное тут же переходило в разряд обыденности. Порой ей даже казалось, что Кириштария умеет объяснять необъяснимое. Вот только её, очень и очень впечатлительную, а плюсом к этому унаследовавшую от матери веру в мистицизм и различные сверхъестественные воздействия, ему всегда было убедить труднее всего. Ну да речь не об этом сейчас. — Знаешь, — мраморно-белые щёки Офелии на мгновение вспыхнули лёгким румянцем, — а я ведь жуткая эгоистка. Причём лишь в плане тебя, дорогой мой кузен. Готовящийся совсем к иному продолжению диалога, геомаг недоумённо моргнул. — О чём ты? — Я… Признаться, в этот момент Офелию охватили сомнения. Нужны ли эти откровения и ей, и ему, что они принесут: не новую ли боль, очередные дыры в их сердцах. Но… с огромной вероятностью они больше могут не увидеться снова. А, если бы такое испытывал Кириштария к ней… она бы хотела знать. Так что когда, как не сейчас? Тем более, и отец говорил, что с дорогими людьми всегда нужно быть откровенной. К тому же, это даст дополнительное время ей, дабы подготовиться к главной, пожалуй, её сегодняшней миссии. А, может статься, и главному делу в жизни. — Помнишь тот вечер, когда в гости к бабуле пришли Ольга и Марис? А следующим утром за мной приехал папа, — глубоко вдохнув, Офелия поправила налипшую на лоб прядь волос. — Ты ещё не мог понять, почему я уезжаю так рано, ведь оставался ещё целый месяц. Однозначно он ответить на этот вопрос не мог. Помнил ли? Да. Ту пустоту, что всякий раз появлялась в его сердце, когда он, проснувшись и спустившись в столовую, Офелии там не находил. Ту боль, когда вечерами, пытаясь уснуть, сжимал в руках забытый ею шарфик. Обиду, что терзала его в те моменты, когда он, набирая её номер, слышал лишь длинные мерные гудки. И безграничную тоску по ней, притупляющую все остальные ощущения. Да даже если бы Марис тогда заявил об их свадьбе с Ольгой как о решённом деле, он бы не почувствовал радости в полной мере. Всё было пресным без Офелии. Но об этом ли она хотела знать? — Да, — решив покамест ограничиться односложным ответом, золотоволосый маг кивнул. — Я помню. Прикинув, что будет с братом, если она всё же вытащит эти осточертевшие трубки из носа, Офелия благоразумно ограничилась лишь тем, что потёрла переносицу, да, чуть скосив глаза, смерила их ненавистным взглядом. Ничего, это вынужденное соседство. И продлится оно очень и очень недолго. — Он тогда тоже очень удивился, — невидимый полог печали укрыл лицо молодой женщины. — Не столько моему позднему звонку, сколько содержанию разговора. Я, признаться, не могла придумать адекватных причин для отъезда, но… отец всегда отличался чуткостью. И всю свою жизнь я буду благодарна ему, что ни в тот день, ни позже он ни о чём меня не расспрашивал. А вот это немного нимало Кириштарию потрясло. Значит, Офелия приняла решение об отъезде сама? Но почему, что послужило причиной? Её ведь никто не обижал, она сама признавалась, что там, рядом с ним, ей хорошо. Рядом с ним… и тот самый вечер… Неужели?.. — Я не понимаю, Офелия. Вновь заговорила для того, чтобы растолковать ему ситуацию, кузина не сразу. Тонкая рука, которую он, стараясь согреть, сжимал в своей, вновь дрогнула. — Уж извини, но… мне никогда не нравилась Ольга. Однако наши судьбы связаны больше, чем кажется на первый взгляд. Я уехала из-за неё… вернее, из-за твоего к ней отношения. Наивная семнадцатилетняя девочка, да. Но я ничего не могла поделать с собой! Последняя фраза была произнесена молодой женщиной с особенной горячностью… заставившей её согнуться в приступе удушающего кашля, когда воздух, что она поймала ртом, встал в горле комом, не давая даже нормально вздохнуть. Кожа Офелии вмиг покрылась липким потом, а лицо позеленело. Воистину, даже упоминания об Анимусфиа действуют на неё отнюдь не благотворно. Мягко огладив шелковистые волосы кузины, Водиме ласково провёл пальцами по её скуле, успокаивая. Совсем как тогда, в детстве. И именно так, как это и нужно было сейчас. — Тебе никогда не стоило об этом волноваться. Кровь гуще воды. Облегчение, проникшее в этот миг, казалось, в каждую клеточку её тела, уняло приступ кашля лучше всех усилий с её стороны, быстрее любого лекарства. Стараясь привести дыхание в норму, молодая женщина пару раз глубоко вдохнула, а затем, повинуясь своему желанию, приникла щекой к ладони кузена, от удовольствия прикрыв глаза. Ну разумеется он понял её. И никогда бы не оставил. Был бы рядом. Да вот только… В каждой бочке мёда ака жизни есть своя ложка дёгтя. И порою Фармсолон казалось, что в её этой чёрной субстанции, отравляющей самые приятные вещи, даже больше чем половина. Кириштария был бы рядом, разумеется. Вот только в каком качестве? — Дорогой мой… — голубые глаза блеснули грустью, длинные ресницы намокли. — Я всегда желала тебе добра, правда. И радовалась твоей любви: видела, как она тебя окрыляет. Просто… просто не могла видеть ваше счастье. Ревность… Одно, пожалуй, из самых разрушающих человеческих чувств. И сейчас он утверждал это отнюдь не голословно, не на опыте прочитанных книг и просмотренных фильмов. Даже не на примере друзей. Интересно, как сильно удивилась бы его кузина, узнав, что почти то же самое испытывал он и в её отношении? Только не в прошедшем времени. — Такое порой бывает среди братьев и сестёр. На мгновение лицо Офелии озарила невероятно ясная улыбка… померкнувшая, впрочем, так же быстро, как появилась, оставив лишь жалкую тень от неё на бледно-розовых губах. Да, разумеется, ревность между братом и сестрой — дело нередкое. Особенно когда они практически одногодки и растут вместе. Что ни говори, а собственнические инстинкты никуда не денешь. Офелии не раз приходилось сталкиваться с подобным за свою жизнь; взять хотя бы то время, когда она работала в Ассоциации. История Кестрель и Эша Редфернов гремела тогда едва ли не по всему свету. И ведь рыжеволосая повелительница природы добилась желаемого. Несмотря ни на что. Преградою не стал ни назначенный ею родителями жених, ни невеста брата, ни восемь лет, в течении которых они с братом то встречались, то расставались. И для многих таких пар эта история стала своеобразным Великим шёлковым путём. Да вот только… Характером Офелия обладала совсем противоположным Кестрель. И так добиваться своего не умела. — Да… наверное. Но это было. И тогда я не могла избавиться от этих эмоций. Потому и пыталась сократить общение до минимума. Да, Анимусфиа в его жизнь не принесли абсолютно ничего хорошего. И Крирштарии бы сложить этот простейший пазл и осознать сию прописную истину раньше, но увы. Для этого требовалось снять розовые очки, что, словно вторая кожа, пристыли к нему, едва стоило увидеть милую улыбку да бездонные лимонно-жёлтые глаза. Ослеплённый обёрткой и тем образом мученицы, который по большей части сам же и приписал Ольге, он потратил большой отрезок своей жизни на погоню за иллюзиями. И потерял гораздо большее, чем время. — Жаль, что так вышло. Мне тебя не хватало. Изящные пальцы Офелии вновь погладили его ладонь; кожа на этом месте моментально стала влажной. А во взгляде небесно-голубых глаз не было ничего, кроме невероятного стыда. Да, она понимала это: чувствовала даже в полутонах голоса, когда кузен звонил ей и в конце разговора всякий раз с замиранием спрашивал, когда они увидятся. И каждый раз она отвечала одно и то же. «Не в ближайшие месяцы.» Было больно. Слишком больно. Видеть Кириштарию, слушать, что он думает об Ольге. Нет, она не читала мысли — это и не было нужно, все они были на поверхности, как такое и бывает обычно со счастливыми влюблёнными. Но и она любила брата. Понимала, что всё для него ведь складывается удачно. Он жив, здоров и окрылён любовью. И Офелия радовалась за него, искренне. Но всё же… Если бы ей достало сил, если бы она всё же прислушалась к советам отца и боролась за своё счастье. Но увы. Жившая по принципу «насильно мил не будешь», молодая женщина приняла, как ей казалось, самый логичный выход: устраниться. Уйти с пути, не мешать счастью брата. Да вот только возможна ли вообще была их жизнь друг без друга? — Я помню. Ты очень часто звонил мне тогда, гораздо чаще, чем раньше. Сердце разрывалось всякий раз, когда я брала трубку. Слова шли от сердца, которое запнулось, сбившись с ритма, едва стоило мужчине — пусть и мысленно — вернуться в те серые дни. — Мне так хотелось тебя тогда хотя бы услышать… От боли, так ясно слышимой в этих словах, даже дыхание её замедлилось. А ведь хотела как лучше. Вот только не вышло. Даже для самой себя. — Мне тоже, — вновь всхлипнув, Офелия вытерла набежавшие слёзы краем пледа. — Если бы ты знал, сколько раз я хотела сорваться и приехать к тебе! Но так и не смогла. Кириштария… ты мне очень дорог. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Хотела этого и тогда. Но… смог бы ты находиться рядом с Ольгой в то время, если бы она была влюблена в другого, а ты слышал её мысли? Вздохнув, Кириштария некоторое время молчал, разглядывая глянцевую поверхность стены. Ответ на этот вопрос душа его давно уже заготовила. Тот, который никогда не будет озвучен. Ведь как долго размышлял он над этим внезапным охлаждением кузины к нему, как старательно искал причину. А она была такой простой. Он сам. И никуда уже не денешь осознание, понятие того, кто же в его жизни был тем самым светом, которым он считал Ольгу. Уже поздно, слишком поздно. Слова лишь добавят больше боли, которой он и так принёс кузине достаточно. Хватит. Пусть всё останется как есть. Ольга из его жизни исчезла. Но Сигурд вошёл в жизнь Офелии. Что ж, достойный выбор. Он признавал это ранее, признаёт и теперь. Как принимает и полученный судьбой урок. Пришло его время сполна прочувствовать на себе то, что испытала тогда кузина. Ведь о тех самых чувствах к нему упоминала она лишь в прошедшем времени. — Что ты хотела мне сказать? Буквально щипцами вытаскивая из подсознания ответ, Офелия на миг прикрыла глаза; влажные ресницы скользнули на щёки. Да, она услышала. И поняла: суть этой фразы кузена была ведь яснее некуда. Вот только как ей теперь жить-то с тем, что ей открылось? На этот вопрос ответа молодая женщина найти не могла. А, может, всё куда как проще? Может, дело не в чужеродном воздействии и не в проклятии? И она теряет своих близких потому… потому что недостойна их? Ни любви Сигурда, ни заботы отца, ни привязанности брата. Ведь что она сделала для каждого из них? Что? Кроме того, что разбила сердце. Но как бы то ни было, а то, что задумано, сделать нужно. Всю жизнь она просто плыла по течению, принимая все удары жизни как есть. Но сегодня всё будет иначе. Да, в главной битве — считай что битве за мир — она помочь им сможет лишь малым. Ничтожно малым, по сравнению с её настоящими возможностями. Но допустить того, чтобы, рискуя своими жизнями, остальные отвлекались на её защиту, она не может. Как и бездействовать. А потому остаётся лишь один вариант. Тот, что она и использует. Но всё же как хорошо, что с Кириштарией они родственники. По крайней мере… проволочек, что часто бывают при передаче подобных Тайных Знаков у других магов, удастся избежать. — Я хочу защитить тебя, Лучик, — блестящие глаза молодой женщины вспыхнули решимостью. — Хочу, чтобы вы победили. Чтобы ты выжил. И для этого я сделаю всё, что от меня зависит. Я отдам тебе Печати Кинезиса. — Что? — будучи полностью погружённым в свои мысли, геомаг не сразу переварил услышанное. — Зачем? Позволив себе сполна насладиться недоумением на лице кузена — не всё же только ему вводить её в замешательство, — Офелия медленно кивнула. Разумеется, Кириштарию можно было понять: в среде магов передача Метки или Тайных Знаков не тому, кто становился наследником, практиковалась лишь в исключительных случаях и почти всегда была сопряжена с опасностью. Если потенциальный носитель не имел элементального сродства или хотя бы склонности к тем чарам, что содержала в себе Магическая Метка, то вместо усиления собственного могущества мага ждала мучительная смерть. Даже детям их прививали не сразу: постепенно, начиная практически с младенчества и малыми долями, дабы проверить реакцию. Что и говорить: не все даже из тех, кто был связан кровными узами, выживали при этом ритуале. А потому опасения Кириштарии, равно как и его нежелание принимать Метку Анимусфиа, были понятны. Его магия сильнее, чем их, Цепи качественнее и своей энергии больше. Да, магия земли, как и воды — две стихии, наиболее близкие сфере жизни, а потому легче адаптирующиеся, чем остальные. Попробовать было… можно, наверное. Но риск был слишком велик. А, когда на чашах весов располагаются магическая сила и собственная жизнь, любой человек выберет второе. Разумеется, если не повредился рассудком. Но в их случае всё было иначе. И это можно было понять, едва вспомнив то, как они проводили время в детстве. Обмен мыслями, разговоры без слов, общие сны. Плюс общая кровь: у Кириштарии ведь тоже была предрасположенность к магии семьи Фармсолон, ветви разума. А Печати… в полном смысле этого понятия Меткой Рода они считаться не могли. Тайный Знак, козырная карта магов разума. Не управление огнём и прочими стихиями в чистом виде, но преобразование разума в силу природы. Меньше затрат энергии, но куда больше возможностей. Быть может, намного больше даже, чем она представляет себе. — Печати, — медленно заговорила молодая женщина вновь, стараясь как можно чётче произносить каждое слово. — Вместо одной стихии ты получишь возможность управлять всеми. При этом не используя внешний источник энергии и не расходуя свою в невероятных количествах. Те же затраты — но пять стихий. Невероятно соблазнительное предложение. Пять Тайных Знаков, которые смогли бы поднять его могущество до небывалых высот, стихии, которыми он даже и не надеялся когда-либо повелевать, искренне восхищаясь тем, что это получалось у Лии. И, исходи эти слова от кого угодно — да хоть от того же Гектора, — он бы не сомневался ни минуты. Не только сила, но и шанс выжить. Для него. Который будет отобран. И не только у Офелии. — А если со мной что-то случится? Ты потеряешь наследие семьи. Преисполненный грусти взгляд небесно-голубых глаз — почти таких же, как у него, но более нежных, — сказал Кириштарии куда больше, чем слова. Но всё же и некую обиду, промелькнувшую в этих бездонных озёрах, скрыть от него ей не удалось. Нет, он что, в самом деле думает, что она за магию переживает?! — Дорогой мой… Я рискую потерять нечто большее, чем Печати. — И всё же я не могу это принять. Упрямо покачав головой, Офелия картинно вздохнула. Эта настойчивость не поддавалась уже никакому объяснению. Если кузен переживает именно за утрату Печатей… она же ведь не один раз объясняла ему принцип их работы. Лишь разум — и воля. По сути, она-то ничего и не теряет, приобретая при этом дополнительный шанс выжить. И, зная это, он всё равно стоит на своём. Почему? Не хочет принимать помощь именно от неё? Или же… В одно мгновение похолодев, молодая женщина поджала губы, изо всех сил стараясь справиться с собой и не разрыдаться. Ну конечно, не хочет! И причина ей известна. Ох, стоило ей держать язык за зубами, ещё как стоило! Но теперь уже ничего не изменишь. Доверия не вернёшь. И тех тёплых отношений, что были между ними — тоже. Но они всё ещё могут остаться в живых. И помочь в том же самом и остальным. Это сейчас их цель, то, на что они должны бросить все имеющиеся силы. А потому отказываться от возможности — кем бы ни считал того, кто тебе её предоставляет — наивысшая глупость. — Кириштария, — вопреки мыслям, в тоне Офелии не было ни единого намёка на раздражение или укор: лишь чистая мольба. — Это ведь не Метка рода — наша семья никогда не подчиняла себе стихии. Даже если всё пойдёт… по озвученному тобой варианту, через несколько лет я смогу их восстановить. Но вот если сил окажется недостаточно и проиграете все вы… Нельзя упускать ни единой возможности, ни единого шанса, который может обеспечить перевес сил. Я не могу сражаться — но могу сделать хоть что-то для альянса, пусть и не сама лично. Могу… могу хоть так постараться тебя защитить. Прошу тебя. Это действительно важно. Лихорадочно перебирая в уме варианты для отказа, Кириштария пару раз коротко выдохнул. Ох, лишь бы в смятении не выдать правду! Что угодно, кроме этого. — У меня нет времени на обучение. Я не смогу их использовать. Даже как-то обиженно надувшись, Офелия фыркнула, отвернувшись к окну. Неужели кузен действительно считает её такой идиоткой? — Сможешь, — так и не глядя на него, уверенно заявила молодая женщина. — Для этого у тебя есть и ум, и талант. Плюс ко всему, я перенастроила их под тебя. Достаточно мысли, приказа, сопровождённого магией — и Печать будет активирована. К тому же, если ты, Кириштария, думаешь, что я оставлю тебя наедине с тем ужасом, с которым предстоит столкнуться, ты ошибаешься. Я буду с тобой. В твоих мыслях. — Тебе нельзя напрягаться. Магические манипуляции могут усугубить твое состояние. И вновь в ответ лишь отрицательное мотание головой. Усугубит? Да, конечно, то, что она испытывает сейчас, не предел мучений. Физических. Далеко не предел. Но что сравнится с моральными муками, которые ей придётся испытать в случае самого ужасного финала? Что будет, если узнает она, что не уберегла самого дорогого человека в своей жизни? Отец и Сигурд уже погибли. И если умрёт Кириштария… нет, этого она не вынесет. Что угодно, только не эта потеря. «Только не он!» — Видишь эту капельницу? — тонкий палец с изящным золотым колечком с тремя подвесками: жемчужиной в центре и двумя ландышами из золота по бокам, указал на стоящий справа от кровати медицинский аппарат. — Это — концентрированная глюкоза. Почти чистый сахар. Я постоянно получаю прану. Отток сил будет незначительным. Во взгляде небесно-голубых глаз блеснула чистая сталь. Да уж, вот что значит родственники. Упрямство у них точно было одно на двоих. Даже попытка манипулировать состоянием ребёнка не привела к успеху, Офелия была настроена крайне решительно. Что ж. Тогда остаётся лишь один вариант. За который мысленно он уже просил у неё прощения, но не мог не использовать. Прямой и твёрдый отказ. Окончательный. Тем же тоном, которым он говорил с Рейвен. — Я не приму это. Тебе самой нужна защита. Мой ответ — нет. Однако, вопреки его ожиданиям — Офелия всегда тушевалась и робела, когда с нею кто-то начинал так говорить, — лицо его кузины разгладилось; вздохнув, она утомлённо откинулась на подушки. Вот только глаза её всё же были открыты, но смотрели не на него, и даже не на потолок, куда, казалось, и был направлен их взгляд. СКВОЗЬ него. Будто бы сейчас Офелия видела что-то, недоступное ему. И, пожалуй, впервые в жизни маг понял, что сейчас абсолютно не может понять, о чём думает его кузина. В небесно-голубой глади, сколь он ни пытался разглядеть, не было ничего. Пустота. — Ты прекрасно понимаешь, — каждое слово Офелии сопровождалось тихим треском, точно бы кто-то ступал по первой осенней наледи на лужах. — Ты понимаешь, что, если проиграете вы, мне уже ничто не поможет. «Прости меня, Лия. Прости!» — Я не хочу оставлять тебя беззащитной, — не выдержав этого холода, Кириштария сменил тон на более ласковый, даже увещевающий. — В любой момент она может прийти. И всё же она вновь повернулась к нему. Не смогла долго без его взгляда. Господи, да ведь он ради неё готов отказаться от шанса на выживание, лишь бы она не была беззащитна! Преданный, любящий кузен… самый любимый человек на свете. А она ещё смеет думать о нём в таком ужасном ключе! Да если бы ему была не нужна она, он бы даже не пришёл сюда, не стал её слушать! Глупая девчонка. Глупая и влюблённая. Офелия, терзаемая чувством вины, вновь протянула к Кириштарии руку. И уже открыла было рот для того, чтобы согласиться, признать его правоту — да что угодно, лишь бы не видеть плескающуюся в глазах боль. Но не смогла. И пусть во рту жгло, как от яда, а глаза невероятно щипала, остатками истерзанного разума она понимала, что уступать нельзя. Потому что это, возможно — единственный шанс его спасти. — Если бы она хотела за мной придти — то пришла бы давным-давно. Ваал тщеславна. Но главный враг её — не я. И, когда увидит она Соломона, то вмиг забудет обо всех окружающих. А потому здесь я в большей безопасности, чем вы все. К тому же, магия разума и Печать Фармсолон со мной. Заботливо поправив Офелии одеяло, Кириштария нежно поцеловал её в щёку, наслаждаясь тёплым запахом пионов и фрезий. Так, словно бы ничего не изменилось, не было этих двадцати лет. Так, как это было бы и раньше. Как МОГЛО БЫ быть. — Тебе нужно набираться сил. Твоя дочь придет беспомощной в этот жестокий мир. Сохрани свои силы для неё. Чуть повернувшись, Офелия коснулась подушечками пальцев места между его бровями. Неуловимо, невесомо-нежно, точно бы мать, проверяющая, нет ли у её дитя жара. И это простое, в общем-то, движение, заставило мужчину вздрогнуть всем телом, вцепившись в поручень кровати, дабы не потерять равновесие. О, он знал, что НА САМОМ ДЕЛЕ это означает. Очень хорошо знал. Так Офелия касалась его лишь один раз. И не запомнить тот день было невозможно. Вернее, вечер. Вечер перед тем днём, когда к ним пришли в гости Марис и Ольга. — Мне тебя не переубедить, да? Скрывая смущение за мягкой улыбкой, мужчина, стараясь поменьше думать о том, чем был вызван этот жест, кивнул. — Ты знаешь меня лучше всех. Что ж. На этот аргумент возразить ей было нечего. Да и, в общем-то, глупо терять время на уже заведомо провальное дело. Кто знает, сколько минут ей осталось на то, чтобы быть с ним рядом. И забирать последние мгновения тому, что на судьбу их никак не повлияет, позволять нельзя. — Ох… — от нахлынувшего словно снежная лавина абсолютного понимания того, что это с огромной вероятностью их последняя встреча, Офелия вздрогнула всем телом, вцепившись рукой в одеяло так, что она сделалась мелово-бледной. — Кириштария… Дельфиниум говорит, что они анализируют знамения, пытаясь угадать, в каком городе появится Ваал. Мне кажется, это… это или Новый Орлеан, или Рим. Да, это был верный ход. Так проще. Отвлечься, хоть как-то заглушить ледяную боль, превращающую внутренности в выжженную снегом пустыню. Сообщить то, что известно ей, оказаться полезной хоть так. Может быть, эту помощь он всё же примет. Это ведь вреда ей не несёт. В отличии от того, что будет, когда она останется наедине с болью. Даже как-то мелочно порадовавшись тому, что разговор их всё же ушёл от опасной темы, маг откинул волосы за спину, усилием воли возвращаясь к реальности. Того, что было, уже не изменишь. А вот то, что есть сейчас — очень даже. Он не сумел подарить Офелии счастье. Не понял, не разглядел… Но что уж там. Прошлое уже от них не зависит. Но теперь… кощунство, наверное, но битву с Ваал Кириштария воспринимал как второй шанс. Ища оправдания за былое, быть может. Но тем не менее. Пусть тогда не вышло дать то, что хотелось, но сейчас в его силах приложить все усилия для того, чтобы подарить Офелии то, что нужно на данный момент. То, чего во всём мире нет ценнее. Жизнь. — Не думай об этом. Мы её найдём. Всё же выдернув осточертевшие трубки из носа, Офелия с наслаждением вдохнула воздух полной грудью, не забыв при этом, впрочем, одарить кузена недовольным взглядом. Невероятное упрямство, право слово. — Лучик, хоть выслушать меня ты можешь? Удивительно, как легко оказалось вернуться к реальности. Видимо, Офелия действительно не зря его хвалила и его воля всё же была сильна. Сильнее, по крайней мере, чем он сам. Ну, или же сознание уступило спасительной сейчас ярости. Однако, как бы то ни было, но Водиме был за это благодарен. Ваал. И Марис. Их уничтожение. Вот то, что сейчас первостепенно. И то, с чем он в силах сделать хоть что-то. — Что-то, помимо её откровенной любви к театральности? Тогда, по всем канонам, это будет Рим. Рим, значит. Учитывая то, что именно там — сосредоточие, оплот Церкви, вполне вероятно. Да и взрыв собора Святого Ангела был неспроста, ох, неспроста. Правда, учитывая то, что было известно ей, Офелия ставила на Орлеан. Ведь тот, кто сейчас был там — если она права, — рангом явно выше. Хотя… — Помнишь рассказы бабули о всадниках Апокалипсиса? Нисколь не удивившись затронутой теме — знамения и ангелы, пусть и падшие, ведь уже были, — мужчина кивнул. Да, помнил. Правда — стыдно-то как! — лишь в общих чертах. Но причина слушать бабулю вполуха была вполне себе уважи… Так, запретная тема. — Немного. Зябко поведя плечами — из-за того, что её постоянно бросало в пот, ночная рубашка пропиталась влагой и теперь было немного некомфортно, — Офелия сосредоточилась. Жаль, что кабель перегорел и, пока ждали электриков, просмотреть остальные репортажи она не успела. Ибо была больше, чем уверена, что они были. Про поистине колоссальные пробки твердили с самого утра. Но всё же самое большое скопление машин было в четырёх городах. А в двоих из них ей было почти наверняка известно, почему. — Когда Сигурд ушёл, я включила новостной канал. Ты знаешь, этот монотонный голос дикторов помогает мне на некоторое время забыться. Ну так вот: вчера всё было посвящено теме пробок. Они были везде, но в четырёх городах движение было полностью парализовано. Рим. Новый Орлеан. Париж. И Вашингтон. Четыре города, Лучик. — По числу всадников? Она пыталась это отрицать. Заставить себя поверить в то, что это — просто совпадение. Череда случайностей. Слишком, слишком страшно было поверить в ТАКУЮ реальность. Но если пробку в одном городе ещё можно было списать на подобное, то в четырёх сразу, почти в одно и то же время… Да и Дельфиниум, которой она изложила свои соображения ещё утром, слово в слово повторила фразу Кириштарии. И мосты… Мосты. То, главное, при взгляде на что все сомнения — надежды! — сгорели в огне ужаса, обратившись в прах. Ибо то, что Офелия увидела там, уже никоим образом нельзя было списать на простую случайность. Да такое в принципе не было возможно! Но она видела. Своими собственными глазами. — Да, — прикусив нижнюю губу, молодая женщина кивнула. — Велась съёмка с воздуха. На мосту Эмилии в Риме и том, что проходит через Миссисипи в Новом Орлеане. Они были буквально запружены машинами. Серыми, белыми, почти что чёрными. И лишь по одной сред них выделялось. Вороная, иссиня-чёрная в Орлеане и алая с каким-то оттенком ржавчины — в Риме. Машины, машины… Версию совпадения лучше отмести сразу, это уж точно не оно. Но тогда… как автомобили могут быть связаны с такими абсолютами… хотя, погодите-ка. Всадники же не пешком передвигались. А не зря машины называют железными конями. — Ты очень наблюдательна. Натянув одеяло почти до подбородка, молодая женщина придвинулась ближе к Кириштарии. Надо будет всё же попросить Дельфиниум или Филиппа сделать что-то с отоплением. Понятно, что так нужно для приборов, но… но всё же тут чертовски холодно! Однако она понимала, что это так и останется на уровне мыслей, беспорядочно метущихся в голове в попытках хоть как-то разогнать отчаяние. В палате была самая что ни на есть комфортная температура. Холод властвовал внутри неё. — «И приидет Глад, на вороном коне, и не будет утоления голоду его, ибо он сам Голод».** — А ненасытность — широкое понятие. Только сейчас поняв, что процитировала не отрывок из Библии и даже не фразу леди Камиллы, а одного героя любимого телесериала, Офелия криво усмехнулась. Наверное, в какой-то степени это даже хорошо. Она ещё здесь, её личность не стёрта чёрным ластиком безнадёжности. Вот пусть так и остаётся. — Что ты имеешь в виду, братец? Губы Кириштарии сжались в тонкую полоску. Да, зная их противника — пусть и так поверхностно, как они, но всё же, — ожидать стоило рядом с нею ни кого иного, как саму Смерть. Но, видимо, для столь могущественного существа Король Ада был слишком мелкой сошкой. Ведь в конце концов — он надеялся, что очень скоро! — всадник на бледном коне заберёт и его. И вряд ли Ваал этого не понимала. И решила взять другим. — Голод может подразумеваться не только ненасытностью в еде. Сознание, видимо, решившее, что сериал будет отличным спасательным кругом, тут же воспроизвело момент с поеданием гамбургеров Кастиэлем. И, едва сдержавшись, чтобы не хихикнуть — вряд ли бы подобное было сейчас уместно, — Офелия кивнула. — Еда. Деньги. Страсть. Любые желания человека. — Да, — маг кивнул, бросив непроницаемый взгляд на окно. — И война тоже может быть желанием. Война… Да, быть может. Но всё же Офелия имела на этот счёт своё мнение. Конечно, ничто не гарантировало того, что оно не ошибочно, но почему-то именно сейчас молодая женщина горячо верила в свою правоту. Да, Голод вполне мог — да и был — спутником Ваал: в своём желании власти перешла она все границы. Но — что угодно могла дать она на отсечение! — рядом с королём преисподней сейчас был не он. И причина тому — город. — Я, признаться, скорее поверю в то, что Ваал в Париже или Вашингтоне, где сейчас Чума и Смерть. Но Нью-Орлеан… нет, вряд ли. Сейчас Кириштария — как и в большинстве случаев — целиком и полностью разделял мнение кузины. Конечно, он сам знал о Ваал немного, но и того хватило, дабы сделать выводы. Да, личина, выбранная ею, как нельзя более точно отражала суть твари, которая просто жить не могла без обожания и зрителей, призванных любоваться её величием. Конечно, её мучает голод — терзает даже, можно сказать. Но ещё больше хочется наблюдать, как её план, который все эти долгие годы она лелеяла, претворится в жизнь. Как маги уничтожат друг друга. А кто может быть полезнее в таком деле, если не сам Война? И что послужит лучшей ареной, как центр религии и веры в Него? — Она любит театральность и символизм. Надо изучить события в Риме. Да, и она склонялась к этому варианту. Несмотря даже на то, что знамения являлись повсеместно, и то, что Смерть — тот, кого девочка, заигравшаяся в величие, явно бы хотела себе в союзники, — отнюдь не в этом городе. Но остальное: уничтожение собора, в котором, как ей рассказали, ранее обитали брат и сестра Ваал, то, что Рим был центром религии и веры. И прибытие Войны. Всё один к одному. — В Риме Война. Всадник на коне рыжем, помнишь? И вновь лёгкий кивок да совершенно непроницаемый взгляд. Видимо, не хочет волновать её. Заботливый, любимый кузен. Если бы он знал… «Он знает.» — Да. Но это может быть случайность. Нужно больше признаков. В небесно-голубых глазах вновь зажглись искорки грусти, когда Офелия взглянула на него. Конечно, желание кузена как можно лучше оградить её от всего этого кошмара понятно, но… но она уже попала в эту мясорубку. И выбрала бы, да, иной вариант. Если бы рядом с нею был кто угодно, кроме Киришитарии. Ему она уступила. Не просто потому, что не хотела вновь разжигать спор на пустом месте. Ведь золотоволосый принц таким образом успокаивал не только её. Но и себя самого. — Соломон думает, что Ваал явит себя в ближайшие дни. Меня даже не выпишут домой. Едва сдержавшись от того, чтобы не вздохнуть с явным облегчением, Кириштария ободряюще улыбнулся кузине. Да, он понимал… можно даже сказать разделял её желание быть полезной отряду, сражаться за свою жизнь… но не в таком состоянии, как сейчас. Если бы она поехала с ними… погибла бы во время первых минут боя и ничего уже нельзя было бы сделать. А так есть хоть какой-то шанс. Если они выиграют, если Ваал падёт, он вернётся за ней и никуда больше от себя не отпустит. Если же нет… Им необходимо выиграть. А ему — подбодрить сестру перед разлукой. Её — и себя самого. — Тебе не повредит присмотр врачей. И вновь сердце, казалось, проткнули раскалённой иглой. Горло, казалось, отказывалось вдыхать воздух, а грудную клетку сдавило точно прессом. Пора. Время, что было отведено ей на счастье, закончилось. Истекли последние минуты. И, в общем-то, даже хорошо, что сейчас она в таком состоянии, практически прикована к постели. Будь всё иначе… Офелия не знала, чем бы это закончилось, наверняка. Но почему-то чувствовала, что вряд ли чем-то хорошим. С невероятной ясностью сейчас молодая женщина поняла: если бы всё было иначе, если бы Кириштария после визита к ней отправился бы к любящей его Ольге, то было бы принято ею безоговорочно. За годы своей жизни отпускать близких людей она уже научилась; да что там, в любой день готова была расстаться и со своей жизнью. Может, это и стало причиной того, что потерю отца и Сигурда она перенесла достаточно легко. Ведь где-то подсознательно она всегда знала, что так будет. Родители умирают, Сигурд мог исчезнуть после Войны. Офелии хватило времени дойти до понимания неизбежности дурного финала. Но теперь… теперь её покидает самый близкий человек, её душа. Тот, кем она восхищалась, кого всегда воспринимала как нечто абсолютное, того, к кому не смели приблизиться увядание и смерть. А ведь она только-только обрела его вновь! Что за ужасная несправедливость? Да, она готова была отпустить. И отпустила бы. К кому угодно, кроме смерти. — Что… — голос её сейчас напоминал самой Офелии воронье карканье. — Что ты будешь делать… после того, как всё закончится? Если финал… если судьба к нам окажется милостива… Спокойно разведя руками, Кириштария ответил, будто произносил что-то собой разумеющееся: — Просто жить. А вот Офелия, в отличии от брата, позволила себе немного помечтать. И тихо улыбнулась своим мыслям. Жаль, конечно, что не всё получится так, как изначально планировалось… но Сигурд прав. Если хоть кому-то из их альянса будет обеспечена нормальная жизнь — это уже победа. Победа для всех. — А я уеду отсюда. В Копенгаген, как давно хотела. Куплю небольшой домик и открою детский сад. С детьми мне всегда удавалось ладить, да и дочка будет в компании. Вспомнив, как даже в Ассоциации во время перерывов между занятиями вокруг Офелии толпились самые маленькие ученики и ученицы и наперебой что-то ей рассказывали, а та улыбалась вместе с ними, обязательно находя ласковое слово и время для каждого, Кириштария и сам не смог сдержать улыбки. Да, это будет идеально. Как для его кузины, так и для малышей, что попадут под её опеку. Ведь то будет не работой Лии. Призванием. — Детский сад для магов? Легонько качнув головой, молодая женщина сдула упавшую на лицо прядь волос. Стандартный вопрос в их мире, в общем-то. И до чёртиков уже лично ей надоевший. Вот что, скажите, хорошего принесло это деление? Да ничего. — Для детей. Маги, не маги — какая разница. Мысленно восторжествовав — нет, конечно, подтверждения её взглядов на устройство магического сообщества ему особо и не нужно, было, но не радоваться, слыша озвученные голосом кузины свои же собственные мысли, он не мог, — золотоволосый маг аккуратно поправил подушку под её спиной. — Перед не магами будет проще быть собой. Но идея хороша, хотя я подумывал про приют. — Дети верят в чудеса, — задумчиво протянула Офелия, гадая, сказано ли было про приют в контексте разговора или же это было завуалированным деловым предложением. — Если что и случится, всегда можно объяснить фокусами. А что касается приюта… мне близок ход твоих мыслей. И приходило это в голову. А вот сейчас придётся коснуться дурной темы. Не подходящей для беременной женщины, перенесшей сильнейший стресс… но ведь Офелия никогда не смотрела на мир сквозь розовые очки… в отличии от него самого. И прекрасно понимает, что приюты просто так не открываются. Так что ничего особо дурного ей это не принесёт, не усугубит положение. Да и упомянется о том вскользь. Она поймёт. — После войны будет много сирот. В плане магов можно заручиться поддержкой Иггдмилленния. Вспомнив, в каком состоянии была Кассандра в последний раз, когда она её видела, молодая женщина тяжело вздохнула. Поддержка… сейчас она, кажется, нужнее будет самой Леди Запада. Что, впрочем, совсем не удивительно. Ведь на её глазах убили её любимую дочь. А такое бесследно не проходит. Ни для кого. — Думаю… об этом тебе стоит говорить с Кухулином, когда всё разрешится. Он более открыт и дружелюбен, чем сама Кассандра. Да, слухи о железном характере теперешней главы Иггдмилленния коснулись и его. И, собственно, нашли подтверждение: те, кто непосредственно общался с Кассандрой, отзывался о ней как о не самом радушном и мягком человеке. Но невероятной цепкости ума, стойкости и деловой хватки у женщины тоже было не отнять; это признавали даже те, кто с нею был… не в очень хороших отношениях. А это Кириштарии и нужно было. Не друзья. Но партнёры по работе, надёжный человек в плане ведения дел. Этого будет более чем достаточно. — Она не дружелюбна. Факт. Но так проще отсеять людей, которые на самом деле не желают ничего делать. Она ведь сама весьма деятельна. Это признавали все. Обладая практически железной волей и твёрдым характером, Кассандра Иггдмилленния, взяв главенство над кланом, за весьма короткое время сумела вывести их из тени и поднять престиж до такого уровня, что многие из Ассоциации и семей обособленных магов пророчили именно этой женщине в будущем главенство над Западом. Она обладала всеми качествами, нужными неоспоримому лидеру. Кланники с охотой следовали за ней, знакомые уважали, а недоброжелатели боялись. И это было со всех сторон обосновано: талантливый маг, одна из тех, кто предотвратил полное уничтожение человечества, обладающая редкой магией и несколькими Магическими Метками, к тому же, имеющая в мужьях воплощённого Героического Духа. И холодность её, как и язвительность, отнюдь не мешали тем, кто был с нею рядом. Друзья и знакомые знали, что леди Иггдмилленния — человек дела. И в этой сфере на неё полностью можно положиться. Невероятно сильная женщина, сделавшая себя сама и добившаяся всего того, что имеет, своими руками. Кассандра Райогнак Иггдмилленния. Такой она была. Но будет ли? — Да, наверное, — решив всё же не углубляться в эту тему: о том, что было в Ассоциации, Кириштария и сам знает, а по прибытии в Белый Замок ему откроется и вторая половина картины, Офелия тихо вздохнула. — Но я… ты знаешь, как тяжело я схожусь с довольно замкнутыми людьми. Да и территории, на которых я собираюсь обосноваться, принадлежат магам Севера. Вспомнив полный боли взгляд Зимней Принцессы и её дрожащие руки, Кириштария тихо вздохнул. Он понимал, чем это вызвано, знал о её потере. И искренне сочувствовал: он даже не мог себе представить, что было бы с ним, лиши его судьба Офелии. Для столь сильного удара она прекрасно держалась. А предложение его кузины хоть ненамного да отвлечёт молодую женщину от сверлящей душу боли. Работа в таких ситуациях помогает лучше, чем бесконечная жалость. Это он испытал на себе. — Да, с Дельфиниум полезно иметь дело. Эпоха Ассоциации прошла. — Я помню её ещё со времён Халдеи. Тихая, такая потерянная девочка, буквально расцветавшая, стоило ей увидеть Романа. А сейчас она такая спокойная, уверенная в себе. Настоящая леди. И она… она напоминает мне маму. Знаю, странно: я никогда её и не видела иначе как на фото. Но тем не менее. Отвернувшись к окну, дабы скрыть вновь набежавшие на глаза слёзы — ей, не знавшей материнского тепла и только вот-вот потерявшей отца, подобные разговоры было вести тяжело, — Офелия скользнула взглядом по играющим на полу солнечным лучикам, пробивающимся через неплотно закрытые жалюзи. Должно быть, на улице сейчас просто чудесно. Свежий воздух, чириканье птиц в парках, привычный уже шум машин на автострадах, мирно прогуливающиеся по тротуарам прохожие… Счастливые люди. Живущие здесь и сейчас, а будущее представляющие как нечто радостное и наполненное надеждами. Она так не могла даже в детстве, что уж говорить про нынешнее время. Да, помечтать, конечно, всегда приятно… но эти грёзы так хрупки, так эфемерны. Развеять их может всего лишь одна мысль. Та, что прочно обосновалась на краю её сознания, напоминая о себе в самые неподходящие моменты уколом острой иглы прямо в сердце. И общая для каждого из тех, кто хоть как-то был замешан в этом конфликте… этой бойне. «Может статься, мира скоро не будет вообще.» Тёплые пальцы сжали её руку, ободряюще оглаживая большим пальцем. — Все они хорошие соратники. Ты в надёжных руках. «А раз скоро он может кануть в небытие, так ли сейчас важны условности?» — Кириштария, я… И вновь неловкая заминка да отчаянно заалевшие щёки. Говорить на тему чувств Офелия всегда стеснялась, а уж тем более перед братом. В мыслях всё было так слаженно, так гладко, понятно… но понятие это в слова не желало укладываться от слова совсем. То, что казалось таким красивым, точно только что распустившаяся лилия, что поддерживало её даже в минуты сильнейшего отчаяния и дарило надежду, то, о чём так давно она хотела поведать ему — и не могла. А ведь в книгах говорилось, что сделать это проще простого. Нужные фразы сами сорвутся с языка, говорить будет сердце. Ну да, конечно. Видимо, её сердце, как и она сама, было весьма молчаливо. А, может, эта скованность вызвана тем, что сейчас нужно быть невероятно аккуратной. Приободрить, дать хоть какую-то надежду — и при этом не заставить брата чувствовать себя обязанным ей. Действительно, они уже достаточно долго шли своими путями и, скорее всего, он к этому привык. Ни к чему разрушать… принуждать к чему-то. Его выбор должен быть полностью его. Каким бы больным он для неё не был. Свой же Офелия сделала уже давно. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, дорогой мой, — нежная улыбка озарила лицо молодой женщины, когда она чуть сжала его ладонь в ответ. — Чтобы ты нашёл ту, кого ищешь. Ты достоин, ты обязательно её встретишь. И тогда всё обретёт смысл. Милая, добрая Офелия. Искренне старающаяся приободрить, помочь, найти решение проблем тех, кого считала своими друзьями, подчас при этом забывая о самой себе. Тихая, застенчивая и нежная… Господи, куда же он всё это время смотрел? — Спасибо, — вспомнив, собственно, о причине, по которой он, пусть и непреднамеренно, но всё же отдалил от себя лучшую женщину на свете, Кириштария криво усмехнулся. — Хотя я уже чувствую облегчение, пусть и вперемешку с разочарованием. Но я избавлен от иллюзий, и это замечательно. Иллюзии… Недаром отец говорил, что они губительны для любви и всегда напоминал Офелии, что не стоит слишком уж идеализировать своего избранника и в первую очередь обращать внимание на то, какой человек в общении с другими людьми. Да и воспитание леди наложило свой отпечаток на её понимание о том, что такое любовь. Лорд должен быть достойным и уважаемым человеком, почтительным к супруге и добрым к детям. Как, впрочем, и леди. О любви, тем более, взаимной, говорилось в этом плане очень мало. Приятный бонус, да. Но всё же следовало готовить себя к тому, что ты проживёшь с мужем без этих чувств. И быть благодарной, если всё же довелось это испытать. Офелии в этом отношении повезло. Пусть и не взаимная, смешивающаяся порой с горечью, любовь в любом её проявлении всё же была прекрасна. Но всё же и здесь не обошлось без того самого «если бы». Если бы объектом её чувств был кто угодно, но не брат… Впрочем, ей ли жаловаться на судьбу. Мужчины, что её окружали, достойными были в высшей степени. И, раз уж она не может дать своему любимому того, что он ищет, раз та, что заставит его сердце биться чаще, ещё впереди… то хоть рассказать о том, что ждёт кузена, она может. Ведь это будет практически песня её души. Искренняя и правдивая. Главное — не называть имён. — Это случится обязательно, — нежный, воркующий тон молодой женщины, признаться, плохо вязался с покрасневшими от слёз глазами, но не понять причины того было нельзя. — Самое прекрасное чудо на земле, как «Сон в летнюю ночь». Внутри всё меняется, ты понимаешь, что перед тобою теперь — центр твоей вселенной. Тот, кто теплее солнца, мягче луны, прекраснее звёзд на ночном небе. Кому ты без опаски доверяешь свою душу, ибо его — уже у тебя. Да, он понимал, что это считай что кощунство. Но ничего поделать не мог. Чувства в очередной раз оказались сильнее разума. Вернее, лишь одно чувство. Зависть. Сейчас Кириштария невероятно завидовал Сигурду. И понимание того, что, не будь он таким идиотом и пойми всё раньше — хоть в тот вечер с массажем, если бы он всё же запер эту чёртову дверь! — Офелия бы говорила сейчас так о нём, отнюдь не смягчала боли, горячими тисками вырывающей куски из его сердце. Он упустил свой шанс. Свою судьбу. Из-за истеричной девочки и её ублюдка-папаши. И ничего уже не изменить. — Мне радостно, что ты это испытываешь. Но я был бы ещё больше рад, сумей ты отдохнуть. Подумав в этот момент о том, что, похоже, идеальным женихом для неё будет ни кто иной, как Джорах Мормонт — по крайней мере, «титул» у них общий, — молодая женщина фыркнула, взглянув на брата из-под нахмуренных бровей. — Посмотрю я, как ты отдохнёшь, когда тебе иголок в вены напихают. — Это было необходимо. Спасибо Марису. Стиснув зубы, Кириштария постарался улыбнуться. Удивительно, как всё же легко просыпалась ярость, стоило только назвать имя твари, искалечившей его сестру. Впрочем, оно и к лучшему. Марис не успокоится, пока не «уберёт все препятствия», мешающие, по его мнению, его ученику полностью влиться в семью Анимусфиа. А, следовательно, Офелия под ударом до тех пор, пока лорд Анимусфиа жив. Либо он, либо она. Выбора в этой ситуации и быть не могло. Странно, но теперь, когда Кириштария упомянул того, кто был причиной едва ли не всех её бед, Офелия не ощутила… ничего. Ни злости, ни ненависти, как это было ранее. Пустота. И даже какая-то жалость. До какой же степени надо позволить своим желаниям взять над собою верх, чтобы полностью потерять человеческий облик? Да, Мариса следовало лишь жалеть. Ведь то, что существовало в угоду лишь только собственному эгоизму, таких чистых чувств, как гнев или ненависть, было недостойно. Как и того, чтобы о нём вспоминать в столь драгоценные секунды. Есть другие вещи. Более важные. Более нужные. И куда как более полезные. Её жизнь Анимусфиа успели отравить достаточно. Но то время было кончено. Более никто из них над нею не имеет власти. Пускай… пусть живут своей собственной жизнью. Офелии до них дела больше нет. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем… коль будет оно ей даровано. Но есть другое… другой. Тот, о ком болит её душа, тот, кто навсегда останется в её сердце. Кто указал ей путь к свету, подарил главное счастье всей жизни. И тот, о ком она, увы, более никак не могла позаботиться. Хоть и желала. Более всего на свете. Равно как и дать ему то, что он заслуживает. Но увы. Она всегда любила… не того, кого надо. — Позаботься о Сигурде, — на мгновение голос Офеелии сорвался. — Он… он держится… Его желание — погибнуть в бою. Но не напрасно. И я прошу тебя: защити его. До тех пор, пока не придёт время явить мощь демонического меча. Золотоволосый маг понимал, что Офелия озвучит такую просьбу. Но думать о ней было гораздо легче тогда, ещё до входа в палату. Когда картина его чувств ещё не обрела форму, будучи всего лишь беспорядочным пятном красок. Когда о своей роли во всей этой истории он до конца не знал. Но… что думать, как могло бы быть. Ответ был заготовлен. И ни за что бы не изменился. Офелия доверяет ему самое дорогое. Просит быть рядом с её любимым, тем, кто подарил ей истинное счастье, в его последний миг. И долг Кириштарии — сделать так, чтобы мгновение то стало вершиной славы для скандинавского принца. — Я сделаю всё от меня зависящее. Стиснув зубы, молодая женщина кивнула. Да, в этом она может не сомневаться: для брата её даже малейшая просьба звучала как Командное Заклинание для Слуги. Обязательно к исполнению. За Сигурда можно не беспокоиться. До момента икс с ним ничего не случится… Если Кириштария не погибнет раньше. Хотелось бы быть уверенной и в этом. Что всё будет хорошо, что её кузен вновь вернётся к ней. Что солнце воссияет вновь для всех её друзей. Но Офелия прекрасно понимала, что им предстоит. Против них стояла не милая маленькая девочка — такая, какой будет её дочка. Чудовище, выбравшее оболочку, вызывающую меньше всего подозрений, порождение самого дьявола. И столкновение с нею неизбежно обернётся реками крови. Хорошо, если хоть кто-то из тех, кто имеет мужество встать на пути у этой разрушительной силы, выживет. Хоть кто-нибудь. — Я… вздрогнув, она ещё крепче сжала ладонь мужчины, накрыв сверху второй своей рукой. — Я буду ждать тебя. Прекрасно понимая, что испытывают наркоманы в отсутствии дозы — разлуку с кузиной он и раньше переносил плохо, что уж говорить про те условия, в которых это происходило теперь, Кириштария прикусил губу. Обещание. Казалось бы, невероятно простая вещь. Всего лишь слова. Но даже этого сейчас он дать ей не мог. Ибо хозяевами своего будущего они — увы! — не были. Но могли сделать всё от них зависящее, дабы вернуть контроль над судьбой. Если же нет… по крайней мере они постараются. — Я… непременно навещу тебя, когда всё прояснится. Вздохнув, она попыталась ободряюще улыбнуться в ответ. Да, Кириштария никогда не нарушал своих обещаний, делая всё для того, чтобы их выполнить. И Офелия могла быть уверена в том, что так будет и в этот раз. Да вот только между желаниями и возможностями каждого из них — пропасть. Такая же, как между «Я вернусь» и «я попытаюсь вернуться». — Главное, помни: если не за что сражаться, лучше погибнуть сразу. Ибо бой проигран будет ещё до его начала. Опустив руку на пока ещё плоский живот Офелии, Водиме ободряюще улыбнулся. Его любимая, его кузина — и её пока ещё нерождённая дочь. Два самых главных человека в его жизни, его… семья. Единственное, самое дорогое, что у него осталось. Как и у него, у них более нет никого на всём этом свете. Им нельзя разлучаться. И, коли он выживет, то они и не станут. Он всегда будет с ними рядом, плевать, в каком качестве. И никогда не отпустит. Это лучшее, на что может сейчас геомаг надеяться. — Мне есть за что биться. Вновь чувствуя, как внутри у неё всё сходит с привычных ей рельс, молодая женщина повторила его движение. На секунду их пальцы переплелись, а затем её лицо разом разгладилось, точно то лёгкое дуновение ветерка, прошедшее по палате, вмиг стёрло все следы тревог, боли и потрясений. И, боги, какой же невыразимо прекрасной она стала в этот момент! Прежняя Офелия, его маленькая сестричка. Его душа. Точно нож вонзили в сердце мужчины. Зазубренный, старый и ржавый. Да ещё и прокрутили несколько раз, решив, видимо, окончательно добить. Ведь он прекрасно знал то, что должен сделать в следующий момент. И никогда не было такой колоссальной разницы между тем, что ему нужно было совершить, и тем, что на самом деле хотелось бы. — Мне пора. Но я непременно вернусь. Пора. Закусив губу, она аккуратно, словно бы боясь причинить боль, расцепила их руки. А затем, повинуясь желанию, о котором кричало её сердце, мягко погладила его по вискам. Сначала по одному, затем по другому. Слишком уж часто за последнее время приходилось им делать не то, что хочется, но что нужно. Так что хотя бы в этот миг можно было позволить себе маленькую слабость. Может статься, в последний миг. — Если выживем, — бледные губы Офелии подёрнулись грустной улыбкой, — я… я пойду за тобой куда угодно. Чувствуя, как самообладание, коим он, точно бронёй, старался окружить себя, трескается точно первый осенний лёд, Кириштария, сдавленно вздохнув, прижался лбом к её лбу. И искренне взмолился о том, чтобы боль, текущая по его венам вместо крови, в критический момент смогла бы преобразоваться в гнев. Ведь скоро он встретится лицом к лицу с тем, что стало причиной их разлуки. И сможет поучаствовать в том, что навсегда сотрёт эту мерзость с лица земли. Вот то, о чём надо думать. Его цель на ближайшее время. Эту задачу он не смеет провалить. — Как и я за тобой. Мы родные друг другу. — Береги себя, — гадая про себя, каким чудом её голос не сорвался на истерические рыдания, Офелия прерывисто вздохнула, стараясь сосредоточиться лишь на том, что ей предстояло сделать в следующий момент. — И помни: оглянешься назад — пропадёшь. — Дождись меня, дорогая. Только дождись. Нежно поцеловав кузину в щеку, Кириштария, на миг замерев на пороге, всё же покинул палату. Да, придётся попросить Дельфиниум, тихо разговаривающую с кем-то по телефону у входа в отделение, присмотреть за Ири ещё немного. У него же осталось одно неотложное дело. Для которого крайне необходимо найти Мариса. *** Современная фентези-литература подаёт ошибочное мнение о магах. Об их разделении на добрые силы и злые. О силах света и тьмы, добра и зла. Водиме, как тот, кто обладает этой самой силой, знает, что она сама по себе бесцветна, а маги ничем не отличаются от людей. От самых худших из них. Лицемерные гордецы, самодовольные сластолюбцы и властолюбивые подлецы. Вот она, настоящая игра престолов. Биться за выживание любой маг вынужден с рождения. Самый ничтожный — лишь ступень для тех, кто сходится в бесконечных сражениях в борьбе за власть. Маги не могут абсолютно доверять никому — для родителей совершенно естественно использовать своих детей для собственного же возвышения, как нормально убрать и слишком высоко поднявшегося отпрыска. Нечего говорить и о чужих детях. А тот, за кем он пришёл, Марис, выглядит раздражающе-счастливым. Улыбается своему невероятному свершению во имя собственного, опять же, блага. Этот человек за всю свою жизнь не сделал ничего даже косвенно способного осчастливить другого человека. Типичный представитель магического сообщества. Гордец, ослеплённый своим величием. Он заходит в роскошный отель. Как человек, любящий лишь себя, и имеющий на то средства, он не признавал отели ниже пяти звёзд. Кириштария сам особенно ценил такие места, но немного по другой причине. За их уважение к приватности. И мысленно сейчас даже поблагодарил Анимусфиа за выбор. Ведь об их здесь встрече с его благодетелем не узнает никто и никогда. А ему на данный момент именно это и было нужно. Кивнув очаровательной девушке, которая в своей льдисто-голубой форме красиво выделялась в окружении серебра и белого мрамора на ресепшене, Марис-Билли ступил на лестницу. Он закончил с… делами даже раньше, девчонке и впрямь надо было немного, чтобы дойти до критической точки. Если её и вытащат — в чём маг очень сильно сомневался, — то, что она носит в своём чреве, всё равно уже не спасти. А без этого паразита она не то что станет ненужной своему муженьку-принцу, но тронется умом. А в психушку посетителей не пускают, да и средств для связи с родными пациенты не имеют. Зато там есть лоботомия. Перспективы весьма радужные. Ну, для него. Нет, звонок Ольги, почти что захлёбывающейся гневом вперемешку со слезами, его не удивил. Как и то, о чём она, всё же собравшись с мыслями, поведала отцу. Марис только лишний раз убедился в её полной никчёмности. А ведь даже жалел эту дуру, когда она жила с Бартомеллоем. Совсем размяк, увидел в ней то, что искал все эти годы, то, что было присуще лишь той, что так давно уже покоилась в их семейном склепе. Мария… Нет, дочери нечего и мечтать о том, чтобы даже сравняться в красоте, изяществе, манерах и уме с матерью, не говоря уже о том, чтобы ту превзойти. Зря он всё же поддержал её решение уйти от Теобальда. Только он, пожалуй, смог вылепить из неё что-то более-менее достойное: по крайней мере, за время их брака Марису было куда как меньше стыдно за поведение своей дочери, чем раньше. Сейчас бы именно Ольга была Леди Запада, не поддайся он на грустные взгляды и слёзы в жёлтых глазах. Но он уступил. Проявил слабость. Дал дочери ещё один шанс. Который в итоге был ею потрачен так же бездарно, как и все предыдущие. Нет, конечно, особенно на брак Ольги и Кириштарии он не рассчитывал: ну зачем, скажите на милость, такому успешному мальчику эта идиотка? Но держал вариант про запас, всё больше и больше укрепляясь в правильности этого решения со временем. Зачарованный милым личиком его дочурки — едва ли не единственным её достоинством, — его любимый ученик был куда как покорнее и ведомее. А именно того ему и было нужно. Хочет жениться? Что ж, если не пугает перспектива взять разведённую порченную девку — хорошо. Пусть будет так. Любовь, как и влечение, и страсть, иногда проходит так же резко и быстро, как и вспыхивает. Тем более так будет, стоит Кириштарии узнать нрав Ольги поближе. Однако, даже если он и захочет с ней развестись, членом семьи Анимусфиа и связанным с ними узами родства в мире магов он от этого быть не перестанет. Отличный повод для того, чтобы не просто официально заявить о Кириштарии как о наследнике, но и заставить принять Метку рода. Марис, признаться, всегда хотел сына. Талантливого, успешного, умного и красивого. Но Мария… это был единственный раз, когда его дражайшая супруга ошиблась. Родилась дочь. И своими же руками разрушила все его планы, превратив жизнь в сущий ад. Ведь что может быть хуже для мага, чем недостойный наследник? Ничего. Но, возвращаясь к теме: даже если бы и случилось чудо и брак его протеже с Ольгой продлился бы больше двух-трёх месяцев… Жёны, в конце концов, имеют обыкновение умирать. Сложные роды, большая кровопотеря — всякое бывает. Погибли и мать, и дитя. А он — единственный, кто поддержит безутешного Кириштарию в этот момент. И уж в память о любимой Оленьке он точно не откажется принять Метку Анимусфиа. Идеальный план. Вернее, был таким до недавнего времени. Марис всегда любил играть в шахматы, даже имел титул гроссмейстера. Двести сорок два матча за этот год — и двести сорок две победы. Это было родной стихией лорда Анимусфиа, он никогда не ошибался в партиях. Ум, логика и расчёт — три главных составляющих успеха, которыми Марис-Билли руководствовался не только сидя за шахматной доской. Он каждое своё действие просчитывал на манер партии и всегда имел как минимум три запасных варианта хода. То же самое происходило и до этого момента. Но, только он порадовался тому, что вскоре получит желаемое, что его дочь, пусть и используя для этого своё тело, но всё же сделала что-то стоящее, как в игру вступила фигура, о которой он совершенно забыл. Незначительная, мелкая. Всего лишь пешка. Но кому, как не ему, знать о том, что пешка, дошедшая до конца доски, становится ферзём. Королевой. Ехидная усмешка тронула губы пожилого мужчины, когда он распахнул дверь своего номера. Огромный люкс с паркетным полом из янтарно-коричневого дерева, мраморно-серым потолком, на котором, тихо позванивая от порыва ворвавшегося воздуха, висели золотые люстры со множеством хрустальных подвесок, и стенами, выкрашенными в ручную в бордово-персиковый цвет и расписанными тонкими золотистыми узорами. Два больших окна, занавешенных белым тюлем и золотистыми портьерами, у одного из них располагается невысокий круглый столик из бежевого дерева и два стула с бархатной персиковой обивкой на сиденьях и спинках. По правую руку от входа у стены большой платяной шкаф из того же дерева, что и чайный уголок, с большими зеркалами на дверцах, в которых сам Марис отражался во весь рост, и широкий комод с золотистыми ручками, над которым на стене висел плазменный телевизор в резной золотой раме. А по левую же сторону — почти что полностью сливающаяся со стеной дверь в ванную комнату, две небольших тумбочки с золотыми ночниками с белыми плафонами, да огромная кровать под балдахином со множеством чёрных и белых подушек, застеленная золотым парчовым покрывалом. Да, конечно, не дотягивает до его комнаты в особняке Анимусфиа, но отдохнуть тут можно. Ведь это лишь временное пристанище и только. Отдых — вот то, что сейчас ему требовалось более всего. И хорошее вино, дабы отпраздновать свою победу. Наконец-то у него получилось то, к чему Марис, без преувеличения, стремился большую часть своей сознательной жизни. Да, она множество раз ускользала из его рук, но сколько верёвочке не виться, а конец будет. И сегодня эта верёвочка была окончательно им перерезана. Финал, за который стоило выпить. Ведь он и пальцем не пошевелил бы для того, чтобы помочь беспутной дочери, не произнеси она ненавистное имя. Мирную тишину прорезала тихая дробь стука в дверь. Стучавший явно видел, что постоялец только вошёл и не успел отойти далеко, а потому не прикладывал больших усилий, чтобы звучать громче. Не нужно было. Он не сомневался в том, что был услышан. Как, похоже, и в том, что войти ему будет позволено. А как же иначе? Поморщившись — несмотря на то, что отель им был выбран лучший из лучших, горничные почему-то всегда приходили в самые неудачные моменты, — Марис небрежно скинул на спинку кровати лёгкий бежевый пиджак, оставшись в рубашке мятного цвета и чёрных брюках, и только после этого бросил через плечо: — Войдите. В распахнувшуюся дверь уверенно вошёл посетитель, ставя тщательно оттёртую от пыли бутыль из тёмно-синего стекла на невысокий столик у входа. И, чуть склонив голову, улыбнулся — мягко, тщательно скрывая насмешку. Точно прилежный ученик при виде любимого наставника. За годы, проведённые в Ассоциации, он отлично научился притворяться. — Здравствуй, Марис. Едва справившись с изумлением при виде гостя, пожилой мужчина, тяжело плюхнувшись на стул, закивал точно китайский болванчик. Чёрт, он ожидал увидеть кого угодно, кроме Кириштарии! Нет, разумеется, то, что геомаг направляется в Берлин, секретом не было — равно как и то, ради кого он срывается с места. Но всё же… как он нашёл его? Неужели… да нет, он ведь был очень осторожен на пути сюда и мог поклясться, что слежки нет и в помине. И фамилиары бы предупредили. Скорее всего, Кириштария остановился в этом же отеле и просто почувствовал знакомую энергетику. Ну конечно! Всё ведь так просто. А он, чудак, напридумывал себе всякого. Мальчик, конечно, хорош в магии, очень хорош, но он силовик. Так ювелирно проследить за куда более опытным чародеем ему не под силу. А, значит, оставался единственно верный вариант. — Кириштария, — расслабленно улыбнувшись, Марис кивком головы указал ученику на стул рядом с собой. — Рад тебя видеть. Хоть это и неожиданно. Мысленно развлекая себя гаданием насчёт того, какую из придуманных версий его появления на пороге своего номера Марис счёл верной — будь рядом Офелия, ответ бы он точно знал, — золотоволосый маг огляделся. Люкс, конечно. Меньшего ждать было бы глупо. Однако именно на это и был его расчёт. — Вижу, сюрприз удался. Не желаете ли выпить? Этому вину лет больше, чем мне. И всё же червячок сомнения, прочно угнездившийся на краю его души, нет-нет, да и принимался подтачивать мысли мужчины, хоть и изо всех сил тот пытался убедить себя в том, что причин для того вовсе нет. Этот визит… приятный, поистине. Но уж очень неожиданный. Хотя, даже если допустить, что его ученик сумел добраться до больницы, его любовница вряд ли бы смогла что-то ему рассказать. Щиты он выставил отличные, в регистратуре представился чужим именем. К нему, Марису-Билли, не ведёт ни одной ниточки. Да и, судя по весьма расслабленному выражению лица Кириштарии и полному спокойствию в небесно-голубых глазах, всё действительно в порядке. Просто ученик, зашедший поприветствовать учителя. Не более того. Окончательно убедив себя в том, что сомнения по поводу Кириштарии абсолютно беспочвенны, лорд Анимусфиа, не забыв тепло улыбнуться ученику, поднялся с места и достал из небольшого бара на стене пару бокалов. К вину он всегда питал слабость, как и к душевным разговорам с умными людьми. И умел извлекать из них выгоду для себя, разумеется. Как знать, может, удастся и в этот раз. Умением настаивать на своём незаметно для других он владел в совершенстве и причин для того, чтобы это не удалось сейчас, не видел. Кириштария здесь, с ним, а не в больнице у трупа любовницы или где-то ещё. А это на самом деле многое значит. Когда после их беседы молодой геомаг вернётся к Ольге, она уж точно будет вечно ему обязана. — Да, конечно, — вновь усевшись в кресло, Марис чуть ослабил узел бежевого галстука. — Сюрприз что надо. Опустившись в кресло, Кириштария тихо вздохнул. Не зря ведь на подходе к отелю он вспомнил про «Игру престолов». Сейчас, в этот самый миг, она и началась. Для него и Мариса. И ставки в ней, как и в оригинальном произведении, выше некуда. Да вот только он знает, что в игре. В отличии от соперника. — Я привез его из Египта. Там ценят фруктовые вина. Это из вишни и лайма. Мне его подарил местный светило целебной магии. Впрочем, не думаю, что Вы слышали про Касима. Он не любит внимание к собственной персоне. Откинувшись на спинку кресла, Марис на пару секунд утомлённо прикрыл глаза. В висках от внепланового перелёта и напряжённого, в общем-то, разговора звенело. Что ни говори, а девчонка Гектора, мир его праху, была на редкость упряма. Да, он не рассчитывал на то, что она так просто сдастся: не сделала же этого за более чем двадцать лет, хотя возможностей было море. Но какая экспрессия была в её голосе, какая страсть! Не знай он её так хорошо, может, и поверил бы в искренность чувств. Но он знал. Как и многих таких, как она. — Я, мой дорогой, мало кого знаю из конгломератов Востока. Они люди не общительные. Откупорив пробку, молодой маг, усмехнувшись, разлил по бокалам вино. Такое насыщенно-алое, густое немного даже. Ну как не увидеть знак? — В этом есть зерно здравого смысла. Чем меньше знаешь людей, тем меньше в них разочаровываешься. Терпкий приятный аромат вмиг был им услышан, что заставило Мариса блаженно улыбнуться. На этом фоне даже слова Кириштарии — человека весьма и весьма общительного, надо заметить — странными ему не показались. Его можно понять: бедному мальчику выпало сомнительное удовольствие жить под одной крышей с его непутёвой дочуркой. Неудивительно, что он не в восторге. — Тут ты прав, конечно, — палец пожилого мужчины скользнул по краю бокала. — Но увы, чтобы не разочаровываться в людях, на свете нужно жить одному. — Или не рисовать их такими, какими они не являются. А вот это уже было фактически прямым указанием на Ольгу. И на отношение Кириштарии к ней. Раздосадован и, кажется обижен. Что ж… всё шло по плану. Не сдержавшись, Марис, хоть и не к месту, но очень довольно улыбнулся, поспешив за этим отпить вина. Чудесный напиток, юный лорд не солгал. Впрочем, врать он никогда не умел. — Мне звонила дочь, — усердно делая вид, что наслаждение, прямо-таки сочащееся из его голоса, вызвано вкусом вина, мужчина покачал головой. — Кажется, у вас возникли некоторые… разногласия. Ещё в больнице услышав подтверждение своим подозрениям о том, что Ольга сделала именно его виноватым в случившемся, Кириштария печально качнул головой. Несомненно, Марис захочет принять это за сожаление о разрыве с возлюбленной. И примет. Надо всё же заметить, что это в какой-то степени будет правдой. Да, о расставании он жалел. Но кто сказал, что это касалось именно разрыва с Ольгой? В плане леди Анимусфиа… да, жалость была. Но лишь к тому ребёнку, маленькой девочке, которую, точно цветок, сломал её же собственный отец. Ей он сочувствовал. И не более. — Она ушла от меня. — Эм… что, прости? Ценой просто неимоверных усилий Марису удалось сохранить спокойствие. Известие было поистине неожиданным… и, что уж там, полностью рушило все его планы, точно бы порыв ветра, оставивший от так аккуратно и тщательно выстраиваемого карточного домика кучу бесполезных карт на полу. Можно было бы предположить, конечно, что Кириштария врёт, но... зачем? Какой смысл? Со своей любовницей он всё же вряд ли виделся, если судить по времени, прошедшему с последнего рейса из Каира, на котором геомаг мог сюда прибыть. Но, даже если и так, пришёл-то он к нему. Пытается выставить себя в выгодном свете, сделать несчастной жертвой? Нет, точно бред: Кириштария и так знает, что он в любом случае будет на его стороне. Значит, это не ложь. Что ж, Ольга всегда была недалёкого ума девицей. И, как и раньше, в детстве, натворив дел, бежала к нему, дабы он ей помог всё разгрести. И, не будь у самого Мариса интереса в этом деле, он бы с чистой совестью послал идиотку дочь ко всем чертям. Но интерес был. А посему придётся поднапрячься. — Хотя… — выдержав необходимую паузу, дабы заставить бывшего наставника заинтересоваться ещё больше, геомаг откинул за спину длинные волосы, вновь примеряя на себя образ печального рыцаря, — сложно её винить. Психика Ольги навсегда искалечена жестокостью магического сообщества. Что бы она ни сделала, этого всегда будет недостаточно. А я так некстати ляпнул про упущенную возможность… Что ж, за падение детских заблуждений. Приподняв бокал, Кириштария чуть пригубил вино, смакуя его на языке. Осторожно кивнув в ответ, Марис прищурился, мысленно анализируя условия, в которых оказался по вине этой великовозрастной дуры. Разрушен первый брак, на горизонте то же самое для второго. Впрочем, зная характер Кириштарии, он бы не пришёл, не надеясь на примирение. Такой человек просто так не сдастся: он добивался Ольги более чем двадцать лет. Да и огульно сейчас в разрыве её не винит, что, несмотря на причины для этого, играет Марису на руку. Ещё не всё потеряно. Осталось сообразить, на какие кнопочки надавить. — Мальчик мой, — сделав ещё пару глотков, пожилой мужчина улыбнулся самой что ни на есть благодушной улыбкой. — Ты ведь знаешь женщин. Они так эмоциональны, так подвержены перепадам настроения. Тем более, вполне может статься, что это — действие гормонов. Кириштария поднял на Мариса взор своих голубых глаз, в которых откровенно сверкали искорки веселья. Нет, он, зная характер своей дочурки, серьёзно считает, что такие доводы могут убедить его вернуться? Беременность? Да Ольга в таком случае своими бесконечными хотелками и капризами мозг ему через соломинку выпьет. Причём в первую же неделю. — Ты сам знаешь, Марис, что первую половину жизни человек ищет оправдания. Вторую — причины, по котором они не сработали. Ольга столь же умна, как и прекрасна. Это восхитительный букет, который выглядит ещё более заманчивым от осознания того, что таковой она сделала себя сама. Но ею можно только любоваться. Эта её жажда признания и поклонения… Она никогда не избавится от детской приниженности. Да, дело было плохо. Но не безнадёжно. Сейчас в Кириштарии говорило его уязвлённое самолюбие, а не сам он. И, разумеется, парня можно было понять. Пожалеть. Выразить сочувствие. И подтолкнуть к правильной дорожке. Уж что-что, а это Марису всегда удавалось. Почти всегда. — Она была очень расстроена, когда звонила мне, — пожилой мужчина печально вздохнул: ну точно отец, пекущийся о благополучии любимой дочурки. — Думаю, она сожалеет о том, что натворила. «Ну как, как можно даже попытаться заставить поверить человека в то, во что не веришь сам?!» — Очень надеюсь, что ей всё же знакомо сожаление. Смакуя чудесный напиток, Марис неопределённо повёл плечами и, достав платок, промокнул уголки губ. Немного нервно — руки его всё же чуть дрожали. Но это ничего. Это можно понять. И списать на беспокойство если не за судьбу дочери, то за своего протеже уж точно. Однако на самом деле волновался он всего лишь за одного человека. И назван он не был. — Она очень расстроена случившимся, Кириштария, — горестным тоном произнёс Анимусфиа; свободная его рука при этом будто бы сама собой коснулась кармана брюк. — И, думаю, сильно ревнует. И это тоже не явилось новостью, учитывая слова Ири и уничтоженного ею фамилиара. Не доверять новой знакомой хотя бы в этом причин у него не было, даже если бы она не поклялась ему на крови никогда не лгать. То, что Ольга ревновала, было неоспоримым фактом. И, дьявол, причину для этого она взяла не из воздуха, непостижимым образом догадавшись об истинной природе его чувств раньше даже, чем сам Кириштария. Похоже, об этом никоим образом не в курсе теперь разве что только Офелия. М-да… Но всё же тон молодого мужчины был окрашен удивлением. Потому что так было нужно. — Ревнует? Качнув головой, мужчина отвернулся к окну, пытаясь не поддаться желанию включить телевизор: мирное гудение какой-нибудь передачи на фоне всегда действовало на него очень расслабляюще. Так, о чём они там говорили?.. Ах, да — ревность. О, он прекрасно расслышал эти нотки в тоне дочери. И понимал, чем они вызваны. Быть может, даже лучше, чем она сама. Да и способна ли Ольга вообще хоть на какое-то понимание ситуации? Ведь тот, кто живёт одними эмоциями, абсолютно не руководствуясь рассудком, в конце концов становится опасен. Но при определённой сноровке и из этого можно выжать пользу. Главное: точно знать, когда наступит тот самый момент. — Ревнует, да, — вновь кивнул Марис, всё же засунув руку в карман брюк и что-то достав оттуда. — Мы ведь все становимся немного собственниками, когда кого-то любим. И, дабы хоть немного утешить её, я купил это. В тёмно-синей раскрытой бархатной коробочке, покоящейся на его ладони, лежал браслет. Эксклюзивный, явно ручной работы: Кириштарии по крайней мере не доводилось таких видеть. Невероятное в своём изяществе переплетение тюльпанов — и раскрытых почти полностью, и только бутонов, — выполненное из серебра, фиолетовой эмали, белых и светло-синих бриллиантов и аметистов. Аметисты… Символ исполнения желаний, счастья в браке и любимый камень Офелии. И их было ровно восемь. Как раз по сегодняшнему числу. Как бы ему хотелось ошибиться в своих подозрениях, возникших при одном только взгляде на сверкающие грани драгоценных камней! Но увы. Похоже, то, чего ему желается, каким-то поразительным образом тут же переходит в разряд недостижимого. В этом, правда, случае, желание вызвано надеждой. Но и они в отношении обоих Анимусфиа не оправдывались у него почти никогда. Но всё же Кириштария хотел, чтобы сейчас произошло именно это. Как знак на то, что ещё не всё там безнадёжно. — Красивый подарок. Ваш вкус Вас не подводит. Любовно огладив лепестки одного тюльпана, мужчина ностальгически улыбнулся. У Марии ведь было похожее ожерелье. Как было бы славно подарить эту вещицу ей… но увы. Впрочем, она будет рада, что нечто подобное окажется у Ольги. Она ведь всегда любила дочь… за что-то. — Спасибо. Ольге всегда шло серебро. Хотя она просила что-то небесно-голубое. «Как её глаза.» Увы. Он не ошибся. Это действительно было символом. Вот только отнюдь не примирения отца с дочерью. Вновь отпив вина, Кириштария прищурился, скрывая вновь всколыхнувшуюся было ярость. Нет, всё же Ольга, при всей своей склонности к театральности, вряд ли бы дошла до такого. А потому это было символом именно для Мариса. Символом победы. Над той, что и защищаться-то не могла. Что ж. Было, да. Но станет знаком падения. — Вы не любите угождать ей. Картинно разведя руками, Марис осушил бокал до конца. Ну что он мог сказать тут? Кириштарии ведь ответ как таковой и не требовался. Он знал его ещё до того, как спросил об этом. — Порой родители, сынок, лучше знают, что нужно их детям. И поверь, я вовсе не из-за эгоизма так говорю. Отставив свой бокал — наполовину ещё полный — в сторону, Кириштария, не глядя на собеседника, точно поднятая тема была невероятно малозначимой, лениво протянул: — Я тут пересмотрел некоторые вещи, когда узнал Ольгу поближе. Помните начало эксперимента? Вы активно навязывали ей нас. Тех, кого отобрали сами. Но в самый последний момент она отмела предлагаемые кандидатуры и набрала свою команду. Расстегнув две верхних пуговицы на рубашке, Марис отёр рукою выступившие на лбу несколько капелек пота. Становилось уж слишком жарко. А ещё говорят, что в этом отеле самая современная система кондиционирования. Лжецы. О, как же люди любят лгать. Хотя… может, и не стоит валить всё на обслуживающий персонал, не следящий за комфортом посетителей. Может, всё куда как серьёзнее. Ведь разговор грозил зайти явно не в то русло. Ну вот с чего, с чего бы Кириштарии сейчас вспоминать Халдею? Предпосылок к этому ведь не было никаких и куда как логичнее прозвучал бы вопрос о той же Офелии. Да и эта расслабленность… таким своего ученика Марис видел очень редко. И никогда — своими собственными глазами. — Да, помню, — на последнем звуке голос пожилого мужчины всё же зазвенел, выдавая волнение. — Но я набирал команду, основываясь на принципе дополнения. Каждый из вас обладал уникальной магией. Вы не повторялись между собою в способностях. Ольга же… выбрала одних силовиков. Искусно, очень искусно. Паук, так же ловко, как и плетущий свои сети, умеющий выпутываться из неприятных для него ситуаций. Невероятно логичное ведь объяснение. Почти правдивое. Да вот только на каждого паука найдётся свой тарантул. — Не думаю, что тут важен набор Ольги. По какой причине первой в кандидатах оказалась Офелия? Да, в том, что этот момент настанет, Марис не сомневался. О своей… об этой девке Кириштария не упомянуть бы не смог. Офелия, Офелия, Офелия. Та, что стала практически ночным кошмаром Анимусфиа и главным препятствием на пути к цели. Успешно, в общем-то, устранённым. Даже обидно как-то: столько крови попортила, а раздавить-то оказалось легче лёгкого. Оставалось сделать так, чтобы Кириштария не догадался об этом. И открыть окно. В этой невыносимой духоте практически невозможно находиться. — Странный вопрос, — деланно-добродушный смех всколыхнул нагретый воздух. — Она — превосходный маг разума. Менталист, тем более такого уровня: залог успеха команды. О чём-то поразмыслив, Кириштария кивнул, откидываясь на кресле. Нет, зашёл он явно не с того. И дальше так и будет продолжаться, если не сменить тактику. Видимо, всё же настал именно тот момент. Для вопроса лоб в лоб. В общем-то, это и хорошо. Ни одной лишней секунды задерживаться ему здесь не хотелось. — Впрочем, разговор не об этом. Ольга, желающая быть Мастером так же страстно, как в своё время побыстрее выйти замуж за Теобальда, вдруг создает систему рейшифтинга, с которой она совершенно несовместима. В отличии от Офелии и меня. Ты никогда не думал, Марис, что твоя дочь тебя перехитрила? Правда, передумала в последний момент. Видимо, признав тщетность попыток угодить тебе. Всё же поднявшись со своего места, лорд Анимусфиа сделал пару нетвёрдых шагов к окну. Душно и жарко, невозможно сосредоточиться. А сердце так быстро стучит, словно пытается прорваться сквозь грудную клетку. Ему отчаянно необходим свежий воздух, хотя бы глоток. И силы восстановятся, почти что сразу. Марис ведь всегда отвратительно переносил духоту. Впрочем, даже в таком состоянии некоторые из слов Кириштарии не прошли мимо его сознания. И не рассмеяться над этим выводом молодого мага он не мог. Ольга — и перехитрила его, Марис-Билли? Ему там что, любовь совсем мозги затмила? — Моя дочь не так умна, как ты о ней думаешь, мальчик мой, — узловатые пальцы вцепились в ручку на оконной раме, изо всех сил потянув её на себя. — Ей бы на такое… мозгов не хватило. Удовлетворённо кивнув, молодой маг вдруг поймал себя на мысли, что, несмотря на только что полученное признание от Мариса, он всё же раздосадован тем, что бывший наставник вот так просто раскрыл карты, не попытавшись раскинуть новую сеть. Впрочем, оно и к лучшему. Чем быстрее закончится этот фарс, тем быстрее он отсюда уберётся. А Офелия и её дочь будут сполна отомщены. — Зато совести ей всё же хватило. Рисковать малознакомыми магами было проще. Наконец-то открыв ставшую уже ненавистной раму, Марис, хрипло закаркав — хотя, наверное, по его задумке это должно было быть радостным смехом, — высунулся в окно едва ли не по пояс. И стало легче. Почти сразу же, как он и думал. Способность соображать вернулась. Ничего ещё не потеряно. Он переубедит своего… своего сына. О, как же всё-таки Кириштария умён, как расчётлив! Марис не ошибся, сделав ставку на него. Он никогда не ошибался. Ни на Войне, где стал единственным победителем за всю историю, ни в обычной жизни. О, имя Анимусфиа ещё воссияет в веках! Вот только носить его будет не дура, которой не хватило мужества довести игру до конца. — Не знаю, что тебе там рассказала твоя кузина, дорогой мой, — голос мужчины сейчас не имел и намёка на недавнюю хрипотцу, — но у Ольги никогда и в планах не было убирать вас. Она любила тебя. И любит до сих пор. Ан нет, он всё же попытался очиститься. Вот только сноровку растерял. Да и так ли на самом деле был умён Марис, если до сих пор не понял, что любое упоминание Офелии в негативном ключе будет равно провалу? — Ребенок, не знавший любви отца, не будет любить никого. И не греши на Офелию. Та Ольге дорогу не переходила, в отличии от меня. Не отходя далеко от источника спасительной прохлады, Марис развернулся, улыбнувшись Кириштарии так, как это делают отцы, когда хотят мягко успокоить своих слишком уж расшалившихся отпрысков. И правда, что-то он совсем уже разошёлся. Неужели… неужели опасения не были напрасны? — Малыш, — вопреки всему, прозвучало это отнюдь не снисходительно, а, пожалуй, даже нежно, — ты же сам недавно говорил, что Ольга якобы хотела убрать Офелию. Ты делаешь странные и непоследовательные выводы. Небесно-голубые глаза, взгляд которых практически пригвоздил пожилого лорда к полу, с каждой секундой темнели, становясь глубоко синими, почти чёрными. Ну точно небо перед грозовой тучей. И даже улыбка, расцветившая прекрасное лицо, страха не умаляла. Ведь и она сейчас означала совсем не то, что должна бы. — Разве я сказал, что целью именно Ольги была Офелия? Моя сестра — цель другого человека, который дал Ольге шанс добраться до меня. Ведь кровь гуще воды. Мягкая улыбка, сдобренная малой толикой укора — точно цветочная нота в вине, ничуть не портящая, но придающая особенный вкус, — так и осталась на лице Мариса. Ну прямо дедушка, добро журящий своего непоседливого внука. Вот только во взгляде его могильный холод, а голос, хоть и кажется медовым, но отнюдь не сладок он. И речи те ядовиты. Да, он заставил его вздрогнуть. Лишь на миг. Пусть так, пускай юнец почувствует своё превосходство. Торжествовать ему ой как недолго. Ибо не Марису-Билли бояться букашек. — Мальчик мой, одумайся. Кому могла помешать твоя… подруга? Которая, к тому же, счастлива замужем. Я с десяток раз уже объяснял дочери, что для вашего с нею счастья Лия не угроза. «Лия. Лия! Да как он смеет так называть её?!» Прикусив язык до крови, дабы не наброситься на стоявшего рядом ублюдка прямо сейчас, Кириштария глухо рассмеялся. Значит, сменил тактику. Решил уязвить, мягко намекнуть, кто тут истинный хозяин положения. Даже интересно, что из этого выйдет, учитывая полное незнание Марисом всех условий игры. — Да. Она не угроза для моего счастья. И счастья Ольги. И никогда не была. Она — и есть моё счастье. Один из самых близких и родных мне людей. Офелия. Это имя, словно ночной кошмар, преследовало Мариса с того самого дня, как он познакомился с юным лордом Водиме. Даже несмотря на явное расположение юнца к его дочери, не было ни одного разговора, в коем бы хоть как-то не упоминалась девчонка Фармсолон. Всеми своими достижениями, всеми впечатлениями Кириштария первым делом делился именно с ней. Даже когда она — казалось! — поняла, что не ровня ему, и прекратила всякое общение. Несмотря на холодность и тотальное игнорирование, молодой лорд продолжал звонить и писать ей — и электронные, и обычные письма, — каждое утро первым делом проверяя почту в ожидании ответа. Он не верил, что она может его бросить, не желал поверить даже тогда, когда доказательства того были налицо. Кириштария надеялся. И ждал её. Так, как, пожалуй, никого более в своей жизни. Это не простая привязанность к сестре. И даже не запретная страсть. Нечто большее, много, много большее. Девка будто бы его околдовала. — Кириштария, послушай старика, повидавшего эту жизнь, — чувствуя, как его вновь начинает бросать в жар, Марис повернулся вполоборота к окну. — Позвони Ольге. Помирись с ней. И живите счастливо. В конце концов она уже может носить твоё дитя. Забудь об Офелии. Она ведь однажды тебя уже покинула. — Забыть о сестре? — глаза молодого мужчины, вернувшиеся к своему обычному цвету, вмиг расширились от искреннего изумления. — Марис, ты в своём уме? Кровь гуще воды. Я готов повторять это вновь и вновь. Ей, в отличии от Ольги, я готов простить уход, ибо он был беззлобен и она никогда не желала убить меня. Хотя здесь только твоя вина, что ты так пренебрегал дочерью, что она знает лишь любовь к себе. Хрипло рассмеявшись, мужчина опёрся о подоконник уже обеими руками. Ну вот, опять. «Офелия, Офелия, Офелия!» Словно бы в мире больше не существует никого и ничего, кроме этой дряни. Да, он не ошибся в своём решении, ох как не ошибся. Пока эта тварь жива, что бы ни делали ни он, ни Ольга, эффекта то не возымеет. Кириштария так и будет возвращаться к ней, несмотря ни на что: обман, уход, другого мужчину в конце концов. Он простит всё, найдёт оправдание любому её поступку. Слишком крепка эта необъяснимая связь между ними. Впрочем, даже это в состоянии оборвать смерть. В могилу за ней он ведь не последует. — Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты влюблён в неё. Кивнув в подтверждении его словам, Кириштария отсалютовал бывшему учителю бокалом. Правда, допивать вино не стал, вновь вернув его на столик. Если бы не знал… Да знал, знал. По крайней мере, достаточно хорошо, чтобы хоть в этом не ошибиться. — Я-то люблю. Её, своих друзей, родных. В отличии от тебя, а потому не ожидаю понимания. Это утверждение вновь заставило пожилого мужчину зайтись в приступе едва ли не истерического смеха, довольно скоро, впрочем, смешавшегося с лающим кашлем. Любовь? Да что этот мальчишка о ней знает?! Наивный дурачок, до сих пор живущий в своих детских фантазиях! Ну ничего, посмотрим, легко ли будет ему любить прах. — Ты, похоже, готов оправдать какой угодно её поступок, — утерев губы платком, Марис нервно скомкал его и швырнул в карман, даже не заметив оставшихся на нём нескольких капель крови. — Это не любовь, дорогой мой. Отнюдь нет. Ему хотелось ответить тем же. Той же фразой Мариса, которую он адресовал ему в своих мыслях, слово в слово. «Да что ты знаешь о любви?» И, адресованная ему, она бы была правдой, попала бы в самую точку. Но, даже несмотря на это, желая сказать, Кириштария этого не сделал. Ведь был вариант куда как лучше. Полное спокойствие. И насмешка. Это взбесит Мариса куда как вернее всего остального. Да, бывший учитель успел узнать его, пусть и немного. Но ведь и он его изучил. Причём не надевая розовых очков. — Конечно. Правильнее же всю жизнь уничтожать собственного ребенка за самоубийство жены. А вот это было явно лишнее. Да, Марис многое мог простить своему любимому ученику, куда больше, чем даже собственной дочери. Он был идеален, именно таким, каким мужчина представлял себе своего сына. Того, кто должен был появиться на свет, занять его место лорда Анимусфиа, но по ужасной прихоти судьбы родился совершенно в другой семье. И эта… небольшая проблема почти что разрешилась, пусть ему и пришлось положить на то большую — и лучшую! — часть своей жизни. Пусть так, не жаль. Главное, что его труд всё же дал свои плоды. Офелии нет, все препятствия устранены. Его возлюбленный ученик вновь будет рядом. Только рядом с ним. Все ссоры — мелкие недоразумения — забудутся, конфликты исчерпают себя. Жизнь будет такой же, как и раньше. Ведь Кириштарии действительно было позволено многое. Кроме упоминаний о его любимой Марии. — Осторожнее, мальчик мой, — глаза, в которых, вероятно из-за едва сдерживаемой ярости лопнули капилляры, окрасив всё в глубокий алый цвет, нехорошо сузились. — Ты никогда и никого не любил так, как я Марию. И здесь согласиться. Не спорить, не отвечать на выпады, не оправдывать себя. Лишь выдавать факты. Такая тактика куда эффективнее бесполезной злости и ругани. Ведь в этом случае Марис ярится в разы больше. Что лишь приближает его к финалу. А самого Кириштарию к победе. — Быть может. Но многие помнят, как не любила она тебя. Искренне стараясь расслабиться, Марис повернулся к раскрытому окну всем телом, вдыхая спасительную прохладу. Однако ни это, ни даже, кажется, погружение в ледяную воду, не могло хоть немного заглушить жар его ярости, вскипятившей в единый миг бегущую по венам кровь. Он даже не знал, на кого сейчас злился больше: на Кириштарию или же идиотку Ольгу, которая и довела дело до такого. Хотя… не так уж это и было важно. Позволил себе открыть рот в сторону Марии сейчас именно тот, кто стоял рядом перед ним. Посягнул на святое. Видимо, всё же из него был не очень хороший воспитатель. От полной безнаказанности у детей, бывает, сносит крышу и границы дозволенного перестают иметь значение. Пока про них им не напомнят. Да, довольно жестокими порою методами, этого не отнять. Но, безусловно, необходимыми. Иначе будет только хуже. В своём иррациональном желании видеть рядом именно Офелию, Кириштария зашёл за грань уже даже разумного. Что ж. В том некого ему винить, кроме себя самого. — Помнят, говоришь, — на мгновение золотоволосому магу показалось, что на лице его бывшего наставника, вновь удостоившего его сомнительной чести лицезреть налитые кровью глаза и вздувающиеся на шее вены, вместо рта лишь алый провал. — Как и то, что твоя же собственная матушка пыталась убить так обожаемую тобой Офелию? Догадываешься, кто стоял за тем, что имя твоей кузины стояло первым в списке Мастеров для эксперимента «Феникс»? — Ты. Этого ответа он ждал. И отрицать даже не думал. Не потому, что вдруг отчаялся и решил всё закончить, отнюдь. Сейчас Марис как никогда был полон решимости и уверенности в себе. И понимал собственную безнаказанность. В сущности, что изменится после его признания? Да ничего. Ненавистную девку этим не оживишь, идти Кириштарии некуда. Устранение конкурентов маги даже поощряют — тем более, сейчас, — а надеяться на обычную полицию так и вовсе верх глупости. А уж если беременна Ольга… Впрочем, даже если это лишь её фантазии, ситуация не меняется. Он в любом случае останется с ними. И получит хороший урок. Урок о том, как опасно иметь во врагах Мариса-Билли Анимусфиа. Офелию за Марию. Неравноценный обмен, конечно. Если не брать во внимание чувства Кириштарии к последней. — Равно как и твоя матушка, мой мальчик, — плотоядная улыбка исказила болезненно-красные губы. — Она так просила меня избавить тебя от этой… небольшой проблемы, что я не мог устоять. И ты излечился, хоть и всегда хотел её сильнее, чем она тебя. — Мать меня не любила. И я отвечал ей взаимностью. А ты — больной ублюдок, которого мне приходилось терпеть из-за слепой привязанности к Ольге. Прозрение было болезненным. Кириштария, не ожидавший, что его презрение окажется сильнее самоконтроля и вот так резко, само по себе выплеснется наружу, с удивлением ощутил наслаждение от своей злобливости. Да, стоит признать, все маги одинаковы. Все люди. Вот только кто-то стремится к такому, превращает злость и ненависть к другим, к тем, кто якобы мешает, в самоцель и образ жизни, а кто-то забывает и живёт дальше. И он искренне надеялся, что ему самому после всего, что пройдено и что ещё предстоит пройти, достанет сил присоединиться ко вторым. Ведь есть та, кто ему поможет, примет и поддержит. Та, которая его ждёт. А остальное… все люди несовершенны. Но счастливы лишь те, кто это признаёт. Однако, вопреки ожиданиям, Марис остался стоять на месте. Даже поаплодировал немного сморщенными и словно бы высохшими руками. Точно… точно наслаждался его злостью как самым прекрасным зрелищем на свете. Злобой — и бессилием. Пусть юнец истерит. Кричит, ломает мебель — да что угодно. Может хоть магию в ход пустить — ему имеется, чем ответить. В конце концов ведь всё вернётся на круги своя. И всё, что останется прекрасному упрямцу — воспоминания. Лишь прошлое — и жгучий стыд перед ним, Марисом. Его единственным покровителем, тем, кто никогда не бросал его. Кто дал ему больше, чем все остальные люди в его жизни вместе взятые. Пускай. Он имеет право на ярость. И чем больше её выплеснется сейчас, тем хуже будет потом. — Браво, браво. Но даже после этого я всё ещё расположен к тебе, мой самый способный ученик. Ведь в глубине души ты — точная копия меня. И понимаешь, что идти тебе некуда. Ты остался один, Кириштария. Тебя покинули все. Даже твоя драгоценная Лия. Склонив голову к плечу, золотоволосый маг скользнул по бывшему учителю изучающим взглядом. Его, признаться, всегда интересовал один вопрос. И, может, именно сейчас, доведённый почти что до бешенства, Марис не будет изворачиваться и даст правдивый ответ? Конечно, ничего особенно это не изменит, но попробовать стоит. Тем более, что любопытно это было не только ему. — Марис, у меня было много учителей. Я знаю, что ты вбил себе в голову. Но не могу понять, как это вышло? Я, как и ты, потомок Соломона. А еще я потомок великого Финна. Мой род не младше твоего и наследие его не менее велико. Что заставило тебя думать, что мне есть нужда в твоем покровительстве? Почувствовав вдруг резкую боль в голове, Марис, коротко выдохнув, едва не согнулся в три погибели. Ну вот, опять из-за жары разыгралась мигрень. Чёртова погода. Надо поскорее спровадить мальчишку да найти таблетки. И хорошенько проветрить комнату, разумеется. Должно полегчать, обязательно. А их разговор… сейчас он превращается в абсолютно пустую трату времени. И, похоже, не так уж и умён Кириштария, раз приходится объяснять ему самые что ни на есть очевидные вещи. Ну да ладно. Пять минут уж выделить на это можно. Тем более, что лицезрение его бессилия притупляет боль и прибавляет сил много лучше даже, чем магия целителей. — А чего ты добился сам, малыш? — правый угол губ пожилого мужчины дёрнулся, чуть приподнимаясь вверх. — В свои годы ты один, у тебя ни жены, ни детей. В Ассоциации тебя знают как будущего лорда Анимусфиа и моего ученика. И только. Где же твои заслуги? Рассмеявшись, Кириштария одним плавным движением поднялся на ноги. Забавно, забавно. Правда, он всё же думал, что у Мариса найдутся всё же хоть какие-то более-менее весомые аргументы. Хоть и понимал всю тщетность попыток делать хоть какие-то ставки против кузины. — Ты, я так полагаю, в глаза не видел мои патенты? Не знал, что отец с самого начала сделал наследником меня и Метка моего рода со мной с детства? Не знал, что я не считаю родственников угрозой, в отличии от стремящихся навредить им? И тут ошибка. Об этом всём он слышал. Но никогда не вдавался в детали: смысла не было. Патенты? У Ольги они тоже были. Но помогло ли ей это заслужить уважение? Нет, конечно. Как, в сущности, мало об устройстве Ассоциации знал Кириштария, всю молодость свою потративший на беготню то за одной, то за другой юбкой. Да будь у него хоть десяток Меток, это бы не помогло завоевать признание. Благородный и родовитый покровитель — вот то, что нужнее всего магу, начавшему свой путь. Нужнее и важнее. Да, древность рода имеет значение — но какое влияние имеют те же Тосака, так кичащиеся тем, что принадлежат к Основателям? Не окрути эта шлюха Рин Эль-Меллоя Второго, её бы погнали из Часовой Башни поганой метлой. Впрочем, может статься, что скоро так и будет — покровитель-то её в любой момент может сгинуть. А она останется одна с дочерью на руках. Бесплатная прислуга, которая будет вечно обязана Райнес за то, что та не выбросила её и её отродье за порог. Идеально же. Так повелось издревле — так будет и впредь. В начале пути ты всегда будешь за спиной того, кто сильнее, выше и мудрее. Если, конечно, удача благосклонна к тебе. Но везёт не многим. Большинство так и остаётся мелкими сошками, вынужденными влачить поистине жалкую жизнь на побегушках у сильных мира сего. Напоминает устройство мира обычных людей, верно? Но это — жизнь как она есть. И того, кто не сумеет это понять, ждёт поистине несчастливый финал. Ведь иллюзии, как говорил Кириштария, имеют свойство разбиваться. Ему будет вдвойне больно после того, как осознает он, что всё, чего он добился — целиком и полностью заслуга его, Мариса — мага, что сумел победить в Войне Святого Грааля и призвать самого Соломона, подчинить его себе. Всё же, что бы там ни лепетала Офелия, а Кириштария весьма горделив и себялюбив. И такое унижение нанесёт его эго новую, неизлечимую рану. А известие о смерти кузины полностью уничтожит. И рядом в этот миг будет именно он, Марис. Будет наблюдать — и приходить в экстаз. Ведь так приятно видеть страдания других людей. Особюенно тех, кто того в высшей степени заслуживает. Захотел отделиться, надумал подняться выше него? Пусть получает. По полной программе. А ему бы самому всё же отдохнуть… — Знаешь, — с трудом сфокусировавшись на лице молодого мага — в глазах периодически мутнело, — Марис ядовито усмехнулся. — Она ведь и вправду… тебя любила… Даже несмотря на… этого викинга… её принца. Ждала она… тебя… Даже жаль, что… Ласково улыбнувшись, Кириштария неспешно приблизился к нему, вглядываясь в это знакомое, но всё же чужое лицо, словно стремясь запомнить именно в этот момент. Наслаждаясь, позволяя себе наслаждаться. Не оправдывая себя — эта кровь всегда будет на его руках. Но и понимая, что Марис заслужил именно такой финал. Тот самый, что им был уготован Офелии. Однако у смерти, как и у судьбы, всё же есть личность. По крайней мере, в некоторые моменты. — «Жаль» что? Что дождалась? Что выжила? Лия и её дочь? Что мне всё известно? Жаль, что я такой же маг, как и все? Жаль, что я буду наслаждаться мыслью, что перед своей смертью ты будешь думать лишь о том, что сбудется именно то, чего ты не желал никогда? Ведь Метка рода Анимусфиа достанется после твоей уже очень скорой смерти твоей прямой наследнице. — Не… не может… быть… Он хотел выкрикнуть это прямо в лицо бывшему ученику. Но увы, изо рта вырвались лишь слабые хрипы, в которых слова можно было различить лишь предугадав то, что мужчина желал сказать. Вдобавок ко всему внезапно онемела левая половина лица: даже усмешка была ему теперь недоступна. В отличии от сидящей у кровати кошки. Изящная, тёмно-серая с чёрными пятнами… кажется, египетская мау. И она натурально смеялась, прикрывая рот маленькой лапкой. Кошка. Над ним смеялась кошка… Стоп... Откуда вообще кошка в его номере? И как она прошла через запертую дверь??? Галлюцинации. Наверняка это были они, вызванные неимоверной жарой. По крайней мере, у Мариса это было единственное объяснение. Но как тогда быть с тем, что рассудок его оставался неимоверно ясен? То, что говорил этот неблагодарный идиот, он ведь воспринимал яснее ясного. Офелия жива, они встретились… Кириштария знает, что он приходил к ней. Конечно, это легче лёгкого списать на то, что это как раз-таки у него и помутился рассудок от гибели любовницы и теперь он пытается сколь-нибудь приглушить своё горе… да, наверняка так оно и есть. Он, хоть никогда и не говорил этого, Офелию всегда обожал. Больше, чем кого бы то ни было, больше, чем Ольгу и чем даже себя. А теперь она мертва. Просто не могла выжить — не с такой кровопотерей и не в таком виде, в каком была, когда он её видел. Всего лишь одно потрясение, один маленький толчок для той, кто и так стоит на краю бездны… отправить её вниз, прямиком в ад… Она это заслужила. А Кириштария сошёл с ума и теперь не знает, как вырвать из сердца боль утраты. Он ненавидел его, да. Так пусть же вечно живёт с мыслью о том, что его девка горит… горит в пламени… вечно… Но всё же кошка-то откуда? — Пшла… — проигнорировав стоявшего прямо перед ним сына, оказавшегося не более достойным Метки Анимусфиа, чем Ольга, Марис замахнулся рукой на пушистую тварь; для остальных это выглядело как слабое дёрганье ладони с заскорузлыми пальцами. — Пшла… тварь… — Тише, Марис, тише. Как-никак, а говоришь ты с богиней. При этих словах молодого мага кошечка, к Марису уже потерявшая всяческий интерес и теперь изучающе разглядывающая остальную обстановку номера, на мгновение отвлеклась от своего занятия и, взглянув на Кириштарию, одобрительно мяукнула. Однако для Мариса это уже не имело значения. Вернее, он не видел того. И в прямом, и в переносном смысле. Однако радость, растекающаяся по каждой клеточке его тела вместо былой ярости, не оставила рядом с собою ничего. Ни ощущения дикой боли в левой стороне груди, ни страха от мгновенной потери зрения, ни даже ощущения духоты. Ушло всё, абсолютно. Только ничем незамутнённое ощущение торжества осталось с пожилым мужчиной. Осознание победы. Очередной победы Мариса-Билли. Он достиг своей цели. Офелия мертва. А Кириштария окончательно тронулся, не выдержав боли утраты. Ибо в здравом уме кошку называть богиней никто не будет. Это уж точно… А это было его последней мыслью. Коротко выдохнув, мужчина грузно завалился на бок. В уголках рта — ссохшегося, как и руки, сжавшегося в единую болезненно-белую уже линию, показались потёки слюны, глаза закатились, слепо глядя в пустоту. А рука — чисто рефлекторно уже — потянулась к груди, к тому месту, где неровно, то набирая скорость, точно пропеллер вертолёта, то не сокращаясь несколько секунд подряд, но всё же билось его сердце. Пока ещё билось. Три. Два… Всхрапнув, лорд Анимусфиа вцепился в рубашку мёртвой хваткой, а затем так медленно, точно бы в эпизоде со слоу-мо эффектом, повалился на спину. И, пожалуй, его можно даже было назвать счастливцем: мужчина и сам не понял, как умер. Обычно про таких говорят «поцеловала смерть». Что ж, следовало всё же признать, что Марис-Билли отличался тем, что к нему благоволила удача. Но рано или поздно она отворачивается от любого. Да, может, и ненадолго, но порою хватает и мгновения. Как сейчас. Сердце Мариса остановилось. Теперь уже навсегда. — «Проклятия, как цыплята, приходят домой на насест». На стул, где не так давно сидел его бывший учитель, прыгала ещё кошка. Но расположилась там уже девушка. Откинув за спину смоляные волосы, Ири, обращая внимание на труп в паре шагов от себя не больше, чем на залетевшую в окно бабочку, подцепила двумя пальцами бокал, из которого пил Кириштария, и, понюхав, тут же отставила от себя как можно дальше, весьма мило наморщив при этом носик. Видимо, учуяла ненавистный аромат цитрусовых. Облегчение, смешавшееся в его теле в невероятный коктейль вместе с опустошением, заставило Кириштарию покачнуться. Реальность словно смазалась, подёрнулась размытой пеленой — мысли и те куда-то исчезли. Ничего. Пустота. И дикое желание заснуть. Где угодно, прямо сейчас. Не даром ведь говорят, что злость выматывает хуже, чем любая физическая тренировка. Но всё же перед отдыхом — заслуженным, он смел надеяться, — следует уничтожить улики. И предупредить Ири. Конечно, она куда как… менее уязвима, чем обычный маг, но всё же. Яд срабатывает и на Героических Духах. А потому лучше поберечься. Ведь сейчас рядом не враг. — Я принял противоядие, прежде чем пить с ним, — аккуратно вылив остатки вина в раковину, маг, окутав руки тонкой, но превосходящей в прочности камень, зеленоватой плёнкой, перетёр бутылку и бокалы в стеклянный порошок, тут же подхваченный ветром из всё ещё открытого окна. — Зачем ты здесь? Откинувшись на спинку стула, Ири утомлённо потёрла пальцами виски. Да, пожалуй, сейчас она понимала Дельфиниум. Найти кого-то в столь огромном городе действительно было нелегко. И вовсе не из-за отсутствия таланта к поиску или же ослабленной из-за физического состояния магии: даже сейчас Леди Севера оставалась одной из превосходнейших Волшебниц, коих реинкарнации Баст доводилось видеть за свою жизнь. Впрочем, возжелай она, могла бы сделать это и вовсе без сторонней помощи или же обратившись к иным посредникам. Однако на подобное ушло бы куда больше времени. Которого, похоже, осталось у них совсем немного. Ибо самый корень проблемы, исток крылся именно в нём. Им точно бы кто-то мешал. Как там говорила Дельфиниум?.. «Запутывает, воздействует на лэй-линии, искривляя пространство и искажая магический континуум Берлина.» И когда Ири обратилась в свою звериную форму, то сполна почувствовала на себе это. Нет, конечно, таким уж невероятным подобное Волшебство не было: даже в современной тауматургии находились чародеи, способные влиять на время и пространство, будь то окружающая среда или же так называемые Мнимые Числа — то, что обычные люди не могли увидеть при всём своём желании. Но это… взять хотя бы то, что тысячелетиями эти земли были территорией клана Айнцберн. Они впитали в себя магию поколений и отдали им часть своей, переплелись, став почти что в буквальном смысле второй плотью. Которую сейчас кто-то… кое-кто отравлял. Воздействие его было слабым — потягаться он всё же вздумал не с недоучками, — но было. И, увы, являлось непрерывным. Да, никто из них не произносил имени того, кто мог это сделать, вслух. Но того и не нужно было. Враг сейчас был один на всех. А посему… — В такие времена по одному ходить опасно, Кириштария. Справедливо. И логично. А он ведь об этом даже не подумал, не подстраховался хоть как-то. Непростительный просчёт. Вот до чего, оказывается, может довести ярость. Впрочем, жизнь и спокойствие Лии всегда были для него выше собственных. — Ты права. Но, идём, здесь мы закончили. — Подожди пару секунд, пожалуйста. Изящные пальцы девушки сжались вокруг небольшого золотого медальона в виде сердца с гравировкой-тюльпанами, украшенной несколькими рубинами и жемчужиной. Да, конечно, отправляясь в абсолютно новый для себя мир, на чужую землю, Ири и не ожидала, что всё будет так же просто, как в Египте. Но и такого упадка сил тоже не предвидела. Разумеется, она восстановится, и даже быстрее, чем обычные маги. Нет ничего критического… пока, да и в боеспособности она от этого не проигрывает. Первое, чему учат Леди или Лорда Юга: вести бой, несмотря ни на что. Концентрация не потеряна. Любую атаку она отразит в тот же миг. Но всё же… Насколько же сильна Ваал, если не находясь сейчас в Германии, может влиять на них и то, что их окружает, с такой мощью? Кириштария, уже топтавшийся у входа, с нескрываемым удовольствием рассматривал тело Мариса. Он не верил в чудо. Но, искренне жалея Ольгу — не как любимую женщину, но как несчастное дитя, — надеялся, что, получив так желаемое ею, она хоть немного воспрянет духом. Ведь Метка рода, как и место главы, было её по праву. И теперь никто не стоит между ней и всем этим. Марис более не будет её унижать. И никогда не побеспокоит Офелию. Они свободны. Все трое. Так хотелось свернуться в клубочек и отдохнуть. Хоть на немного, на несколько минут забыться сном, приносящим с собою то, чего сейчас так не хватало всем им: ощущения покоя. И безопасности. Пусть и иллюзорного, по сути, но так желанного, так даже необходимого. Ведь если они выжгут себя ещё на стадии подготовки бесконечными волнениями и стрессом, то не будет иметь значения, сколько человек будет на их стороне. Равно как и того, какой магией будет обладать каждый из них. Ведь если Ваал успела пропитать своим ядом Рим, черпать энергию им придётся не из лэй-линий, а из собственных запасов. А их не останется ещё до начала боя. Но здесь поспать ей не удастся. Не столько даже из-за того, что к этому не располагало само место, и не из-за нехватки времени: признаться, сейчас Ири подошла бы любая лавочка в парке. Но в этой комнате… в этом номере всё яснее и яснее слышался запах смерти. Конечно, Марис был мёртв всего-то пару минут, но и чутьё её намного превосходило человеческое. То, что он начал гнить и разлагаться, было понятно давно. Сейчас же всё просто пришло к логическому завершению. Кириштария лишь подвёл черту. Трупом эта мразь была до него. Возможно, даже большую часть своей жизни. А находиться в могильниках Ири никогда долго не могла. — Идём, — поднявшись с места, девушка поправила сползшую с плеча кофту. — Леди Айнцберн должна была уже подъехать. — А она-то здесь зачем? А вот это уже было удивительно. Нет, не в плане того, как Дельфиниум их нашла — земля Германии полностью под её контролем. Зачем ей это было нужно? Ири попросила? Не хотела возвращаться пешком… «Да, отдых тебе ой как не помешает. Ну, или шоколадный торт.» Искренне стараясь не удивляться таким, по сути, странным вопросам, ответ на которые был очевиден считай что для любого, египтянка мягко улыбнулась. В том состоянии, в котором находился сейчас первый её друг среди людей, подобное недоумение было естественно. И в самом деле, ему, снедаемому тревогой за единственного оставшегося у него близкого человека, думать сейчас о таких мелочах? Благо, есть кому позаботиться о нём, пока рассудок не придёт в норму. Насколько это, конечно, возможно в текущей ситуации. — Для того, чтобы отвезти нас в Белый Замок, разумеется. Разделяться опасно, я уже говорила. А там мы как раз обсудим тактику для предстоящего боя. Лежащий на поверхности ответ. Действительно, без кого-то из семьи северных магов им не то что не войти в замок, но даже не найти того места, где он располагается. Так что появление Дельфиниум вполне себе логично. И очень кстати. По нескольким причинам. Первая уже была мысленно им озвучена. А вторая… В ином случае им бы предстояло вернуться в больницу. А Кириштария отнюдь не мог гарантировать того, что будет в силах сдержаться и не зайти к Офелии ещё раз. Даже несмотря на знание того, что последствия такого могут быть для них губительны. Даже несмотря на это. Он никогда и ничего не хотел так, как увидеть её сейчас. И очень надеялся на то, что это желание придаст ему дополнительных сил во время боя. Позволит выиграть. И вернуться. Вернуться к той, кого он больше никогда от себя не отпустит. Но всё это будет потом. А пока… — Да, пожалуй, больше у нас времени нет. Пора.