Fate: Growing Strong.

Пробивающийся через неплотно задёрнутые шторы розоватый свет рассветного солнца окрашивал светлые стены тёплым багрянцем, ласково согревая даже через маленькую щель и без того тёплую сонную комнату. И в утомлённом бессонными ночами мозгу это виделось ободряющим похлопыванием по плечу, несмотря на тяжкие процедуры экуции, всё ещё продолжающиеся в собственной голове. Генри не мог спать ночами. Он занимался самобичеванием, вёл мысленный диалог, стараясь договориться с самим собой. Прислушивался к мерному дыханию рядом. Но не спал. Груз его вины лежал на нём сверхтяжестью. Он был готов к мучениям своего тела, которые с охотой всякий раз обеспечивало ему его собственное альтер-эго. К ним он почти привык. Но не к тому, что он будет истязать столь жестоко его душу. Сильфия, казавшаяся совсем ещё ребёнком в короткой белоснежной ночной рубашке, расклешёной от груди, с неглубоким декольте и рукавами-фонариками, расшитой по лифу тончайшими кружевными узорами, поморщилась от упавшего на лицо солнечного лучика и, недовольно фыркнув, зарылась лицом глубже в подушки. Серебристо-белые локоны, ничем не сдерживаемые сейчас, свободно разметались по постели, образуя, казалось, ореол света вокруг её головы. Такие мягкие, такие… чистые. Как в прямом, так и в переносном смысле. Он наблюдал за ней. Ещё пристальнее, ещё внимательнее, чем ранее, несмотря на уверения Филиппа, Соломона и Чедомира в том, что никакой опасности более нет. Они говорили — Генри прислушивался. Но не к ним. К тихому дыханию своей супруги, к ровному биению сердца. Покрывался холодным потом, стоило здоровому нежному румянцу хоть немного сойти с её щёк. Да, старания его друзей не прошли даром: они буквально вытащили Сильфию, уже собиравшуюся было окончательно последовать за бедняжкой Сайобхан, с того света. Философский камень находился теперь в её груди, служа своеобразным аккумулятором для энергии, усиливая физическую выносливость тела, и на ура справился с основной задачей: не позволить ей умереть. Свою лепту внёс в обряд исцеления и Чедомир: мальчик, сам находящийся на пороге истощения, едва увидев, в каком состоянии кузина, тут же взялся за дело. Не жалея самого себя, задействуя все оставшиеся ресурсы по полной программе. Ради того, чтобы не оборвалась ещё одна жизнь, он готов был даже пожертвовать своей собственной. Без малейших колебаний. Ради тех, кого Чед, обладая невероятным могуществом, всё же не смог вернуть, вынужден был отдать в лапы смерти. Тех, чьи имена были высечены на мраморных обелисках, тех, кто — Генри смел надеяться на эту малость — наконец-то обрёл покой. Парзифаль. Мыколас. Сайобхан. И Роман. Чедомир успел на похороны своего отца. Боги, как же это страшно звучит! Но Сильфию они отстояли. Вернули к жизни… вернули ему. Вчера они даже съездили в больницу к Маргери, которая после долгого пребывания в состоянии полного безразличия к окружающему миру вдруг очнулась и захотела увидеть родных и подругу. А потом прошлись по магазинам: Сильфии органически требовалось купить какую-то недавно вышедшую книгу. Она произносила название несколько раз. Но он не запомнил. Однако девушку, похоже, нисколь не смущало то, что супруг постоянно переспрашивал, что же они, собственно, ищут. Она улыбалась и отвечала. В первый, во второй, в десятый раз. И всё это время держала его за руку. Удивительно: как после всего того, что он сделал с нею, она всё ещё не вздрагивает от ужаса при одном его виде? Непостижимая тайна для Генри. Однако факт оставался фактом: Сильфия до сих пор была с ним рядом. Хотела видеть его, хотела касаться. Улыбалась ему — не просто из вежливости, а невероятно искренне и открыто, как и всегда. Беспокоилась, заботилась, сама, не доверяя это не то что Горацио, но даже матери, готовила ему завтраки и десерты, лучше всех зная, что он любит и стремясь его порадовать. Да даже вот эта прогулка. Генри идиотом отнюдь не был и знал, чем она на самом деле вызвана. Не желанием приобрести книгу: с большим даже успехом Сильфия могла сделать это и из дома. Развеяться. Пожить обычной жизнью, просто побродить по улочкам Берлина, как когда-то ранее они это делали. Держаться за руки и просто жить, наслаждаясь каждым мгновением. Она хотела подарить ему ещё немного счастья. Несмотря ни на что. И Генри старался, изо всех сил старался отвечать ей тем же. Но увы. Воспоминания о самом, пожалуй, ужасном дне его жизни держали крепко, не позволяя более чем на пару минут вырваться из кошмара наяву. Его личного кошмара, того, что создал он сам. Безумие обрушивалось на него раз за разом гигантскими волнами, намереваясь похоронить под неимоверно тяжёлым грузом вины. Да даже сейчас… Он смотрел на свою красавицу-супругу, но видел иные, отличные от реальности картины. Вместо серебристо-белых зеркально-блестящих локонов — спутавшиеся от крови и пыли колтуны. Вместо чистой жемчужно-белой кожи — багряные кровоподтёки, синяки и разрывающие собой нежную плоть обломки костей. И кровавое месиво вместо прекрасного юного лица. Кровь-кровь-кровь… Генри считай что наяву чувствовал этот мерзкий медный запах. И видел её на своих руках. Понимал, что, сколько их ни мой, она останется там навсегда. Кровь его Сильфии. Ведь то, что пришлось пережить ей в Зале Астрономии, с нею сотворил он. Собственноручно. Он едва не убил женщину, без которой не представлял жизни для себя. Горько вздохнув, мужчина перекатился на постели лицом к окну, вглядываясь в розовеющее небо. Тяжесть его вины не позволяет ему даже смотреть на супругу так же, как и раньше, не то что мечтать о прощении. Но и оставить её он не в силах — ведь невозможно расстаться с душой. Но и безумное чувство собственной опасности для других никуда не денешь… Боги, уж лучше бы он погиб там вместе с остальными! Да, он не отрицал, что заслужил все те мучения, которым подвергался и подвергается до сих пор. За его неуёмную гордыню, в какой-то мере даже желание стать на место Творца. И покорно нёс свой крест, никогда не обвиняя высшие силы в несправедливости. До этого рокового дня. Ведь Сильфия не была виновата ни в чём! И в этот же самый миг тёплая изящная рука обвила его плечо, а тонкие пальцы ласкающе огладили грудь. Прижавшись к супругу всем телом, Сильфия, сонно зевнув, коснулась губами его шеи, оставив дорожку из поцелуев от затылка до лопаток. И потянулась, изо всех сил давая в себе печальный вздох. Каждую ночь, ложась с мужем в постель, она ждала того, что наутро всё изменится, что ему хоть немного, но станет легче. И каждый рассвет приносил ей одно и то же. Дрогнув, Генри взволновано повернулся к супруге. — Тебе что-то нужно? Довольно засопев, Сильфия, сознание которой всё ещё не желало расставаться со сладостным сном, а тело — с тёплой и мягкой постелью, обняла супруга уже двумя руками, привлекая к себе. Намного удобнее. Мягче. И нежнее. То, что сейчас и нужно. Они не говорили о том, что произошло: девушка старалась не бередить понапрасну свежие, ещё кровоточащие раны. Да и не нужно было: всё прекрасно читалось по глазам Генри. Такие нежные, красивые — и преисполненные невыносимой болью. Столь острой, что, казалось, ничто в мире было не способно не то, что стереть, но даже на несколько мгновений её унять. Раз за разом переживал случившееся тогда Генри, но уже в своём сознании. А в сердце Сильфии в такие моменты будто бы впрыскивали порцию яда. Недостаточно сильную для того, чтобы убить, но приносящую дикие мучения. Да, кощунственно было бы сказать, что сейчас она понимает муки супруга: такую душевную боль блондинка не пожелала бы испытать никому и благодарила Бога, что от подобного Он всё же её сберёг. Но всё же в какой-то мере она разделяла с Генри его страдания. Ведь любые физические муки можно вытерпеть. Сознание помогает, а, когда надо, то отключается и вовсе, погружая в спасительное небытие. Но вот когда болит душа, разум невыносимо ясен. И нет ни лекарств, ни заклинаний, что помогут в этом случае. Она не сердилась. Не гневалась на него, не боялась, как, наверное, должна была бы. Чётко разделяя Генри и Эдварда, Сильфия понимала, что первый ей ни за что бы не причинил вреда, скорее дав убить себя, нежели нанеся ей хоть какой-то вред. Да и Эдвард… конечно, беда в том, что телом Хайд и её супруг были едины. И да, её он ненавидел. Но вот Генри —то любил. Наверное, любая другая девушка, оказавшись в подобных обстоятельствах, бежала бы от такого мужа как можно дальше. И никто бы не обвинил её в предательстве или непорядочности: на карту ведь была поставлена, ни много ни мало, но сама жизнь. Это был бы разумный шаг. В высшей степени. Но Сильфия понимала и другое. Они с Генри были не просто супругами. Нечто большее, много большее. Ближе него у неё, пожалуй, никого и не было. С самого своего детства она знала его, он всегда был рядом и приходил на помощь в тот же миг, когда она требовалась ей. Милый, добрый, заботливый Генри, в жизни своей не делавший никому зла. Они понимали друг друга без слов, все радости и тревоги делили на двоих ещё до произнесения клятв у алтаря. Были едины. Истинная гармония, созвучие душ. Девушка даже представить не могла на его месте кого-то другого и знала, что-то же самое испытывает и он. Генри её любил. И, разумеется, не мог смотреть на её боль. Как и она на его. Расставание было бы выходом в любом случае, кроме их. Слишком сильна связь, слишком прочны узы, связавшие воедино их жизни, слишком тесно сплелись их души. Уйдёт он — в тот же миг погибнет она. И наоборот: её слова о том, что она не желает больше видеть его, окончательно добьют Генри. Но и оставлять ситуацию просто так, как она есть, было нельзя. А посему Сильфией было принято единственно возможное решение: искать выход. Ведь если существовал способ вызвать Хайда, то был и способ заставить его уснуть. На любое действие имеется противодействие. И выход. Даже, казалось бы, из безнадёжных ситуаций. И именно к пониманию этого ей было сейчас необходимо привести мужа. Если понадобится — притащить за уши. Но сначала стоит опробовать более приятные методы. — Мммм… — устроившись поуютнее, Сильфия, не выпуская супруга из объятий, чуть склонила голову ему на плечо; тёплое дыхание ласково коснулось щеки Генри. — на данный момент всё, что я хочу, у меня есть. Не смея её обнять в ответ и одновременно истово того желая, мужчина ограничился лишь лёгким поглаживанием по плечу. Нельзя. Иначе никак. Или новая порция боли, хоть и казалось ему, что хуже, чем сейчас, уже не будет, неизбежна. — Может быть, ты хочешь пить? Неустанно напоминая себе в мыслях, что разговор получится долгий и даже нудный, девушка отрицательно помотала головой, однако с лица её при этом не сходила мягкая улыбка. О, как она любила подобные мгновения, даже сейчас, в полное отчаяния и безнадёжности время. Сонная нега, невероятное в своей мягкости тепло, ласково окутывающее каждую клеточку тела. И Генри — такой заботливый, уютный, такой родной. Хотелось так и лежать, лаская его, перемежая разговоры ни о чём с поцелуями. Растянуть мгновение в вечность. Их собственную вечность. Вот только убрать бы из любимых изумрудно-зелёных глаз невероятную в своей силе боль и стыд. — Генри, милый, — чуть отстранившись, Сильфия прижала ладонь к его щеке. — Всё в порядке. Со мной всё хорошо. Да. Всё было хорошо. Сейчас, и в то благостное время до этого. Но и больно, и страшно было тоже. И, в отличии от первого, по его же собственной вине. — Я до сих пор не знаю, какие силы за это благодарить. И вновь то же самое жгучее отчаяние, смешавшееся, казалось, в неразделимый коктейль с голосом мужа в последние дни. Да, она понимала его причину. И не могла упрекать или, Боже упаси, судить Генри за это. Случись такое с ней, она бы убила себя в тот же миг, как осознала, что натворила. Лишь бы не жить с таким ужасом, с такой болью и чувством вины. Но её возлюбленный, несмотря на кажущуюся мягкость, имел очень прочный внутренний стержень. Куда как устойчивее, чем у неё. Он остался рядом, он помог ей выкарабкаться, поддержал. Заботился, в конце концов. Как и раньше. А чувство вины… Сильфия тихо вздохнула, машинально перебирая короткие золотистые волосы на затылке супруга. Она понимала всю суть ситуации. И не винила именно Генри абсолютно ни в чём. Да вот только имеет ли это значение в сравнении с той бурей, что сейчас у него на душе? Должно иметь. И не просто быть им принятым, а возобладать над остальным. — Любовь моя… — слова сами собой сорвались с карминовых губ. — Поделись со мной тем, что переживаешь. Откройся, просто расскажи. Станет полегче. Легче?! Боги, неужели она это серьёзно?! И ведь супруга говорит не о его смерти — единственном, похоже, что может принести избавление. Она действительно верит в то, что всё ещё может наладиться. Наивное, чистое дитя, встреча с которым одновременно являлась для него и величайшей радостью, и самым жестоким наказанием. Наказанием любовью. — Мне не станет легче после того, как я тебя едва не убил. — Генри… — Сильфия прикусила губу; при этих словах мужчины её словно током дёрнуло. — Мы оба знаем, что твоей вины здесь нет. — Я его создал, Сильфия. Или пробудил, неважно. Он — это я. Да. Отрицать бесполезно: это было так. Но в то же время… а что, собственно, то меняло? Рушило её любовь к нему? Его привязанность к ней, ту самую, из-за которой он, даже зная, что может произойти, не смог оставить её, понимая, что от этого и ему, и ей будет в разы хуже? Как-то умаляло их чувства, меняло его восприятие ею? В конце концов, она, что, узнала о его второй личности вот только в Зале Астрономии? Нет. Она и ранее всё знала. И понимала, на какие риски идёт, соглашаясь сблизиться с Генри, стать его женой. Но приняла всё безоговорочно. И… вот уж это поистине удивительно. Невероятно даже. Сильфия не думала, что когда-либо… нет, не испытает: признается себе в подобном. Однако после того ужаса, навсегда оставившего печать страха и боли на душе Генри, всё встало на свои места. Пазл сложился. И почему-то принять это было куда проще, чем многое, очень многое из того, что выпало пережить ей в последние месяцы. Хотя, стоит ли удивляться? Ведь прав её супруг: они — одно целое. — Знаешь, — доверительно прижавшись к груди Генри, девушка едва не замурлыкала от наслаждения, вслушиваясь в биение его сердца. — А я ведь по-своему и Эдварда люблю. Несмотря ни на что. Поперхнувшись воздухом, Генри неверяще посмотрел на неё. Сейчас он был готов к любым словам супруги: как к продолжению увещеваний в том, что он ни в чём не виноват, так и к заявлению о том, что она всё же решила с ним расстаться. Но это… любой бы на его месте предположил, что девушка повредилась в уме. Но он-то знал, что никогда и ничего Сильфия не говорила просто так. Вот только понять её фразу от этого легче не стало. — Чего? Зарозовевшись — только сейчас она поняла, что это и так прозвучало весьма двусмысленно, а уж для её супруга и подавно, — Сильфия поспешила объяснить: — Это… странно да. Я всегда воспринимала его как нечто абстрактное, абсолютное зло. И только теперь поняла, что это, пусть и искажённая, но личность. Со своими желаниями и чувствами. И мы… мы похожи. Во всяком случае, любим одного и того же человека. Хрипло хмыкнув, мужчина качнул головой. Нет, о… жажде полного и безраздельного контроля над ним Хайда он знал. Но не мог назвать это любовью, хоть убей. Однако и на его восприятии мир не ограничивался. Сильфия говорила весьма уверенно, без тени лукавства или какого-то подтекста. И пусть с нею он согласиться не мог, однако послушать всё же стоило. Ведь счастьем было уже то, что он всё ещё может слышать её голос. — Странно он меня любит. Несомненно, звучало это дико. Вздумай она рассказать о таком Маргери или бедняжке Сай, они бы покрутили пальцем у виска и сказали бы, что она двинулась умом. Честно, так казалось и самой Сильфии. Раньше, когда эта мысль на секунду вспыхивала в сознании, а она стремилась как можно быстрее её заглушить. Но теперь… теперь она поняла её природу. После того, как, поговорив о отцом, Соломоном и Офелией — последняя оказала ей неоценимую услугу, прокрутив битву в мыслях и дав возможность ей всё считать, — восстановила общую картину. Генри просто оказался на линии огня. Та тварь, Катарина, знала о его слабости. И успешно использовала. Вот только если бы дело было доведено до конца и Генри убил бы её, колдунью бы ждала участь куда более страшная. К ней бы Хайд столь милостив не был. А объяснить… что ж, по-простому не получается, значит, пойдём по ассоциациям. — Ты ведь читал комиксы о Бэтмене и Супермене? — взглянув на любимого, Сильфия не удержалась от тихого смешка: сейчас он выглядел ещё более ошеломлённым, чем когда она заявила о своей любви к Эдварду. — Те самые, что до дыр затёрла леди Кассандра. Призадумавшись, Генри не скрывая сомнения — смены темы он не ожидал, но примерно всё же представлял, о чём речь, — протянул, поддаваясь слабо завуалированному желанию супруги: — Скажем так: я слышал вопли её негодования по мере прочтения. Комнату наполнил тихий, но искренний и такой счастливый серебристый смех. Неуместно, может быть, но Сильфия не хотела сдерживать эти эмоции. Боги, Генри сейчас был почти таким же, как и прежде, таким расслабленным… хоть на мгновение. Но так или иначе, а способность шутить к нему вернулась. Уже хороший знак. Она двигалась в верном направлении. — О, это она ещё на фан-сайтах не была, — поправив кулон, блондинка дёрнула ногой, скидывая скомканное одеяло. — Там такое… Изумрудно-зелёные глаза округлились в притворном изумлении. Значит, смена темы, попытка его отвлечь. Что ж, пускай. Он подыграет. Всё, что угодно, лишь бы она была довольна. Всё, чего бы она ни захотела. — Боже, что же может быть невероятнее комиксов? Силясь вычленить самое невозможное из всего, что ей довелось увидеть, когда они с Маргери искали информацию по готовящемуся в этом месяце выйти в прокат «Суду сов», девушка умилительно наморщила нос. Так… нет, арты надо видеть. Тем более, там соль в деталях. А вот сюжет можно и описать. Тем более, что обычно в фанатских рассказах сводился он к одному. — Ну вот взять тот же «Инджастис». Он строится на том, что Супермен стал тираном, а Бэтмен пошёл против него. Так многие считают, что решить это можно очень просто: Супермен должен трахнуть Бэтмена. Даже закашлявшись от уж точно абсолютно искреннего изумления, Генри покачал головой. Да, он знал о феномене фанатского творчества и понимал, что вкусы у всех разные. Но в то же время и считал, что все домыслы и вариации на тему того, кто из известных героев подходит друг другу, должны быть объяснены. И желательно, с точки зрения рассудка и характеров персонажей, а не «потому что мне так захотелось». Видимо, он был всё же слишком стар для всего этого. — А почему не наоборот? И как это вообще поможет? Пожав плечами, Сильфия потянулась. Для неё, да и Маргери, подобная логика была непостижимой загадкой. А ведь они искренне пытались смоделировать ситуацию, при которой такое действие могло бы привести к полному погашению конфликта. Но, видимо, постичь сию истину было дано только фанатам сего пейринга. Да и те, если судить по комментариям, адекватно объяснить свою позицию не могли. — А чёрт их знает. Есть мнение, что Супермен больше всего на свете желает рядом с собой видеть именно Бэтмена. Не Лоис или Диану, а рыцаря Готэма. Примерно представляющий себе благодаря неустанному продвижению персонажа Супермена боссами киностудии на главные позиции его характер, Джекилл скептически усмехнулся. Да, для такой «любви» у него было лишь одно объяснение. — Чтобы тот думал за него? Вот с этим девушка была абсолютно согласна. Причём для того, чтобы понять это, ей хватило и тех нескольких фильмов, что она всё же просмотрела: Маргери и Деймон, оба страстные фанаты кинокомиксов, не упускали ни единого случая затащить её на премьеру. Да, человек из стали подавался как невероятно положительный персонаж. И всех-то он спасает, и помочь искренне хочет, и угрызения совести испытывает, если спасение всё же не удалось. А уж сколько способностей — Ваал бы обзавидовалась. Да вот только… — Кто-то же должен, — золотисто-медовые глаза насмешливо блеснули. — Да, Супермен обладает сверхинтеллектом. Вот только пользоваться им не умеет. — Просто типичная восточная женщина. «У меня муж есть. Пусть он и думает». А вот теперь в сознании почему-то всплыла Аои Тосака. В том потоке мыслей и образов, что заменили ей мысли тогда, когда она едва не превратилась в Сосуд Святого Грааля, была и эта женщина. И именно её превозносили как идеал жены и матери. Абсолютно инертное и ведомое создание, не имеющее ни своей воли, ни желаний, ни какой-либо привязанности к дочерям — ничего, кроме слепой любви к мужу. Если такова мечта восточных мужчин… что ж, Сильфия была искренне рада, что родилась на западе. По крайней мере, в жизни супруга она нечто большее, чем красивый предмет декора. Впрочем, они отвлеклись от темы. — Ну так. Супермену не нужна женитьба, ему бы замуж выйти. Но я не о том, — тон её всё ещё был полушутлив, однако тело само собой чуть напряглось, выдавая сосредоточенность. — В арке «Инджастис» конфликт начинается с того, что Супермен, попав под действие токсина Джокера, убивает Лоис. Помолчав, Генри медленно кивнул. Так вот в чём на самом деле дело. Не отвлечение — сравнение. Попытка заставить его посмотреть на ситуацию словно бы со стороны, дать ему понять, что всё то время его контролировал враг. Могло бы сработать. Да вот только Генри и так это знал. — Полагаю, его самобичевание было долгим. Перевернувшись на живот, Сильфия многозначительно фыркнула, сплетая свои пальцы с пальцами супруга. Тактильный контакт сейчас был важен, но лежать в одной позе она уже подустала. А так открывается весьма соблазнительный вид: ночная рубашка задралась весьма пикантно. И очень кстати. Что же касалось самобичевания: не все люди, увы, были такими, как Генри. Да, конечно, ей всё ещё не нравилось почти полное погружение в отчаяние и истязания, которым подвергал своё тело и разум супруг, но ему было хотя бы не всё равно на случившееся. В отличии от предмета их обсуждения. Самобичевание ведь можно и стереть, вытравить из разума, дать понять, что в её чувствах к нему ничего не поменялось. А вот с равнодушием куда сложнее. — Он её даже не похоронил, Генри, — мелодичный голос звенел стальными нотами. — Поручил это Диане. А ведь Лоис носила его ребёнка. Его рука чуть заметно дрогнула, но пальцы всё же чуть сжали её в ответ. Робко, точно бы он не был до конца уверен, имеет ли на это право. Но всё же ответная реакция была. Маленький, но всё же шаг на пути к победе. — Но почему? Она ведь его пассия на протяжении считай всей истории существования персонажа. Вспомнив то, какой была показана Лоис в ставшем почти что классикой, несмотря на негативные отзывы в год премьеры «Бэтмен против Супермена», девушка невольно усмехнулась. Классическая дева в беде, почти как их Жанна. Вот только если Орлеанская Дева словно бы была магнитом для неприятностей, попадая в них абсолютно не по своей воле, то мисс Лейн упорно их преследовала, готовая залезть без мыла в любую задницу. Если она и в комиксах такая… неудивительно, что Супермен подустал её спасать. Да, это ни в коем случае не оправдывает его поведения, но всё же. Два сапога пара, как говорила Маргери. — Если судить по той частоте, с какой он упоминает Бэтмена на каждую главу комикса, то ему не сдалась ни Лоис, ни Диана, ни мировое господство. Лишь бы готэмский мышонок с ним был. Вспомнив то, как сравнивала Кассандра, будучи в хорошем настроении, список любовниц готэмского миллиардера со своими приключениями на эротическом фронте, Генри тихо хохотнул. — Но он, мягко говоря, непостоянен в любовных отношениях. — Да уж, — вновь не удержавшись от улыбки, Сильфия поболтала в воздухе босыми ногами. — Если вспомнить всех его пассий, то выйдет список покруче, чем у Джеймса Бонда. — И мужчин в нём нет. Гадая про себя, как скоро поднимутся остальные, Сильфия задумчиво кивнула. Час был довольно ранний: всего-то половина седьмого утра. Но мать и Горацио, должно быть, уже на ногах. Дельфиниум в последнее время спала не больше, чем Генри. Надо бы поговорить об этом с отцом: если это будет продолжаться и дальше, выведены из строя они будут куда раньше и надёжнее, чем это могло бы произойти во время битвы с Ваал. Раны всё же лечить куда проще, чем истощение. Особенно моральное. — Видимо, Супермен хочет быть первым. Вспоминая то, что он знал ещё об этом вымышленном мире, Джекилл сосредоточенно нахмурился. Но всё же не забыл, пусть и пока мысленно, поблагодарить супругу за её старания. Пусть и немного, но ему всё же удалось морально отдохнуть. Да и… ведь то, что она не замирает от ужаса находясь рядом с ним — это хороший знак, правда? — У него есть серьёзный конкурент. — Ох, Джокер. Их отношения куда как длительнее, чем у Супермена и Бэтмена. Но, Генри… На мгновение прервавшись, дабы собраться с мыслями для разговора, Сильфия повернулась лицом к супругу. И мягко улыбнулась, протянув руку и коснувшись его щеки. Солнечные лучи, прихотливо пробивающиеся сквозь шторы, заливали его удивительным в своей мягкости сиянием, создавая вокруг головы ореол света. На миг ей показалось даже, что перед нею — божество, сотканное из изумрудов и драгоценных металлов, до того прекрасен был мужчина в этот момент. Завораживающее зрелище. — Любимый, ты не виноват ни в чём. Тогда ты абсолютно не владел ситуацией. Находился под воздействием той женщины, мага иллюзий. И видел перед собою не меня, а врага. И помочь тебе было некому, кроме, — тут её голос слегка дрогнул в волнении, — Эдварда. И я даже… я рада, что он пришёл. Он защитил тебя от опасности, пусть её и видели лишь вы. Сделал то, чего, увы, не смогла я. Вспоминать об этом ему было всё ещё тяжело, однако на немедленное исцеление надежд и не было: кем-кем, но полным идиотом Генри себя никогда не считал. Однако говорить о произошедшем стало немного, да проще. И он знал причины этому. Улыбка Сильфии. И невероятная нежность её прикосновений, сплетающаяся в дивную музыку с биением сердца. — Она показала мне Гоетию. Которой уже нет. Вновь придвинувшись ближе к нему, девушка будто бы в задумчивости огладила подушечками пальцев его плечо. О да, про ту битву она слышала. Самое страшное сражение за всю историю нахождения её близких в Халдее, в котором едва не погибла её мать и только благодаря Роману выжили остальные. Снова туда вернуться, пусть и в мыслях, было ужасно. И она была искренне рада тому, что Генри после такого сохранил рассудок. Всё могло бы окончиться куда печальнее. — Технически ты не очень-то прав. Но мы в процессе того, чтобы сделать это былью. Однако не о том разговор. Тогда ситуация от тебя не зависела. Все это понимают. Я это понимаю. И не хочу, чтобы ты выжег себя этим своим самобичеванием. Генри, ты не спишь, почти не ешь и считай что ни с кем не общаешься. Мне больно это видеть. — Я. Он. Мы знали, что самой Гоетии больше нет. — И всё же, — склонившись над ним, прошептала девушка в губы супруга, мысленно поражаясь тому, как сильно и быстро реагирует её тело на его близость. — Освободиться от власти мага иллюзий не так-то просто. Генри лишь упрямо поджал губы. По-детски как-то, но в собственной правоте сейчас он был уверен ровно так же, как и она в своей. Если Сильфии так хочется его оправдывать — пускай. Но он-то всё про себя… про них знает. И будет настороже. — Я знал. Тяжело вздохнув — очередное напоминание о том, что нужно быть мягче, не то что не сработало, но было абсолютно проигнорировано, — Сильфия, неуловимым движением опрокинув супруга на спину, устроилась сверху, для верности положив ладони ему на грудь. Нет, если надо, она пропустит и завтрак, и обед, но слушать — и понимать сказанное! — его заставит! Слишком многое было поставлено на карту, слишком многое зависело от того, как в конце концов воспримет Генри эту ситуацию. Да что там — для неё на кону сейчас было всё. Её счастье. Её любовь. И семья. — Генри Джекилл, не вынуждай меня идти на крайние меры. — Что? — изумруды глаз молодого мужчины округлились от не такого уж и притворного беспокойства. — Неужто защекочешь? Будто бы прикидывая возможность такого варианта, девушка, чуть наклонившись, огладила ладонями его бока. Конечно, вариант, но лишь на совсем-совсем крайний случай. В конце концов, не пытать же она его собралась. Хотя, иногда это тоже называли пыткой. — Мммм… нет, пожалуй. Есть кое-что поинтереснее. Вновь её руки вернулись на его плечи, каждым движением точно воспламеняя кожу. А губы скользнули по шее, чуть дразня влажными касаниями кончика языка. Да, быть может, слегка странный подход к такому важному разговору и делу, что девушка для себя выбрала. Но ведь с ней тогда, когда она прикована была к инвалидному креслу, это сработало. Да и, на самом деле, трудно было сыскать момента, когда они были более открыты и беззащитны друг перед другом, чем в моменты близости. Она не боится его. И ему не стоит бояться себя. Недоверчиво замерев, Генри, обождав некоторое время, давая тем самым возможность супруге пойти на попятную, тихо пробормотал: — Разве сейчас это будет уместно? О, она понимала его сомнения. И да, в какой-то мере обстоятельства не способствовали подобному времяпрепровождению. Но, с другой стороны, как никогда ясным было и то, что сейчас это просто необходимо. Больше, чем когда-либо ранее. Именно здесь, сейчас в эту минуту. Не как способ передать энергию, не для того, чтобы расслабиться и забыться — по крайней мере, для неё. Даже не столько для того, чтобы показать, что она по-прежнему любит его и доверяет настолько, чтобы предстать перед ним полностью беззащитной. Сейчас Сильфия более всего на свете хотела почувствовать себя с супругом одним целым. Стать едиными, ощущать стук бьющихся в одном ритме сердец. Растворяться в нём и позволить ему делать то же самое с ней. Не просто страсть, не сиюминутное желание. Необходимость. И лишь одно могло сейчас заставить её остановиться. — Милый мой… — горячие губы слегка вобрали в себя мочку его уха. — Сейчас это более чем уместно. Но, если ты… не хочешь, только скажи. Вздохнув, Генри устало прикрыл глаза. Не хотел… бред-то какой. Тем более, что тело реагировало абсолютно предательски, давая ей возможность сполна почувствовать силу его желания. И заставлять себя, пересиливать, дабы пойти дальше, ему вовсе и не нужно было. А вот напрячь все остатки измученного разума для того, чтобы остановиться — да. Он желал её. Безумно, так, как более ничего на свете. Но не мог поддаться своим чувствам. За действия свои он и так-то не особо отвечает, что уж говорить про моменты столь сильных эмоций. Если он даст слабину, если Хайд вырвется… «Но ведь желает её именно он, Генри Джекилл. И рядом более никого нет. Быть может…» — Я не хочу тебе причинить боль. — Ты и не причинишь. Вот как раз об этом и шла речь. Шаг, что предложила она, был на данный момент самым оптимальным разрешением и его проблемы. Дать почувствовать — не на словах, на физическом уровне! — что ничего не изменилось. Что и она, и он — оба такие же, как и раньше. Да, Генри мог, и наверняка сейчас думал, что она притворяется, пытается смягчить для него те муки, что перенесла тогда, старается не бояться его: играет. И, увы, разговоры, в сущности, мало что могли сделать. Он знал, что сейчас она скажет что угодно, дабы он хоть на сколько-то забыл о своих ошибках. И слушать, разумеется, не станет. Не в таком состоянии, когда он накрутил себя до предела. Но ведь ощущать он может. — Любимый, — нежные пальцы огладили скулы мужчины; вслед за ними ласку повторили и губы, оставляя на коже тёплые дорожки из поцелуев. — Ты нужен мне. Сейчас и всегда. Я тебя люблю. Я тебя хочу. И, более не выдержав этой пытки — близость супруга, тем более такая тесная, тепло его тела, даже дыхание действовали на неё поистине сокрушительно, наполняя тело до краёв желанием, — девушка, откинув за спину длинные волосы, приникла поцелуем к его губам. Не ищуще, не осторожно, не моляще — хоть что-то из этого и всё может пойти насмарку. Благо, особо бояться подобного исхода Сильфии и не нужно было. Ведь в такие моменты ею всегда управляла страсть. Сдавшись под напором любимой супруги, Генри медлительно ответил на поцелуй, оглаживая девичьи губы своими. Осторожно, выверяя каждое движение. Пусть будет так, как ей сейчас этого хочется, тем более, что не особо-то он и сопротивлялся. Но он будет контролировать ситуацию. И не позволит себе ничего лишнего. По крайней мере, ему хотелось бы надеяться на это. Мысленно возликовав, Сильфия чуть сбавила темп, позволяя супругу перехватить инициативу. Поцелуй перешёл на новый уровень, ничуть не проиграв в чувственности, но став при этом более нежным, более глубоким. А перед тем, как окончательно его разорвать, девушка слегка прихватила зубами нижнюю губу Генри и отстранилась, с улыбкой наблюдая за его реакцией. И характерный блеск в изумрудных глазах сомнений в правильности её действий не оставлял. — Сколько у нас есть времени? Тихий смех разлился по комнате свежей рекой мёда, удивительно гармонично смешиваясь с охватывающим их теплом. Протянув руку, Сильфия ласково взъерошила волосы супруга, при этом наклонившись так, чтобы её грудь, окружённая ореолом белоснежных кружев, предстала для него в наиболее выгодном свете. И ей бы, может, даже немного обидеться на подобный вопрос, всё же слегка неуместный в данный момент, или хотя бы выразить удивление. Но ничего этого не было и в помине. Лишь страсть, пенным прибоем накатывающая на её сердце, и невероятная нежность. Генри всё ещё пытался казаться собранным и серьёзным, однако подёрнутые влажной пеленой глаза и характерная лёгкая пока хрипотца в голосе выдавали его с головой. И до чего же обворожительным был он в такие моменты. — Смотря до чего. Но, думаю, ещё минут двадцать по коридорам ходить точно никто не будет. Лукаво улыбнувшись, мужчина пальцем огладил нежную кожу в декольте ночной рубашки. Странно: обычно в такие моменты ему приходилось делать над собой поистине колоссальные усилия, дабы отвлечься от гневных тирад и ядовитых реплик Хайда в подсознании. Но сейчас ни словечка от него не было. Вообще ничего, что хоть как-то выдало бы его присутствие. Затаился, выжидает подходящего момента? Или… или Сильфия всё же права? — В нынешних условиях это просто куча времени. — Не будем же терять из него ни минуты. Изящно спрыгнув с кровати на пол, девушка, чуть замешкавшись в задумчивости, всё же взяла заколку, лежащую на тумбочке, и не обращая внимания на протестующее сопение супруга, скрепила волосы на затылке. Да, ему нравилось, когда они ниспадали по её спине, ничем не сдерживаемые. Но ведь это всего лишь на пару минут. А уж увидев то, ради чего это затевалось, все сожаления он забудет в тот же миг. Да, Сильфия сравнительно недавно начала постигать азы чудесной любовной игры. Но, будучи поначалу ведомой своим самым что ни на есть превосходным учителем, освоилась весьма и весьма быстро. А природный темперамент и сексуальность, дремавшая в ожидании своего часа, довершили дело, превратив нежный бутон в раскрывшийся невероятно прекрасный цветок. Как часто говорил Генри, она вся была будто создана для любви. И постигала все премудрости этого искусства с присущими ей изяществом и невероятной по своей силе чувственностью. Однако успех партии не зависит лишь от одного инструмента. Ведь какими бы прекрасным не было соло, на одном нём всё не вытянуть. Но и в этом ей невероятно повезло. В их с Генри звучании не было ни единой фальшивой ноты. Полное совпадение. Гармония. С тихим шорохом белоснежная ткань, скрывающая хрупкую фигурку блондинки, упала к её ногам. А губы девушки вновь осветила торжествующая улыбка, когда она услышала, как хрипло выдохнул Генри в тот момент, когда кружево, повисло на пару мгновений, зацепившись за напряжённые от возбуждения соски. — Я не прощу тебе, если ты хоть минуту простоишь там. Это была капитуляция. Окончательная и безоговорочная. Но не самого Генри, а его сомнений и страхов. И пусть пока ещё они не стёрлись окончательно — лишь затаились где-то в глубинах души, уступив место более мощным и более приятным чувствам, — это не могло не радовать девушку. Вода ведь, как известно, камень точит. А первые шаги на пути к победе уже были сделаны. И отступать никто из них не собирался. — О, поверь мне, — в нежном голосе его супруги вновь проявились те самые мурлыкающие нотки, которые Генри так любил, — я и сама себе такого не прощу. Воспользовавшись тем, что мужчина так и остался лежать спиной на постели, Сильфия вновь устроилась сверху на его бёдрах. И, потеревшись влажной от желания промежностью о выступающий бугор под его пижамными брюками, томительно-медленно подняла вверх руки, снимая заколку. А невероятные белые локоны, почувствовав свободу, точно бы живое серебро растеклись по её плечам, груди и спине, укутав девушку тончайшим плащом из драгоценного металла, который пробивающиеся в комнату лучи солнца, казалось, так и льнущие к ней, щедро усыпали бриллиантовой крошкой. Завораживающее зрелище. Опустив руку на плоский живот любимой, Генри неспешно скользнул ею вниз, чуть сминая мягкую кожу. А затем проделал тот же самый путь вверх, остановившись лишь у груди, где игриво огладил ореолу соска, почувствовав, как ткань его брюк взмокла ещё больше от её соков. О, он прекрасно знал обо всех её эрогенных зонах. И применял — и сейчас тоже — это знание на практике. «И вновь ничего. Что, неужто и вправду она права, Эдвард?» Ответа не последовало. — Так бы и любовался. Откинув назад голову, Сильфия выгнулась, подставляя тело чутким и нежным рукам супруга. Да, она тоже любила эту томительную неспешность, дающую наиболее полно прочувствовать каждый миг их близости. Но сегодня тело, переполненное страстью и адреналином, вызванными напряжением и постоянным ощущением близости смерти, ставшими их постоянными спутниками в последние месяцы, хотело абсолютно иного. Быстро. Сильно. Страстно. Горячо. — Только любоваться? Перевернувшись, Генри, приободрённой неожиданной, но весьма приятной и необходимой сейчас передышкой, подмял под себя супругу, удобно устраиваясь на ней. Да, Хайд вернётся, он не сдастся так просто, но сейчас здесь только они. И отравить это сладостное время он никому не позволит. — Такое чудное творение будет кощунственно даже тронуть. Коротко охнув от неожиданности, вызванной довольно резкой сменой положения, Сильфия инстинктивно впилась пальцами в его плечи, одновременно привлекая супруга к себе, дабы почувствовать его именно так всем своим телом. Длинные ногти оставили на его коже тонкие полоски, наливающиеся красным, однако судя по коварной улыбке и чуть прикрытым глазам, больно от этого Генри ничуть не было. Скорее, наоборот. — Я хочу, чтобы ты не просто меня касался. — Что же ты хочешь? Кончик языка скользнул по оставленным ею же отметинам, слизывая проступившие капельки крови, в то время как пальцы невесомо проследовали по животу вниз, дразняще поддев резинку пижамных брюк мужчины. Да, был некоторый риск в том, что он воспримет её желание не так, как она себе представляет. Но без риска нет и побед. К тому же, всё можно и объяснить. — Не нежности. По крайней мере, в обычном её понимании. Сделав вид, что задумался над её словами, Генри деланно-лениво провёл рукою по восхитительной упругой груди супруги, в последний момент касания довольно крепко сжав сосок двумя пальцами. — Объятия? Массаж? Нежный поцелуй в ушко? Одарив возлюбленного пылким взглядом, девушка слегка сомкнула свои зубы на его ключице. И в этот же миг едва не достигла экстаза, как только услышала ответный стон мужчины сквозь сомкнутые губы. Стон удовольствия. — Ммм… несколько банально, ты не находишь? — Тогда, быть может, тебе стоит попросить о том, чего ты хочешь? «Попросить, говоришь? Ну нет, это слишком просто.» — Я лучше покажу, любовь моя. И вновь она оказалась сверху. Правда, теперь особо не тратя времени на эффектные и соблазнительные прелюдии. Тело буквально горело, а внизу живота сладко ныло, точно бы все её внутренности сплелись в единый комок желания. Невероятное в своей силе томление, заставляющее её вздрагивать в предвкушении финала, покусывая губы. И девушка знала самый приятный способ достижения кульминации. Для них обоих. — Сегодня, — изящные пальцы приспустили брюки с его бёдер, а затем игриво коснулись головки напряжённого члена, — я буду сверху. Про себя улыбнувшись — его догадки в отношении того, чего желала супруга от этой близости, оказались верны, — мужчина с чуть более сильным нажимом, чем раньше, огладил её талию. И вновь не добился ничего, кроме тихого стона удовольствия, сорвавшегося с любимых губ. Ни-че-го. «Что ж… Спасибо.» — Я не планировал тебе уступать. Зажёгшиеся искорки в золотистых глазах едва не выдали Сильфию с головой. О, это она и без слов супруга прекрасно знала. Ведь то являлось частью уже её плана. — Как интересно, — ладонь девушки сомкнулась на его члене, чуть сжимая у основания. — А чего же ты хотел? — Шоколадное пирожное, — смешинки, плясавшие в его глазах, сейчас были ярче самих солнечных лучей. — Но секс тоже очень даже ничего. Она хотела обидеться. Правда хотела, даже подходящее выражение лица уже состроило. Но тем не менее, нотки облегчения невероятно явственно слышались сейчас в её голосе, а на губах играла искренняя и чистая улыбка. На шутку глупо обижаться. Тем более, ту, которую произнёс Генри. Её прежний Генри. — Во-о-от как, — протянула девушка, чуть приподнявшись, а затем введя в себя его головку, давай возможность сполна насладиться дурманящей теплотой и влагой её лона. — А я как раз заготовила вчерашним вечером шоколадный торт… Сведя в напряжении брови, Генри с усилием состроил страдальческую гримасу. — Ты специально меня дразнишь? — Не буду отрицать: есть такое. Стараясь не думать о том, что ещё немного — и она, кажется, взорвётся от желания, Сильфия улыбнулась. Движения её были мучительно-медленны и неспешны. Немного опуститься, а следом приподняться вновь, дабы казалось, что она и вовсе застыла на месте. И всё это для того, чтобы неожиданно, дойдя до пика, при котором тянуть более уже было невозможно, резко принять его в себя полностью, застонав от невероятного удовольствия. И почти сразу же начать двигаться вновь, не отрывая взгляда от изумрудно-зелёных с поволокой страсти глаз, избрав более быстрый, более чувственный ритм. Усмехнувшись, мужчина обманчиво-лёгким движением опустил руки на её бедра. — Тогда, кто первый придёт в себя, получает сладкий приз. Поворотом, словно девушка ничего и не весила, Генри скинул её на постель, перевернув на живот и устраиваясь сверху, недвусмысленно прижавшись членом к ягодицам. Сладко содрогнувшись, Сильфия чуть приподнялась и развела ноги шире, чтобы ему было удобнее. Её тело реагировало на каждое, даже малейшее движение мужчины, а предчувствие экстатического наслаждения ещё больше обостряло все ощущения. Казалось, что вся она — одна большая натянутая струна, готовая взорваться от любого движения ослепительной вспышкой блаженства. Ей безумно нравилась эта сладостная пытка. И хотелось продолжения. Сильнее. Быстрее. Жарче. Подчиняясь желаниям супруги, Генри неспешно скользнул в неё, совершая неспешные фрикции, дразнясь, как это у них обыкновенно и бывало, одной рукой то поигрывая с напряжённым соском, то, просовывая её под бёдра девушки, надавливая на клитор, срывая тем самым стоны удовольствия с её губ. Купаясь в волнах невероятного удовольствия, которое он доставлял ей, девушка полностью расслабилась, позволив телу перехватить контроль у разума. Её лоно сжималось и расслаблялось в такт его движениям, однако постепенно темп, избранный ею, становился более быстрым, более порывистым. Придерживая её за бёдра, мужчина резко вышел и тут же вновь ворвался в неё, словно бы утверждая этим своё превосходство. Соитие теперь походило на безумное совокупление, движение становились всё более рваными и поверхностными, чего считай никогда не бывало с безупречно контролирующим себя Генри. Даже не подумав о том, что её, в общем-то, могут услышать — гостевые комнаты, в которых разместили лорда Водиме и Леди Юга, находились поблизости от их с Генри спальни, — Сильфия громко вскрикнула, чувствуя, что словно отрывается от земли. Волна удовольствия, оргазма, пронзившего каждую клеточку тела, заставила её полностью утратить ощущение реальности. Более в мире не существовало ничего, лишь бесконечный миг абсолютного блаженства. Идиллия — вот как это можно было описать. Да, это по праву станет одним из самых лучших утренних пробуждений в её жизни. Именно этого она и добивалась. Выход эмоций, самых потаённых желаний на первый план, страсть, затмевающая собою рассудок. Это и было им сейчас нужно, обоим. Но девушка даже и предположить себе не могла, что финал будет настолько поразительным. В самом, разумеется, хорошем смысле этого слова. Невероятный восторг, страсть на грани безумия. То, что испытали они вместе, почти что одновременно. Как было всегда до этого. И как будет после. Окончательно сбросив оковы самообладания, Генри с негромким рычанием мощно и несколько даже грубо вошёл в неё в последний раз, перед тем, как сладкое забытье освобождения, экстаза стёрло на пару мгновений ощущение реальности. А затем, выдохнув, скатился с супруги и прикрыл глаза, собираясь с мыслями и силами. Такого доброго утра на его памяти давно не бывало. Как и покоя. И за всё это ему следовало благодарить лишь одну женщину. Его жену. Пытаясь вспомнить, о чём они говорили до этого и что вообще планировали делать, Сильфия лениво повернулась на бок и довольно улыбнулась при виде супруга. Такой счастливый, такой умиротворённый… Нет, это в высшей степени стоило затраченных уговоров. И сам процесс, и результат. Много лучше, чем она даже могла предположить. — Знаешь, — всё ещё хрипловатым голосом протянула девушка, аккуратно стерев подушечками пальцев каплю пота с его виска, — ты… Ты бесконечно поражаешь меня. — М? — рассеянно улыбнувшись, он крепко прижал её к себе, немного даже досадуя на себя за упущенное время. — Как же это я умудряюсь? Тихо рассмеявшись, Сильфия придвинулась ближе, доверчиво устроив голову на груди у супруга. Вот так, идеально. Ещё немного они могут позволить себе отдохнуть перед новым днём. У которого было, должно быть, самое прекрасное начало из всех. Возрождение. — Ты просто невероятный мужчина, Генри. И я так счастлива, что ты рядом со мною. — Должно же нам было хоть когда-то повезти. Кивнув, она лишь прижалась к нему крепче, перебирая пальцами растрепавшиеся золотистые волосы. Иного ответа не требовалось… да и вообще сейчас слова были не нужны. Всё, что было нужно, Генри понял и без них. Сильфия знала это так же точно, как своё имя. Прочла во взгляде. Впервые за долгое время полностью безмятежном. Да, Хайд — монстр. Воплощение жестокости, всех мыслимых человеческих пороков. С одной стороны. Но ведь такой демон живёт внутри каждого из людей. И только от них самих, от того, как люди обращаются со своими демонами и чем их «кормят», зависит то, сколько разрушения они принесут, когда вырвутся на волю. Иногда это заканчивается едва ли не разрушением мира, иногда — простой истерикой. Но внутренними демонами всё же управляют люди… по большей своей части. А некоторым счастливчикам даже удаётся с ними договориться. И девушка мысленно не уставала молиться о том, чтобы это получилось и у них. Ведь не бывает в мире абсолютно чёрного и абсолютно белого. Да, Эдвард Хайд был порождён Генри. Квинтэссенция всего самого ужасного, что в нём есть. Но, как она уже упоминала, только лишь с одной стороны. Ведь в каждом, даже, казалось бы, самом отпетом злодее, всё же есть что-то хорошее. Да, зачастую очень глубоко спрятанное, так, что даже самим им не верится, что это ещё можно вытащить на свет. Но ведь всё зависит лишь от воли. И желания. Благо, над абсолютным большинством событий в своей жизни люди ещё властны. Как и над разумом. А в их случае всё было даже проще. Ведь светлая сторона Эдварда, то хорошее, за что он цепляется изо всех сил, как умеет любит, оберегает и хочет защитить — это и есть Генри. Они — одно. Несовершенные, отрицающие свою природу, желающие иногда даже перестать существовать. Но идеальных людей нет. И, лишь осознав это, приняв тьму внутри себя и разрешив этот конфликт, можно достичь гармонии. Путь один. Для всех. Не только для Генри Джекилла и Эдварда Хайда. Размышления Сильфии, текущие подобно реке в ясный безветренный день, прервал топот кошачьих лапок в коридоре, а затем тихое, но настойчивое поскрёбывание в дверь. Нет, не в их — за три комнаты от их спальни. И ровно в семь десять, как по будильнику. Ведь с тех пор, как появилась в замке Ири, расставание с нею на время большее, чем необходимо было девушке для сна, для Фоу, Леди и Эльфин было подобно самым ужасным пыткам. Пушистики красавицу-египтянку буквально боготворили. Впрочем, неудивительно, если знать, кем она являлась. Тяжело вздохнув, Генри отбросил одеяло к изножью. — Кажется, пора возвращаться в жестокую реальность. Недовольно поморщившись, девушка всё же потянулась, пытаясь хоть как-то развеять утомлённую, но невероятно сладостную негу. Сейчас она ощущала себя так, как если бы из её тела разом исчезли все кости и она растеклась по песку точно медуза. Нет, отнюдь не неприятно. Но вот сосредоточиться будет мешать, факт. — Когда всё закончится, я лягу в кровать и буду лежать. Как тюленьчик. Запахнув на себе пижамную кофту, Генри, проследовал по направлению к ванной, не забыв перед этим ласково щёлкнуть своего личного ангела-хранителя по носу. — Никто тебе и слова против не скажет. Всё же собрав себя в более-менее сформированное… нечто, Сильфия, поднявшись с постели, подобрала с пола ночную рубашку и босыми ногами прошлёпала в соединяющуюся со спальней гардеробную, где, как это часто с ней бывало и ранее, не удержалась от улыбки своему отражению в зеркале. Да, конечно, растрёпанные волосы и общий взъерошенный вид элегантности отнюдь не добавляли, но вместе с тем вид был невероятно цветущим. Нежный румянец на щеках, задорный блеск в золотисто-медовых глазах, припухшие от поцелуев губы, изогнутые в загадочной улыбке… Да она по пальцам могла пересчитать дни, когда выглядела так свежо и обворожительно. Удивительно, что это вообще возможно в такое время. Но вместе с тем и невероятно ценно. — Генри, — достав из одного из настенных шкафчиков влажное полотенце, блондинка тщательно обтёрла своё тело, ощущая кожей, как от прикосновений влажной ткани оно обновляется и наполняется энергией. — Хотела поговорить с тобой до того, как все соберутся вместе. Как ты считаешь, как нам необходимо действовать с учётом всех, кто остался и выйдет на битву с нами? Энджел и Параклета тоже причисли к общему списку: они в деле. Правда, кажется, тем, что вызвался участвовать и он, Энджел… ну, мягко говоря, не очень довольна. Через неплотно закрытую дверь ванной послышался звук открываемого вентиля, а затем тихое журчание воды, которое заглушили слова супруга: — Ты считаешь возможным строить какие-то планы? Положив полотенце в корзину для использованных принадлежностей, блондинка в задумчивости склонилась над ящиком с нижним бельём. Простые процедуры, которые она автоматически проделывала каждое утро, а потому ничуть даже и не удивилась, когда привычка сохранилась даже в такие тяжёлые времена. И, надо признать, монотонность и однообразность этого здорово помогали отвлечься. Да, многие из хотя бы её школьного окружения, узнав о таком, тут же принялись бы сыпать обвинениями, что она ничуть не скорбит, хотя должна безудержно плакать каждую секунду, рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Однако Сильфия, в отличии от них уже множество раз за свою жизнь сталкивающаяся со смертью, понимала, что скорбь проявляется у всех по-разному. Ей было жаль павших. Ничуть не меньше, чем всем остальным. Но, как бы жестоко это ни звучало, в то же время она и понимала, что слезами им уже не помочь. Они мертвы, увы. Но уж точно не хотели бы, чтобы их жертвы оказались напрасны. И если они все, за чьи жизни было заплачено такой дорогой ценой, сейчас расклеятся и позволят боли потери, страху перед Ваал и стыду за то, что не уберегли близких, взять над собою верх, земля превратится в филиал ада. И уже не будет иметь значения, сколько слёз пролил каждый. Всё окажется зря. И вот это как раз-таки и будет доказательством их безразличия. А не отсутствие показной боли. Ведь тем и отличается она от истинной. Тот, кто познал настоящую горечь утраты, никогда не будет превращать скорбь в фарс с истериками и слезами. И не только потому, что это есть проявление неуважения к ушедшему. На это зачастую даже не остаётся сил. Да, душевные раны были глубоки. У каждого из них. И болели — неимоверно, невыносимо. Каждый из них уже потерял кого-то в этой мясорубке, затеянной Ваал. Каждому было, кого ещё терять. И вот как раз то, чтобы не допустить последнего, и должно стать их целью на ближайшее время. Почтить память мёртвых они, если останутся в живых, смогут и позже. Сейчас заботиться нужно о живых. — А почему нет? — надев комплект глубокого синего цвета с синими же вышитыми цветами на лифе и полупрозрачными трусиками с той же вышивкой, девушка села к зеркалу и, тяжело вздохнув, взяла в руки расчёску. — Я понимаю, что это с огромной вероятностью может не сработать. Но мне кажется, лучше иметь хоть какой-то план действий, чем слепо идти вперёд и, может, даже потерять из-за этого кого-то из альянса. — Хм… Будь она Героической Душой, я бы сказал, что нам необходимо бросить все силы на уничтожение её духовной сущности, — слова мужчины периодически перемежались с плеском воды. — Но её и так надо уничтожить. А шансов у нас считай нет. Как и самого оптимального способа это сделать. Не сдержав тяжёлого вздоха, девушка села к трюмо и, сбрызнув кончики волос специальным спреем, взяла в руки расчёску. Шансов нет — прямая, жестокая и бездушная фраза. И каждый из них осознавал, что это не просто отчаяние: так и есть на самом деле. Вот только почему-то думать об этом самой было не так страшно, как тогда, когда это произнёс Генри. Чем это было вызвано, Сильфия наверняка не знала… но догадывалась. И изо всех сил старалась даже в мыслях того не озвучивать, Она знала: стоит лишь немного уступить, сдаться — пусть и в собственном разуме — и пропадёшь уже окончательно. Ибо это будет означать полное отчаяние. А это — враг страшнее Ваал. Но была и ещё одна причина, по которой… нет, скорее, которая помогала гнать ей от себя запретные мысли. Да, быть может, несколько наивная, учитывая все те обстоятельства, что предшествовали сегодняшнему дню. Но, в конце концов, ей только-только исполнилось восемнадцать. По меркам той же Америки это даже ещё не совершеннолетие. Ребёнок. А кто, как не дети, больше всех верят в чудеса? — У нас довольно сильный отряд. И нам не надо будет искать Ваал: как только Соломон ступит на земли, где находится она, тварь сама прибежит навстречу. А вот сейчас стук дверцы шкафчика был немного, но всё же сильнее, чем обычно. И Сильфия могла голову дать на отсечение, что на лице супруга в этот момент горькая усмешка. — Не назвал бы это плюсом. Бездумно глядя на то, как между зубцов расчёски текут серебристо-белые волосы, Сильфия качнула головой. Да, с одной стороны радоваться было и вправду нечему: встреча с Ваал ведь в большей степени пугала именно своей неизбежностью. Но вот с другой… правду ведь говорил как-то дядя Лин: извлечь пользу можно из любой ситуации, кроме гибели близких. И тут она была считай что очевидна. — Зато нам не придётся искать её по всему городу. И разделяться. — Хм… А вот с этой позиции — да. Согласен. Но задачу это, увы, особо-то и не облегчает. Наконец-то закончив с расчёсыванием, блондинка собрала волосы в низкий хвост и, перевязав его по всей длине тремя белыми лентами с маленькими бантиками и декоративными колосьями, открыла дверцы шкафа. В памяти всплыл вечер двухдневной давности: тогда она, не желая понапрасну беспокоить своими умозаключениями мать, и так Бог весть на какой силе ещё державшуюся, прогуливалась по саду вместе с Ним и Чедомиром, беседуя ровно о том же, о чём сейчас с супругом. В другое время было бы даже забавно припомнить, как сестра и её жених при одном из её предложений разом состроили обиженные мордочки и принялись убеждать её в том, что она ошибается. Но не тогда, когда осознаёшь, что, несмотря на то, что выносят они себе этим считай что смертный приговор, правда всё равно на их стороне. Да и мысли их по поводу предстоящего боя у них были стоящие. Вот только разнились очень. — Я говорила об этом с Чедомиром и сестрой, — отложив в сторону шифоновую голубую блузу с кружевными белоснежными манжетами и воротом, Сильфия продолжила поиски чего-то более подходящего. — Понимаю, что для вас, взрослых и опытных, наше мнение не то чтобы аргумент… Оценив своеобразный сарказм, Генри качнул головой, застёгивая «молнию» на тёмно-серых джинсах, и, натянув на всё ещё чуть влажное от воды тело чёрный лёгкий пуловер, покинул ванную. Да, насчёт планирования и Дельфиниум, и Филипп его мнение полностью разделяли. Ведь сколько раз занимались они этим в Халдее. Но не сработал ни один. А потому он даже и не надеялся, что сейчас что-то пойдёт иначе. Как бы и удача от них не отвернулась окончательно. — Я мало смыслю в тактике. И не уверен, что здесь от планов будет какой-то толк. Остановив свой выбор на классическом тёмно-зелёном с белыми цветами одуванчиков лёгком платье длиной до середины икр, короткими рукавами и закрытым декольте, Сильфия, действуя почти что по наитию, достала из шкатулки брошь в виде небольшого букетика ландышей из золота, зелёной и белой эмали, в котором с центра каждого из цветков свешивалась маленькая, но невероятно яркая бриллиантовая капля. Подарок от Сайобхан на успешное окончание средней школы, Тогда подруга, несмотря на занятость в клане и долгую дорогу, упросила отца поехать с ней в Германию, дабы вручить брошь лично. Правда, как выяснилось позже, целью было уговорить Сильфию поехать с ними в Румынию «ну хоть на недельку». И он удался: девушка, будучи в восторге от возможности провести каникулы с подругой, сопротивляться даже и не думала. Тем более, Трифас она всегда любила. Чудесный тихий город, наполненный покоем и самобытностью, выгодно отличавшийся этим от современных мегаполисов. Там она отдыхала душой. И немалой степени потому, что рядом с нею была именно Сай: лёгкая, весёлая, кипевшая жаждой деятельности и искренне радующаяся каждому дню, проведённому ими вместе, вне зависимости от того, учила ли она Сильфию приёмам рукопашного боя или корпела над вышиванием под чутким присмотром теперь уже самой Айнцберн. Правда, надолго её всё равно не хватало, но и эту неусидчивость в подруге Сильфия обожала. Ох, Сай… Энергичная, весёлая, боевая, задорная. Чистый яркий огонёк… который потух слишком рано. Как же ей не хватает её Лисёнка. «Эй, Снежинка, не время раскисать! Мы, конечно, все здесь встретимся, но вы там особо не торопитесь. Ни ты, ни остальные. И как следует надерите зад этой сволочи! Я, знаешь, на вас надеюсь.» Словно бы наяву услышав голос подруги — так ясно, до мельчайших ноток! — Сильфия, смахнув набегающие уже на глаза слёзы, мягко улыбнулась, а затем, приколов брошь к платью, сунула ноги в белые балетки и покинула гардеробную. Да, быть может, глупо было бы считать это за какой-то сверхъестественный знак: подсознание просто спроэцировало то, чего ей сейчас невероятно желалось. Но она знала и то, что настоящая Сайобхан сказала бы ей то же самое. Слово в слово. И была намерена сему внять. Слезами мёртвых не поднимешь. Равно как и не поможешь живым. — Я готова, — посмотрев на идеально заправленную кровать, девушка не сдержала улыбки: вот она, знаменитая врачебная аккуратность. — А что касается планов… мне проще с ним, чем тыкаться наугад, как слепому котёнку. И я… я поддерживаю Ним в том плане, что разделяться нам опасно. Но не могу не признать, что Чедомир по-своему прав. Примирительно подняв вверх руки, Генри кивнул. Разговор, пусть и необходимый, продолжать не хотелось, но, зная о неизбежности этого, он всё же решил отложить то на время. Быть может, когда все соберутся, будет проще. И он всё же сможет отмолчаться. Мелочно и трусливо, да. Но заставить себя обсуждать возможную смерть друзей и любимой… нет, это уж точно выше его сил. — Лучше это обсудить с остальными. К счастью или нет, но мы там будем не вдвоём. Хотя, я бы не хотел, чтобы ты была там. Прижав свою ладонь к его щеке, Сильфия с неизбывной тоской вгляделась в любимые изумрудно-зелёные глаза. Да, она и сама не больно-то хотела участвовать в предстоящем сражении. Равно как и все остальные. Но увы, от них выбор уже не зависел. Решалась не просто чья-то судьба: на кону уже их собственные жизни. И остаться в стороне, позволить кому-то биться за неё, тем самым уменьшая шансы на успех команды… Чистой воды эгоизм. Они и так потеряли Сайобхан и абсолютное большинство кланников, выведена из строя Кассандра, Сигурда едва хватит на одну активацию Фантазма, Офелия выбыла, а Лео полностью деморализована потерей супруга. Да, у них появились новые союзники, но всё равно роскоши отсидеться позволить себе не мог никто. Хоть и хотел, очень. Она слышала ночью, когда, мучимая кошмарами, встала выпить успокаивающего чая, как отец почти что умолял мать остаться в замке, как Чедомир сделался белее и безжизненней мела, когда Ним заявила, что тоже отправится вместе со всеми. Желание защитить любимых было абсолютно естественным. Вот только всё, что они могли сейчас сделать для этого: сражаться. Изо всех своих сил. — Я и так большую часть войны была абсолютно бесполезной, Генри. И просто не прощу себе, если пойду на попятную и сейчас. Мои силы нужны команде. И вновь та же самая жертвенность, что он видел восемнадцать лет назад в индигово-синих глазах подруги. Поистине, Сильфия была достойной дочерью Дельфиниум, точно так же, как и мать, думая о себе в последнюю очередь. Вот и сейчас, даже в опасной близости от смертельного боя, толком-то и не восполнив силы, она упрямо рвётся на передовую, хотя никто бы и слова не сказал, реши она отсидеться в замке. Даже рады бы были. Ведь, как и сам Генри, все остальные понимали, в каком случае Сильфия может им помочь, да и то вряд ли. Лишь если возьмёт на себя роль пушечного мяса. — Твои силы, которые не восстановились. Прости, ты будешь им всем обузой. Улыбка девушки оставалась всё такой же мягкой, а голос — нежным. Однако стальные нотки, проявившиеся после его слов, скрыть всё же не удалось. Да она, признаться, не особо-то и пыталась. Да, было ясно как белый день, что Генри сейчас скажет всё, что угодно, дабы заставить её передумать. И сердиться на него Сильфия за это не могла. Но неужели он думает, что она вот так оголтело жаждет участвовать, не будучи к тому подготовленной? Вот это было уже обидно. — Мы выдвигаемся не прямо сегодня. Время на восстановление у меня есть, — на мгновение золотисто-медовые глаза превратились в два холодных бездонных топаза. — Я знаю о своих слабостях, Генри. Прекрасно знаю. Но и о своих сильных сторонах информирована лучше, чем кто бы то ни было. И потому я в игре. — Я огорчу тебя, — на миг теплота изумрудно-зелёных глаз превратилась в обжигающе-холодный лёд. — То время, когда мы должны будем пойти в бой, нам не известно. И это может быть как раз сегодня. Её пробрал холод. Буквально, до костей, замораживая, казалось, каждую клеточку тела. Обхватив себя руками за плечи, Сильфия резко развернулась, пытаясь вновь вернуть контроль и хоть немного прийти в себя. Ну зачем, зачем сейчас этот разговор?! Он ведь и так прекрасно всё понимает. Ничего не изменится. Лишь появятся новые раны на душе, на исцеление которых, в отличии от физических, уйдут совсем не дни. Зачем он поднял эту тему?.. Зачем смотрит на неё с таким страданием и любовью? Зачем сейчас? — Генри, — серебристые колокольчики превратились в едва различимый шёпот, — скажи, ты бы остался дома по моей просьбе, при этом зная, что из-за этого решения могут погибнуть все? В голосе мужчины, вслед за тяжёлым вздохом, звучала железная уверенность. Действительно, бессмысленный разговор. Он знал, каким будет её решение, как и то, что в этом случае на уговоры Сильфия точно не поддастся. Но не попробовать всё же не мог. Желание уберечь её всегда было сильнее для него, чем всё остальное. — Нет. Сдавленно всхлипнув, девушка кинулась на шею супругу. Обняла, прижимаясь всем телом, зарываясь пальцами в волосы, с почти что иррациональной силой желая растворить в себе, сделать невидимым… да хоть как-то уберечь от всего того ужаса, что им предстоит. И понимание того, что ровно этого же самого желает и он, её собственное состояние ничуть не облегчало. Наоборот, становилось даже больнее. Вот он, тот самый момент полного бессилия. Когда не то, что защитить, но даже пообещать другому ничего не можешь. Пожалуй, это самое страшное из всего того, что ей приходилось испытывать. Однако в то же время она и понимала, что ровным счётом ничего это не меняет. И вопрос задавала, даже не надеясь, что Генри согласится. Всего лишь для сравнения… но, боги, как же тяжело теперь было произнести заготовленную уже речь! И самым жутким было не понимание того, что и любимый не рассчитывает, что она пойдёт на попятную. Но то, что сейчас он испытывает ровно то же, что и она. — Вот и я не могу, — горячие словно в лихорадке губы коснулись его скулы. — Слишком многое поставлено на карту, слишком много крови уже пролито. Моя младшая сестра будет там, мои родители. Там будешь ТЫ. И в стороне я не останусь, Генри. Можешь злиться, обижаться, что угодно. Но я не оставлю вас. «Обижаться? Милая моя, глупенькая девочка. Никогда я не мог этого в твоём отношении. Потому что не за что. Абсолютно.» — Посмотрим. Идём, полагаю, что все уже проснулись. В мыслях признав, что дальнейший диалог, увы, действительно не имеет смысла, Сильфия кивнула и, взяв супруга за руку, вышла из комнаты, стараясь глубоко дышать, дабы к моменту появления перед остальными вернуть себе хоть каплю душевного равновесия. Получалось, правда, откровенно плохо, но тут уже ничего не поделать. Мысли постоянно путались, то и дело сбиваясь то на мечты о жизни после их победы, то погружая девушку в полное отчаяние, то вообще становясь не связанными ни с чем из того, что её сейчас волновало. Дикая мешанина и полная невозможность ориентироваться из-за этого. Наверное, если бы рядом не было Генри, она бы, чего доброго, и с лестницы умудрилась загреметь. Ох, милый, нежный Генри… «Интересно, это у него руки ледяные или же мои слишком горячие?» Однако, по мере их приближения к столовой, становилось ясно одно: её супруг всё же ошибся. Даже несмотря на слышанные им звуки шагов и тихие разговоры в комнатах, по пути им не встретилось почти никого. Не считая, конечно, Жанны, сидевшей в гостиной и с таким интересом зачитывающейся подобранной ей Георгием книгой, что заметила она друзей лишь тогда, когда они в третий раз её окликнули. Что ж, нельзя сказать, что это было так уж удивительно. С недавних пор друзья, ранее любившие собираться вместе и по поводу, и без, таких посиделок старательно избегали. И нельзя сказать, что желание это было неестественным или же непонятным. Как раз наоборот. Увы. Ведь все знали, к чему рано или поздно сведётся подобная встреча. И понимали, что обсудить это им всё же придётся. Но безумно того не хотели. Потому что знали, что это будет значить. Точку в этой, пока что последней главе их жизни. Поставленную их же собственными руками. И всё, что после этого останется — лишь надежда на то, что это всё же не станет эпилогом. От силы которой абсолютно ничего не зависит. А потому удивительно ли, что собираться за завтраком никто не спешил? — Генри, Сильфи. Доброе утро. Однако, похоже, подобному настрою всё же поддались не все. Ну или просто для этого человека готовка была способом снять накопившийся стресс. В общем-то, этот вариант был вероятнее всего, учитывая личность встречавшей их. Но Сильфии упорно хотелось думать, что причиной служит всё же нечто иное. Хотелось — желалось! — до щемящей боли в сердце. Ведь перед ними сейчас была её мать. Дельфиниум. Всегда улыбчивая, кроткая, вежливая, готовая прийти на помощь и поддержать близких даже тогда, когда на душе у неё самой скребли кошки. Та, что с самого её детства была рядом, любила, опекала, берегла. Готовая как тогда, так и сейчас, отдать за неё или кого-либо из семьи жизнь, не оставившая без утешения и ласкового слова всех даже теперь, потеряв брата и нуждаясь в поддержке не меньше остальных. Сама душа Белого Замка. Одета она была в скромное, подходящее случаю тёмно-синее в мелкий белый горох длинное закрытое платье с плиссированной юбкой, слегка оживляющееся белым отложным воротничком и белыми же манжетами на рукавах. На ногах — белые туфли-лодочки, длинные волосы по обыкновению распущены и лишь от висков к затылку идут по две косички, скреплённые гребнем в виде цветка из розового золота с мелкими бриллиантами и перламутровыми жемчужинами в центре. Всё та же, как и раньше… но при этом до неузнаваемости изменившаяся. Нет, скорбные складки в уголках губ и грусть из индигово-синих глаз никуда не делись, однако тёмные круги под ними исчезли, а на бледно-розовые губы, изогнутые в полуулыбке, начал возвращаться цвет. И Сильфия, приметив это, едва не захлопала в ладоши от радости. Значит, и у её отца получилось! Они смогли, вытащили своих любимых из болота отчаяния, куда те ушли почти что с головой. И это, несомненно, была победа. Равная по значимости остальным в их жизни. Ведь они оба прекрасно понимали, что могут потерять куда как большее, чем супругов. — Привет, мам. Ты выглядишь просто чудесно. Мягко улыбнувшись в ответ, молодая женщина протянула руку, заправив за ухо выбившуюся из причёски дочери прядь. Всё же хорошо, что она, поддавшись уговорам Филиппа, эти дни решила провести дома, а не с головой погрузившись в работу, как планировала ранее. Здесь с ней хотя бы были искренними. А слышать в большинстве своём натянутые выражения соболезнования ей сейчас было бы попросту невыносимо. — Благодарю. Завтрак готов. Правда, сегодня мы с Горацио готовили немного. Признаюсь, проспали. Зная, что «немного» в понимании матери и их повара отличается от такового для обычных людей, девушка с некоторой даже опаской взглянула на стол. И — в очередной раз, в общем-то, — получила зримое подтверждение своих подозрений. Мюсли с тремя видами йогурта, киви, черникой, клубникой и бананами, воздушная яичница с пеперони и травами, глазунья, жареные колбаски с беконом и помидорами, фасоль в белом соусе, обжареные свежие грибы, домашние гамбургеры по особому рецепту Горацио, пирожки с мясом, несколько видов роллов и большой пирог с ежевикой, малиной двух сортов, красными сливами, черникой и клубникой, политый восхитительной тающей белой глазурью. Невероятные ароматы, способные любому вскружить голову. Вот только, пожалуй, маме как-нибудь невзначай всё же стоит намекнуть, что приготовить немного не означает встать ни свет ни заря и всё утро стоять у плиты. Да вот разве ж она послушает? Генри, осматривавший накрытый стол, скептически цокнул языком, но в глазах его плясали смешинки. Всё же невероятно приятно было видеть, что некоторые вещи не меняются даже в таких поистине адских условиях их жизни. — Даже не знаю, хватит ли этого нам всем. — Ну… — то ли действительно не понявшая иронии, то ли решившая подыграть зятю, Дельфиниум смущённо зарделась. — Ещё есть ризотто с трюфелями, запечёные куриные грудки и лосось в винном соусе. Я просто посчитала, что для завтрака это слишком тяжело. Сильфия, как раз в этот момент доставшая из небольшого холодильника, специально по просьбе Дельфиниум установленного в столовой, обещанный ранее супругу шоколадный торт, картинно вздохнула. Вот интересно, сколько гостей им придётся собирать на свадьбу Чедомира и Нимфеи, чтобы съесть хотя бы половину из того, что наготовят дорвавшиеся наконец до своего личного Святого Грааля матушка и Горацио с поварятами? И ведь вопрос даже не в том, есть ли для этого у них столько знакомых. Хватит ли людей в Берлине или же надо будет охватить и пригороды? — Мамуль, теперь я точно от тебя не отстану до тех пор, пока ты не послушаешь нас с папой и не займёшься ресторанным бизнесом. А то с твоими шедеврами у меня ни единого шанса заинтересовать мужа тем, что готовлю я. Замахав руками на жену, Генри поспешил возразить: — Филипп не будет рад этой идее. Жену он будет видеть только на работе. На её работе. Беззаботно рассмеявшись — и мысленно благодаря близких за такой подарок, — Сильфия поставила торт на стол, а затем подмигнула матери, которая, явно не зная уже, куда деть себя от смущения, поспешила заняться кипячением чайника. О, в словах её супруга, несомненно, была доля правды: они на собственном опыте убедились, что Дельфиниум, увлекающуюся чем-то по-настоящему, остановить было очень и очень сложно. Но не то чтобы совсем невозможно. Во всяком случае, у отца это каким-то непостижимым образом всегда получалось. Не иначе особый вид магии, которым хитрец Филипп упорно отказывался делиться. — Тогда… можно открыть кондитерскую на дому. — Тоже не вариант, — сглотнув слюну при виде обещанного лакомства, мужчина подмигнул подруге. — Здесь будут шастать целые толпы, лишь бы просто взглянуть на Дельфиниум. Достав с верхней полки одного из своих многочисленных шкафчиков — та же Сильфия честно пыталась запомнить, в каком из них что находится, но так и не смогла, даже несмотря на рисование планов, — белоснежные фарфоровые чашки с золотистой каймой и рисунком в виде роз бордового и кремового цветов, Дельфиниум притворно-сокрушённо покачала головой. Ну точно бы сожалела о крушении надежд… если бы не полные счастьем невероятно-синие глаза. Да, она любила готовить, очень. Но не променяла бы семью на хобби ни за какие блага, пусть бы ей предложили даже должность шеф-повара в самом шикарном ресторане мира. В конце концов, это всего лишь работа. И никогда не заменит она тёплых улыбок, ласковых слов, смеха и объятий близких. Они буквально спасли её, вытащили из глубочайшей депрессии, в которую она, потеряв брата, погрузилась абсолютно добровольно. Филипп забросил все дела, посвятив время только ей, разговаривал, утешал, убаюкивал, почти что силой первое время выводил на прогулки. И это лучше всяких красивых признаний, лучше всего на свете доказывало то, как он её любит и дорожит. И во всём этом непосредственное участие принимали и девочки с Генри и Чедомиром. Её семья. Они любили её, нуждались в ней. Равно как и она в них. Цепь, скованная воедино. Вырви одно звено — и распадутся остальные. Слов, способных выразить те чувства, ту благодарность и любовь, что пропитывала каждую клеточку тела гомункула при взгляде то на пару совсем ещё юных влюблённых, гуляющих в саду, то на сидящего за книгой Филиппа, который, точно чувствуя её внимание, всегда отрывался от своего занятия и нежно ей улыбался, то на Сильфию и Генри, прижавшихся друг к другу у камина в гостиной и обсуждающих очередную недавно прочитанную книгу. Ради них она жила, благодаря им вытерпела все тяготы и лишения, что выпали на её долю. И сейчас, признаться, даже немного стыдилась того своего поведения, хоть никто ни единым словом или взглядом ни разу не упрекнул её в этом. Да, Роман погиб, окончательно и бесповоротно, и пройдёт много, очень много времени, прежде чем она свыкнется с этой болью, утратой частички своей души. Но ведь остальные члены её семьи живы. И в такое время нуждаются друг в друге даже больше, чем раньше. Больно и плохо сейчас всем. Но они стараются жить. Ради друг друга. И она поступит так же. Сделает всё, чтобы достичь победы, чтобы все те, кто сейчас был с нею рядом, кого Дельфиниум считала своими друзьями, пережили этот ад. Слишком высокую цену заплатили они за возможность добраться до этого момента. И дать скорби поглотить себя будет самым настоящим предательством. Причём не только живых, но и памяти мёртвых. Совсем ведь не для этого они покинули их. Она будет жить. И сделает всё возможное, дабы уберечь от беды тех, кто не дал ей окончательно уйти в себя, в своё горе, превратившись в живую куклу. Да, быть может, это — лишь малость по сравнению с тем, что сделала для неё её семья. Но в то же время и самая большая ценность. Слишком много — и одновременно невероятно мало. Но, в конце концов, это всегда было для каждого искренне любящего человека ценнее всего на свете. Жизнь. Не своя, а близкого человека, твоей второй половинки, ребёнка, лучшего друга. И невероятно глупо было бы расстаться с нею не под давлением неизбежных обстоятельств, а просто так, поддавшись липкому омерзительному чувству уныния и жалости — как к ушедшему, так и к самой себе. Дельфиниум уже чуть было не совершила эту ошибку. Но более не попадётся. Если только… Нет, нет, об этом и думать пока нельзя! Не время! Но, увы, оно настанет. Но тогда-то всё и будет решаться. Не сейчас. И не здесь. Они всё ещё живы. И есть друг у друга. Вот на чём стоит сосредоточить своё внимание. На живых. Ведь то же самое сказали ей и Лео, и Офелия. А уж кому, как не им, понимать всю суть ситуации. — Вот будет свадьба Ним и Чедомира, там-то уж мне никто не помешает реализовать все планы по готовке. Сильфия, едва ли не в пляс готовая пуститься при виде улыбки на лице матери — Боже, как же давно не видела она её такой! — коротко фыркнула. О, в поистине наполеоновских планах Дельфиниум на этот счёт никто из тех, кто достаточно хорошо её знал, не сомневался. Судя по всему, молодая женщина явно собиралась превзойти тот размах, с которым была устроена их с Генри свадьба. Что ж. Она отнюдь не возражала против подобного. Нимфея и Чедомир заслужили торжество. Буквально выстрадали. — Мамуль, я не сомневаюсь, что это будет нечто грандиозное. Но всё же советую держать себя в границах. Столовую наполнил восхитительный аромат свежесваренного кофе с лимоном. Ещё одна из уловок Дельфиниум. Гомункул знала о любви своего супруга к этому напитку и умело тем пользовалась. Во всяком случае, подобная тактика ни разу её не подводила. В какой бы части замка ни находился Филипп, но, стоило ему заслышать любимый аромат, как через несколько минут он поистине волшебным образом оказывался рядом с источником. А она получала нежный поцелуй. Весьма приятная для них обоих привычка. — О каких границах может идти речь, когда намечается свадьба? — Ну, — бросившая очередной голодный взгляд на роллы Сильфия быстро облизнула губы кончиком языка. — Хотя бы границы Германии. Генри, вдыхая поистине божественный аромат напитка, чуть склонил голову на бок. Насколько знал он свою подругу, если она и преувеличила сейчас, то лишь самую малость. А значит, упомянутая свадьба действительно грозила перерасти по масштабу иные национальные праздники. Нет, конечно, если всё получится так, как они и планировали, отдых им не помешает. Но подобное торжество в эту категорию тогда уж точно нельзя будет включить. — Тем более, что всё в большую моду входят скромные празднества. Это рационально. Многозначительно вздохнув в ответ супругу, Сильфия, дабы всё же отвлечься от соблазна уничтожить любимое лакомство со скоростью саранчи, принялась нарезать торт. Да, она бы, признаться, тоже хотела, чтобы их с Генри свадьба прошла в чуть менее помпезной обстановке. И почти что наверняка знала, что Чедомир, не жалующий пышные празднества, всецело бы поддержал идею друга собрать только самых близких. Но… против мамы и Ним, как девушка уже давно выяснила, приёма нет. — Любимый, боюсь, что одних приглашённых со стороны Ним будет больше, чем гостей на нашей свадьбе вместе взятых. Сестрёнка всегда была более общительна и легче заводила друзей, чем я. В тот момент, когда Генри осмыслил её слова и понял, что супруга ничуть не преувеличивает, глаза его в изумлении, смешанном с испугом, расширились едва ли не больше чайных блюдец. — Это будет просто… ужасно. — Уж точно не ужаснее, чем аврал у вас с папой на работе после рождественских каникул. До сих пор пробирает дрожь, как вспомню. Да, это, пожалуй, могло считаться одним из наиболее впечатливших её визитов в больницу. И это при том, что непосредственной участницей событий девушка даже не являлась. В тот день Маргери нужно было срочно дозаполнить лист медицинского осмотра, а отказать подруге в просьбе пойти с ней Сильфия не могла. Тем более, что предполагалось, что всё это займёт не более часа. Однако, просидев четыре часа в вестибюле, практически забитом родительницами или же бабушками с их отпрысками, едва ли не до драки спорящими о том, кто из них самый больной и кого доктор обязан принять в первую очередь, девушка на собственном опыте убедилась в правдивости выражения «человек предполагает, а Бог располагает». И в который раз пожалела и Генри с отцом, и вообще всех врачей, ведущих приём в клинике. Да, разумеется, Сильфия понимала, что и выбранная ею специализация не самая спокойная — среди врачебных профессий таковых в принципе не существовало, — но, как уже упоминалось, существенное отличие всё же было. Экстренные роды, во время которых приходилось прибегать к помощи неонатолога, случались всё же намного реже, чем истерики мамочек, требующих созвать консилиум потому что их сыночек или доченька сегодня чихнули на два раза больше, чем обычно. Озорно подмигнув Сильфии, мужчина беззаботно качнул головой. — Можешь не идти в медицину, если опасаешься столь незначительных неудобств. — Ты же прекрасно знаешь, что подобные мелочи не способны сбить меня с пути… Доброе утро, Лео. Привет, Чедомир. Оборвав фразу, обращённую к Генри, на полуслове, Сильфия мягко улыбнулась входящей в столовую женщине, которую так трогательно придерживал под локоть её сын. Точно бы опасался, что в любой момент она может упасть будто неустойчивая фарфоровая куколка. И, надо сказать, то было вовсе не безосновательно: за время, прошедшее с окончательного становления Романа Соломоном, эта молодая, пышущая здоровьем женщина превратилась в бледную тень себя самой. Она похудела чуть ли не более, чем вполовину: чёрный сарафан с белыми кружевными горизонтальными полосами на юбке и такой же, но уже вертикальной отделкой по линии талии и подолу — один из её любимых, — всегда сидевший на Лео как влитой, теперь болтался точно на вешалке, лишь подчёркивая болезненное истощение. Кожа вместо гладкой персиковой стала меловой и даже какой-то мучинистой: Сильфия всерьёз опасалась, что стоит совершить всего одно неловкое движение, тронуть Лео слишком сильно — и она рассыплется в пыль, точно старый пергамент. Под выцветшими синими глазами залегли глубокие чёрные круги, а на резко выделившиеся из-за впалых щёк скулы кожа была натянута так сильно, что грозила вот-вот порваться. Но вместе с тем Лео всё ещё старалась выкарабкаться, не дать поглотить кошмару, в котором невольно оказалась, себя окончательно. Старалась выглядеть… как обычно, насколько то было возможно. Гладкие, тщательно расчёсанные каштановые волосы с резко выделяющимися на их фоне седыми прядями — кажется, их стало ещё больше, — ниспадали вниз по спине, сдерживаемые широким чёрным обручем, на ногах были так привычные ей лодочки, а на бледных губах играла немного натянутая и полная глубоко затаённой печали, но всё же улыбка. Да, боль её потери была невероятно сильна. И, несмотря на то, что Роман готовил её к этому, что знала она о том, что для него уже не осталось надежды, что у неё было время, чтобы осмыслить это, принять произошедшее и смириться Кастер всё же не смогла. Да и, если быть честными, кто бы смог? Сильфия от одной мысли о том, что может оказаться на её месте, никогда больше не обнять супруга, не поговорить с ним иначе как у памятника рядом с могилой, приходила в поистине дикий ужас. Страшная потеря, куда как худшая даже, чем расстаться с собственной жизнью. В конце концов, смерть — это всего лишь финал. Окончательный, точка, за которой более нет ничего. Ни боли, ни смерти, ни тоски. Небытие, гораздо более притягательное, чем жизнь с неизбывной тоской и без души: в том, что она исчезнет в тот же миг, как остановится сердце её любимого, девушка не сомневалась. А потому искренне восхищалась как своими родителями, так и Лео. Окажись она на их месте, тут же бы рассталась с собственной жизнью, как только узнала бы, что Генри больше нет. Да, быть может, в какой-то степени это и мелочно, и трусливо. Но девушка хорошо знала себя и понимала, что в таком случае это был бы единственный выход. Всё лучше, чем существование «овоща». Но они смогли. Её мать, отец и вот теперь тётя. И пусть у последней не было и призрачной надежды: с перерождением не только тела, но и души Романа сделать ничего не мог даже Чедомир, Лео жила дальше. Она всё ещё была с ними, старалась улыбаться, хоть как-то держать себя в руках. Ради памяти супруга и ради самого близкого из тех, кто был с нею рядом. Того, кого судьба, всё же сжалившись над женщиной, вернула ей, того, кто не давал ей остаться в гибельном одиночестве, кто так заботился о ней. И даже сейчас, после того, как отодвинул для женщины стул, не сел на своё место до тех пор, пока не убедился, что она устроилась достаточно удобно и с бесконечной нежностью не коснулся её щеки. Ради своего сына. Приветливо улыбнувшись друзьям, Генри поспешил сесть за стол, дабы своим бессмысленным торчанием у входа не создать неудобств входящим. — Доброе утро вам. — Дельфи, — придвинув к себе поставленную на стол подругой чашку с горячим кофе, Лео на миг зажмурилась от удовольствия: хоть что-то, пусть и ненадолго, но всё ещё способно было разогнать обступавший её холод. — Что говорят в новостях? Вопрос был задан отнюдь не из праздности. И даже не для того, чтобы хоть как-то поддержать беседу. Современные технологии, как не хотели маги этого отрицать, жизнь всё же очень облегчали и во многом служили хорошую службу. А уж то, что источником информации — если знать, как её фильтровать — они являлись просто отменным, не отрицали и самые ярые их противники. Не лучше фамилиаров, да. Но на это не тратилась энергия. И, что сейчас было куда как более важно, передвижения Ваал они могли отследить без риска быть замеченными. — Новости начнутся через десять минут, — для того, чтобы озвучить это, гомункулу не потребовалась даже программа передач: расписание этих сеансов она уже знала наизусть. — Как раз все успеют собраться. Постукивая ногтём по кромке чашки, Генри язвительно усмехнулся. Телевизионное «доброе утро» начиналось со взрывов, убийств, терактов и экономических кризисов. Впрочем, они теперь попросту обязаны отслеживать всё зло этого мира. Тихо вздохнув, Сильфия накрыла своей ладонью свободную руку супруга. Да, это ежедневное погружение в кошмары, творящиеся практически повсеместно, стало уже своеобразным ритуалом. Неприятным, мягко говоря. Но, увы, единственным возможным в их положении для того, чтобы получить информацию, не привлекая к себе ненужного внимания. Да и все понимали, что продлится всё это ещё очень недолго. Ваал нетерпелива. И явно знает о том, что её «угнетатель» явился во всей своей силе. Долго ждать она не сможет. А значит, очень скоро всё закончится. И один Бог ведает, каким будет этот финал. В ответ сжав руку любимой, мужчина мягко улыбнулся, безмолвно благодаря за беспокойство. — Я в порядке. — Я знаю. Просто мне самой этого хоте… — Что ж, вот и настало ещё одно утро. Хриплый точно карканье вороны голос заставил девушку в тот же миг умолкнуть, инстинктивно вздрогнув. Нет, не от неожиданности… в какой-то мере: обладатель его был хорошо знаком им всем. Но в этом ведь и заключалось главное, то, что всякий раз при появлении этого мужчины заставляло их сердца вновь сжиматься от боли и жалости. Ибо помнили они то, каким он был ранее. Веселье, задор, нотки, казалось, неугасимого жизненного огня. Всё это исчезло в единый миг. И больше уже никогда не вернётся обратно. Тем человеком был Кухулин. Потерявший в единый миг Сайобхан, которую обожал более всего на свете, своего первенца от любимой женщины, ирландец в скором времени был вынужден перенести и вторую утрату. Кассандра… нет, она не умерла. Но то, что с нею стало, было куда как хуже смерти. Да, женщина очнулась после уничтожения Зепара. Но те усилия, что Чедомир потратил на её восстановление, увы, прошли даром. Да, все раны затянулись, потеря сил и крови была восполнена. Что уж там, мальчику удалось даже восстановить большее количество порванных Цепей в теле Леди Запада. Но это было просто тело. Всего лишь тело. То, что делало женщину той, кем она являлась, исчезло навсегда. В схватке критическим было отнюдь не выжигание праны. Это можно и восполнить. А вот с обратившейся в пепел душой не сделаешь уже абсолютно ничего. Первые пару дней Кухулин даже не покидал комнаты супруги: сидел у её кровати, сжимая руку и что-то тихо нашёптывая на ухо. Сильфия тогда, хоть в открытую и не говорила, убеждая всех в обратном, но опасения отца за друга, за то, что его ждёт та же участь, что и супругу, разделяла. Требовалось что-то сделать, дабы не допустить такого финала, сохранить рассудок хотя бы ему. И не только из-за любви и жалости: хоть это и являлось определяющим, но все они прекрасно понимали, кем станет Кухулин, впав в окончательное безумие. Но вся беда была в том, что никто и понятия не имел, что же тут можно предпринять. Ни увещевания, ни утешения, ни жёсткие, почти что жестокие слова не помогали: казалось даже, что ирландец их и не воспринимает. Всё оставалось по-прежнему. Пока утром третьего дня ему не позвонила Каллисто. Тогда-то Кухулин и вышел из комнаты, вновь проявляя пусть и деланный, но всё же интерес к жизни. Говорил с ними, двигался, ел. И упражнялся в магии, шлифуя и так свои почти идеальные умения, доводя себя этим каждый вечер до полного изнеможения. Но в этом никто даже не пытался его остановить. Все понимали, что таким образом он глушит боль. И старается сделать всё, дабы не пришла смерть за тем единственным, кто остался у него во всём огромном мире. Ведь очнулся он лишь услышав плачь своего сына. И внешние изменения его не пропустили. Даже наоборот: сильнее ими затронут был только переставший быть собою Роман. И подобное, увы, могло повториться. Вот только тот, в кого уже начал было превращаться сын Ирландии, союзником бы им отнюдь не стал. Кухулин стал на две головы выше и в несколько раз шире в плечах: Дельфиниум пришлось спешно заказывать ему новую одежду, ибо старые футболки стали безнадёжно малы. И теперь, когда он выжимал из себя нечто, похожее на улыбку, все видели, что не только клыки стали длиннее и острее, но весь рот теперь был полон острых как бритва зубов. Глаза сузились, превратившись из винно-алых в абсолютно бурые, а руки, хоть и вернулись к прежней, человеческой форме, так и остались покрыты хитином. Ничего нельзя было поделать и с заострёнными чёрными ногтями… но, похоже, Кухулина это абсолютно не волновало. Лишь пару раз, проходя мимо, когда он сидел в гостиной, вырезая на подготовленных камнях свои руны, Сильфия ловила задумчивый взгляд мужчины, которым он оглядывал свои пальцы. Впрочем, длилось это не дольше пары секунд: потом всё вновь затмевала абсолютная пустота. И этого тоже девушка не могла не понять. Да, мужчина думал о том, как воспримет его таким сын. Если дано будет ему к нему вернуться. — И пытка вечно длится. Для наших душ потерянных всё предрешено. Напевая что-то невеселое, в обеденную вошла Алаяйя, поправляя белоснежные волосы, собранные в хвост. Старательно обогнув Лина, которого одарила нечитаемым взглядом. Больше её интересовала скользнувшая следом рыжеволосая женщина, которая, за исключением янтарных глаз, была подозрительно похожа на Леди Запада. Памела прибыла с остатками кланников, но не стала селиться в городе, на подступах ко дворцу, а поспешила приблизиться к главе рода, прислуживая ей с невероятно ярым фанатизмом. И сейчас Пэм зашла на кухню, дабы забрать из холодильника пакет с питанием, один из тех, которые Филипп принёс из больницы. Кроме этого, чернокожую красавицу ничего не взволновало этим утром. Теперь оставалось дождаться новостей. Тихо вздохнув, Дельфиниум про себя порадовалась тому, что, похоже, на общем сборе их новая знакомая присутствовать не будет. Она не знала, почему испытывает подобное: никаких проявлений недружелюбия от Памелы не исходило, при редких встречах она всегда была безукоризненно вежлива и обходительна, однако даже при всём этом гомункулу было почти что физически тяжело находиться рядом с нею. Филипп, успокаивая супругу, назвал это просто подсознательной боязнью незнакомцев ввиду незнания того, что от них ожидать. Ну и, конечно, накладывалось и колоссальное нервное напряжение, испытываемое ими в последние дни. И Дельфиниум бы легко поверила в это… хотела поверить. Но не могла, всякий раз точно натыкаясь на невидимый барьер и понятия не имея, как выбраться из этой ловушки. Однако волновать супруга более она не стала. И посему принято было самое логичное решение в этой ситуации. Наблюдать. Что бы там ни было, навредить своей семье она не даст. — Скоро начнётся, да? А вот от этой их гостьи, как и от того, с кем прибыла она в Белый Замок, буквально веяло светом, теплом и надеждой. Да, во многом впечатление это создавалось потому, что они отнюдь не являлись тёмными лошадками, открыто рассказав о своих намерениях и желании помочь; плюс к тому, Кириштарии всецело доверяла Офелия. Но Дельфиниум не могла не признать, что всё же большую роль конкретно для неё в этом сыграла непоколебимая уверенность Ири в лучшем и тот сильный, внутренний свет, с которым девушка была готова щедро поделиться с каждым. Вот и сейчас, когда египтянка, одетая в простую широкую тёмно-синюю футболку с ассиметричным низом и каймой белого кружева на рукавах и чёрные леггинсы с кораллово-персиковым рисунком-пионами, ей улыбнулась даже Лео, которая не заметила более никого из вошедших. А уж когда та села рядом с ней, и вовсе преобразилась, почти что вернувшись к своему прежнему, цветущему виду. И неудивительно, в общем-то: рядом ведь была сама покровительница женщин, их заступница и защитница. Но, общаясь с Ири, никакого волнения и скованности от того, что рядом — существо высшего порядка, реинкарнация богини, — не ощущалось. Просто девушка. Светлая, чистая и по-доброму наивная. Так напоминавшая Дельфиниум её саму в первое время в Халдее. Указав на экран тонким пальчиком, Яйя манерно продирижировала в такт музыкальной заставке новостного выпуска. Не сумев сдержать горького вздоха, Дельфиниум, заняв своё место, нажала на кнопку пульта. Не глядя, даже не выбирая канал. Она и так знала, что включится нужный. Ведь кроме него они более ничего и не смотрели. По экрану поплыли знакомые всем уже наизусть кадры. После чего фокус переместился на молодого ведущего в студии, нервно поджимающего губы. Видимо, работал он совсем недавно и ещё не успел хоть сколько-то пообвыкнуться с теми ужасами, с которыми приходилось иметь дело: выпуск ведь опять шёл с пометкой «экстренный эфир». Профессионалы, видевшие подобное не десяток и даже не сотню раз в своей жизни, реагируют иначе. Черствее, что ли. Нет, невозможно полностью привыкнуть к таким ужасам. Но у некоторых получается абстрагироваться, воспринимая их как нечто неизбежное и благодаря Бога за то, что это случилось не с его родными. Как и за, собственно, саму возможность не принимать подобное слишком близко к сердцу. Иначе все бы уже давным-давно сошли с ума. — Сегодня в пять сорок утра, — ведущий изо всех сил старался храбриться, но дрожь в голосе всё же было не скрыть, — прогремел взрыв на станции метро Цитаделле, где месяц с небольшим назад был обнаружен труп до сих пор неизвестного мужчины с колотой раной в сердце. По предварительным данным, трагедия унесла жизни более сотни людей, многие находятся в реанимации в крайне тяжёлом состоянии; врачи делают всё возможное, чтобы спасти их жизни. Пока за случившееся не взяла на себя ответственность ни одна террористическая группировка, спецслужбы пытаются выяснить причину взрыва. Далее кадры сменились: на экране возник выход из упомянутого метро, из которого до сих пор валил густой едкий дым. Однако собравшихся вокруг, кажется, он совсем не беспокоил: да и, действительно, что эти неудобства по сравнению с жизнями их родных. Вот к одной женщине, держащей в руках фото совсем маленькой девочки с кудрявыми золотистыми волосами, сидевшей на руках у светловолосого статного мужчины, подошёл один из полицейских и что-то тихо прошептал. Сильфия в этот момент изо всех сил пожелала, чтобы новости эти оказались утешительными, чтобы родные этой незнакомки были живы. Но увы. Надломленно вскрикнув, женщина лишилась чувств; офицер едва успел подхватить её на руки, дабы передать медикам. А забытая фотография, которую пострадавшая выпустила из разом ослабевших пальцев, гонимая ветром, за несколько мгновений скрылась в тумане. Там, где навечно останутся те, кто был на неё запечатлён. Закусив губу до крови, Сильфия дабы притупить грозящую завладеть её разумом панику, отпила кофе из чашки, не обращая внимания на обжигающе-горячую температуру напитка. Но вместе со страхом и болью, пронзившей ледяным прутом её сердце, пришло и некое… узнавание, что ли. Ощущение дежа-вю. Цитаделле, Цитаделле… Совсем недавно ведь кто-то в разговоре упоминал эту станцию. Но вот только кто… Яйя, втянув носом запах кофе, тяжело вздохнула. — Ну вот, опять террористов поминают, хотя эксперты даже работать не начали. Страшное время. Уже поход брата на брата воспринимается как само собой разумеющееся. — Увы, — скорее в желании не сидеть без движения, чем в действительности собираясь есть, Дельфиниум придвинула к себе тарелку мюсли. — Люди склонны находить наиболее приемлемые для каждого из них объяснения. А уж когда какая-то тема на слуху, то тем более. Не удивлюсь, если и официальная версия это подтвердит. Не смогут же они сказать, что причина взрыва, да ещё и такого мощного, неизвестна. Народ ведь и так в панике. Тем временем камера, ещё немного повыхватывав в фокус то сосредоточенных и хмурых полицейских, настойчиво убеждавших собравшихся уйти хотя бы из зоны задымления, то практически одинаковые, искажённые страхом и залитые слезами лица людей в толпе, погасла. В вернувшейся на экран студии, казалось, не произошло никаких изменений — да никто, собственно, этого и не ждал. Вот только перед ведущим стоял бокал, наполненный водой, да пузырёк с успокоительными каплями, которые он, поняв, что вновь в прямом эфире, стыдливо спрятал в карман. Зря. Вряд ли многие из тех, кто сейчас смотрел выпуск, их бы заметили. А если даже и да, осуждать уж точно бы не стали. Не в такое время… и не за проявление человечности. — Тем временем, — откашлявшись, молодой человек заговорил вновь, искренне стараясь как можно меньше запинаться, — мы получаем всё больше и больше сообщений из Египта о кровоточащих деревьях. Сейчас мы располагаем кадрами с места событий, однако местные жители это никак не комментируют, предпочитая молчать в ответ на все вопросы наших коллег. Все мы понимаем, что шок от такого неизбежен, а потому во всех медицинских центрах сейчас открыты службы психологической помощи. Контактные телефоны можно узнать, позвонив в справочную своего населённого пункта. Глядя на транслирующееся считай на весь экран изображение ствола персикового дерева, по которому не просто каплями, но уже ручейками стекала вниз густая буро-алая жидкость, Ири тихо зашипела сквозь стиснутые зубы. Нет, девушка не винила никого в этом, кроме Ваал, но… как же бредово в свете всего происходящего звучали слова про психологов. Да даже самый недалёкий человек уже понял, что на самом деле на земле творится нечто куда более ужасное, чем внезапные природные аномалии. По этой же причине ведь и молчали её люди: им было просто нечего сказать, а привлекать себе внимание они не любили. И уж тем более не стали бы… как там… пиариться столь гнусным образом. Помочь разглагольствования ведь всё равно ничем не смогут. И теперь у них была лишь одна надежда. Но отнюдь не на врачей. На неё. На то, что и остальные боги окажутся к ним милостивы. И со своей стороны Ири пообещала сделать всё, от неё зависящее, дабы остановить распространение этой мерзости. Жрецы неустанно молятся и днём, и ночью, маги возложенное на них выполняют безупречно: её энергетические каналы полны так, как никогда ранее. Бой будет жарким. И Ваал почувствует, что отнюдь не неуязвима. В этом Ири абсолютно была уверена. Жаль, правда, что она не богиня удачи. Ведь именно от её благосклонности и будет зависеть исход смертельной битвы. Водиме, вяло помешивающий чай, чуть склонил голову к плечу. — Это началось несколько дней тому назад. Египет… мало что связывает первородные земли с современными религиозными мировоззрениями. Фыркнув в ответ, Ири сжала чайную ложку с такой силой, что пальцы на руке разом побелели, будто бы вся кровь из них схлынула. Она готовила себя к тому, что будет не только физически, но и морально очень тяжело вдали от дома. Но даже и представить не могла, что настолько. Да, разумеется, она видела кровоточащие деревья и ранее, до того, как встретилась с Кириштарией. И понимала, что сие означает. Вот только… тогда это воспринималось немного легче, что ли. Вероятно, от того, что она могла хоть что-то с этим сделать, облегчить страдания природы. А сейчас, за много тысяч километров от родины, всё, что было доступно девушке: лишь наблюдать. И мучиться, злясь на саму себя от невероятно противного ощущения собственного бессилия. Бессилия богини. Какая ирония. — Демоны существовали всегда и везде. Да и Ваал, кажется, не особо-то разделяет религии. Что серьёзно усложняет нам задачу. Вздохнув, золотоволосый мужчина кивнул. Возразить на это ему было нечего. Да и вообще мало что осталось из чувств, кроме бесконечной усталости. — Я всё же уповаю на её любовь к театральности. Всё же справившись с собой, брюнетка отпила кофе, с сожалением отметив, что, несмотря на поистине восхитительный аромат, вкуса она совершенно не чувствует. Впрочем, это неудивительно, учитывая то взвинченное до предела состояние, в котором она пребывала последние дни. Хорошо ещё, что вообще может принимать пищу, пусть и кажущуюся абсолютно пресной. По крайней мере, особых проблем с запасом праны не будет. — Как и я. Кровавые соки — лишь одно из знамений. И, если учесть всё то, что нам известно о твари, появление с такой мелочью для неё будет даже унизительно. Египет страдает, как и вся земля, от идущей скверны. Но Ваал на моей родине нет. Нимфея, появления которой никто и не заметил — облачённая в тёмно-синий комбинезон с потёртостями и свободную белую футболку с принтом в виде чёрной розы, девочка вошла в столовую абсолютно неслышно, — смущённо замялась, что-то шепнув на ухо матери. И, видимо, приободрённая её ответом, заговорила уже увереннее, поправив широкий белый ободок на волосах. — Мне кажется, что оно в Париже. Если судить по внешнеполитической обстановке, там назревает война с Испанией. А ведь в Откровениях об этом было. Прежде, чем ответить возлюбленной, Чедомир мягко улыбнулся девочке. Теория имела место быть, особенно учитывая то, что стало им известно благодаря Офелии. Но, признаться, больше в этот момент он был согласен с Ири и Кириштарией. Для Ваал это слишком мелко. Да и столица Франции никак с нею не связана. Так что Париж парень из своего списка решительно вычёркивал. — Царство поднимется на царство, да, — синие глаза целителя на мгновение блеснули холодным звёздным светом. — Но всё же я не думаю, что Ваал сейчас там. Несомненно, происходящее ужасно. Но… масштабы не те. Даже несмотря на явление там Чумы, выкосившего эпидемией уже третью часть населения города. Возразить Нимфее на это было нечего; да и, признаться, не особенно-то за свою версию она и держалась. Лишь предположение, не более. Да и то высказанное практически через силу. Девочке, которую всякий раз охватывала паника при одном только упоминании имени того, с чем предстояло им в скором времени сразиться, до боли не хотелось обсуждать все эти ужасы. Тем более, сейчас, в, быть может, последние их дни вместе. Впрочем, остальные тоже были от подобного отнюдь не в восторге, но понимали необходимость подобных разговоров: от того, как они будут действовать, напрямую зависят их жизни. А потому просто смолчать Нимфея не могла. Но с облегчением выдохнула, когда с её теорией не согласились. В цитадель эпидемии ей, пусть и дочери гомункула и воплощённого Героического Духа, но всё же невероятно легко подхватывающей различные весьма экзотические вирусы, отправляться совсем не хотелось. Конечно, она могла бы вообще остаться дома; отец предлагал ей подобное, пытаясь убедить, что все от этого только выиграют. Но согласиться с ним Нимфея не могла, хоть и очень хотела. И на то у неё было три причины. В первую очередь, как бы она ни боялась, но сидеть в замке, ожидая хоть каких-то вестей с поля битвы и будучи не в силах не то что повлиять на ход событий, но даже попрощаться с близкими в случае их гибели, будет попросту невыносимо. Много, много хуже, чем быть в самой гуще сражения, пусть её там могут и убить. Во вторую: Чедомир. Она, как никто другой знавшая своего жениха, могла себе представить, что чувствовал он, обладавший невероятной силой, но ничего не сумевший сделать для спасения собственного отца. И, будучи и так человеком, чьё собственное благополучие стояло для него на ступень ниже жизни и здоровья близких, отягощённый невероятным по своей силе чувством вины, Чедомир будет делать всё ради того, чтобы поддержать своих друзей и союзников в как можно более лучшей форме. А путь такой приведёт лишь к выжиганию не только его Цепей, но и жизненных сил. Потому она и должна быть рядом, дабы не допустить подобного исхода. Ведь взрослым присматривать за ним будет некогда, а она уж точно справится с подобной задачей. Да и, пожалуй, только её он и послушает. Ну, а третья причина заключалась в одной из её способностей. Сильнейшем заклинании, которым владела Нимфея, её козырной карте… которая, несмотря на тренировки и идеально отлаженный механизм использования, всё же могла стоить ей слишком многого. Но, когда на кону и так жизнь, причём не только твоя, задействовать нужно все ресурсы, которые имеются. Да и чего стоить будет её жизнь, если погибнут её родные или любимый? Ведь угрызения совести в таком исходе убьют её куда вернее Белой Лилии. А в новостном выпуске тем временем вновь сменилась картинка: вместо студии на экране предстал, судя по кипенно-белому цвету стен, коридор больничного отделения. И девушка-ведущая — эффектная медно-рыжая девица с ровным каре до подбородка и оленьими глазами. Поприветствовав своего коллегу, она на мгновение замялась, пытаясь скрыть охватившую её дрожь, после чего продолжила. И с первых же слов весьма и весьма заинтересовала Кириштарию. — Мы ведём репортаж из римской клиники «Джемелли», куда до сих пор продолжают прибывать пострадавшие в массовой драке в пробке на мосту Эмилия. По последним данным их число превысило четыреста человек, палаты практически переполнены. Однако самое примечательное в ситуации то, что все как один жалуются на помутнение сознания и вспышку ярости, затмившую собою все остальные чувства. Многие сравнивают это с тем, как если бы их сознанием кто-то управлял: очнувшись, они некоторое время не могли вспомнить ни того, как получили травмы, ни как вообще оказались на мосту. Официальных комментариев от врачей клиники пока не поступало, но мы надеемся узнать больше об этом инциденте в самое ближайшее время. И, несомненно, разобраться с его причинами. Задумчиво покачивающий головой Генри, думающий сейчас явно о чём-то отвлечённом, пренебрежительно дёрнул плечом. — Спишут на новые наркотики или ещё что-нибудь. — Это Война. Нагретый ласковыми лучами солнца воздух у окна чуть колыхнулся, когда по комнате разлился спокойный и уверенный голос Сигурда. Материальную форму мечник принимал очень редко — берёг остатки сил, почти что осязаемо покидающих его тело с каждой каплей крови, вытекающей через незаживающую рану от клыка василиска. Но на советах всё же присутствовал, невзирая на самочувствие на момент собрания. Жизнь научила его терпению. А после озвученных братом Офелии её же предположений о четырёх всадниках он, понимая, что, не будь супруга хоть сколько-нибудь уверена в этой версии, она бы и не озвучила её, провёл несколько весьма увлекательных часов за ноутбуком в поисках большей информации по этим невероятным созданиям. И, хоть по большей части всё оказывалось досужими домыслами, а то и вовсе связь со всадниками имело чисто именную, Сейберу всё же удалось найти несколько весьма любопытных фактов. Один подтвердила Офелия. Второй — текущий выпуск новостей. Сомнений не осталось. — Да, не так я представлял себе начало апокалипсиса. Менее тонко, что ли. Кириштария, крутящий в руках опустевшую чашку, смотрел в стол, больше не решаясь даже поднять глаза на телевизор. Да, он не обманывал себя по поводу того, насколько всё ужасно. Но строить предположения, разговаривая с сестрой — одно. А увидеть своими глазами — совсем другое. Теперь они не догадывались. Они ЗНАЛИ. Ири, практически точно повторившая его движения, отвернулась, сглатывая подступивший к горлу ком. Тонкие руки Дельфиниум вцепились в край столешницы с такой силой, точно бы молодая женщина желала её раскрошить. Чедомир прильнул к побелевшей как полотно матери, обняв её за плечи, Нимфея спрятала лицо в ладонях. Все понимали, что означают эти слова. Подтверждение самых ужасных из их страхов. Ставки в этой и без того смертельной игре в один миг взлетели ещё больше. Если явились всадники… Если Ваал сумела подчинить себе абсолютов подобного ранга, им не победить. Ибо против них в таком случае выступят не только демоны, но и сама Смерть, старейшая и могущественнейшая из всех сил на земле. То, что рано или поздно поглотит их всех. И не существовало чар, способных от неё защититься. Даже Чедомир с его великим даром ничего не сможет сделать. Ибо в конечном итоге Смерть заберёт даже Отца Небесного. Этого всадника, как и его братьев, уничтожить было невозможно. Если только… Если только они явились не для того, чтобы служить, но просто делать свою работу. В таком случае они очень разозлятся, узнав, что пробудил их вовсе не настоящий апокалипсис, но всего лишь неуёмное желание власти и признания одного демона, возомнившего себя равным высшим силам. — Рим… Рим… — отложив палочки, Сильфия тем временем, зажмурившись от напряжения, потёрла виски, пытаясь сложить воедино обрывки, что могли помочь ей увидеть целую картину. — Ну конечно! Моментально повернувшись к супруге, точно только и ждал её слов, Генри чуть сильнее сжал ладонь девушки. — Что такое, дорогая? Стараясь не потерять тонкую ниточку, ухватившись за которую, сознание и начало распутывать хаотичный клубок мыслей, что, казалось, сейчас занимал всё её существо, Сильфия повернулась к Гнри и, схватив его за руку, сбивчиво заговорила: — Мы ведь смотрели на знамения, так? Но совершенно не обращали внимания на знаки, что нам давали! Никто из нас, даже Энджел и Параклет, знающие Ваал лучше всего! А ведь всё должно закончиться именно там, в Риме! Взрыв на Цитаделле — лишь одна из ступеней! Там погибли Асмодей и Фенекс! Там был взорван собор Святого Ангела, именно Рим считается центром веры! И огромное значение он имеет для Ваал, так как в этом городе её брат и сестра объединились и вышли из-под её власти! Кириштария, вздохнув, окинул всех осуждающим взором. Нет, не из-за того, что его версию лишь приняли на рассмотрение, не уверовав в её истинность. Но всё же время-то было потеряно. — Я говорил про Рим в самом начале. Сосредоточенно нахмурившись, Чедомир покачал головой. Да, версия Сильфии при более полном разборе выглядела убедительной и весьма стройной. Действительно, в списке тех, кого Ваал желала уничтожить больше всего, после Соломона на втором месте стояли как раз Энджел и Параклет. Те, кого она, как и Зепара, планировала подчинить себе и при необходимости пустить в расход, те, кто нашёл в себе силы вернуться к свету и понять, что смысл их существования, того что им удалось спастись из бойни в Храме Вне Времени — вовсе не уничтожение Соломона и установлении тирании над магами. Те, кто обрёл благо, недоступное Ваал, те, кто являлся самой, пожалуй, большой угрозой её власти. Ведь она была самопровозглашённым королём преисподней. Всего лишь королём. Титул Принца Ада по праву принадлежал Рауму. И отнять его не в силах был никто, кроме смерти. А потому твари, устроившей все эти беды, погубившей уже столько жизней, просто необходимо, чтобы он погиб. Ибо только в этом случае, устранив и его, и Соломона, сможет обрести она то, чего желает больше всего на свете. Абсолютное господство. Да, всё выглядело более чем логично. Кроме одного варианта. — Но ведь… Если уж так склонна Ваал к театральности, не логичнее ей появиться в раздираемом землетрясениями Вашингтоне? Насколько я понял слова леди Офелии, именно там сейчас Смерть. А подчинение такого всадника много значительнее, чем Войны. И Дельфиниум, именно в этот миг, когда её подозрения обрели форму не просто в мыслях, но в словах, вздохнула с облегчением. Анализировать что-то ей всегда было проще при высказывании этой же самой мысли другим человеком. Гомункул не знала, с чем связано такое мышление, но факт оставался фактом: именно в таком случае всё в её голове выстраивалось правильно, практически само собой. И сейчас, благодаря Чедомиру, она окончательно убедилось в беспочвенности своего нового страха, вот-вот грозящего было раздавить её невыносимо тяжёлой плитой отчаяния и безнадёжности. Благо, хоть здесь высшие силы над ними смилостивились. — Дорогой мой, — даже голос среброволосой красавицы звучал много увереннее, чем раньше. — Признаться, не думаю, что это именно так. Да, всадники, несомненно, появились здесь из-за того, что творит Ваал. Но не ради неё. Филипп, размышляющий над аргументами, кивнул головой в подтверждении слов жены. — Всадники — птицы не её полета. Ваал перед ними никто. Приободрённая словами супруга, гомункул кивнула, потянувшись за кофейником. Да, она понимала, что воодушевление, вызванное пониманием того, что Ваал всё же не настолько могущественна, чтобы подчинить себе таких абсолютов могущества, как Война и остальные его братья, временное и очень скоро схлынет. Да и не особенный-то это, если честно, и повод для радости: они не были союзниками или подчинёнными короля ада, факт, но и на их сторону тоже не становились. Повезёт, если всадники просто уйдут и не станут вмешиваться в битву. Но если объединятся, став таким образом третьей стороной… у них и сейчас-то были мизерно-малые шансы выжить. А при таком развитии событий их не останется вообще. Победить Ваал с её легионами представлялось практически неразрешимой задачей. А уж такое могущественное существо, как, к примеру, та же Война… нет, даже надежды на то, что такое сражение может закончиться их победой, быть не может. Конечно, факт того, что они не встанут рядом с их противником, не радовать не может. Но всё же первоначальную задачу им это нисколь не облегчает. Но, тем не менее, душевный подъём испытала не она одна. Пусть и неполный, пусть на несколько мгновений, но он был. И даже так очень и очень помог, оказал практически неоценимую услугу их измученным душам. Событий, что, словно зыбучие пески, засасывали их в бездну отчаяния, хватало и так. А вот того, что было способно подпитать всё ещё теплившуюся в них надежду, за последние дни практически и не было. И посему за каждое такое послание, за каждый луч света судьбе они были благодарны неизмеримо. Надежда — пусть и не на своё выживание, но на то, что мир будет существовать хотя бы для их любимых — это единственное, что у них осталось. — Да, знамения схожи. Но подобное, как ни страшно это звучит, и должно происходить при явлении полной силы демонов такого порядка, — подушечка указательного пальца молодой женщины, двигающаяся туда-сюда по ручке чашки, на пару мгновений замерла, точно бы приклеенная. — И то, что этим вызвано пробуждение всадников, неудивительно. Однако они не на стороне Ваал. Просто так совпало. Весьма удачно для неё, да. Но лишь на первый взгляд. — Но есть ли хоть какой-то шанс, что они остановятся? Или просто лечь и помереть? Яйя, гипнотизировала персик, лежащий у неё на ладони. Прозрачно-голубые глаза девушки излучали вселенскую усталость. Дельфиниум, наполнив кружку кофе уже в четвёртый раз, с бесконечным сожалением, опустившим уголки рубиново-алых губ вниз, пожала плечами. О, как бы ей сейчас хотелось успокоить молодую колдунью, сказать, что всё будет… нет, не хорошо, так, как прежде, когда они рассчитывали на битву только лишь с королём преисподней и её легионами. Но она не могла. Однако то, что винить в этом её никто и не собирается, немного приободряло. В такое тяжёлое время уверенность в чём-то — непозволительная роскошь. И готовить себя, как бы ни хотелось иного, увы, надо к худшему. Так будет проще. Для всех них. Но ведь надежду, всё ещё брезжущую на горизонте, несмотря ни на что, отобрать у них никто пока ещё не смог. — Это, увы, неизвестно никому. Но я склонна думать, что такие существа, как всадники, будут не очень-то довольны тем, что пришлось явиться, по сути, из-за капризов так и не выросшего дитя, заигравшегося в правителя вселенной. Конечно, к нам они не примкнут. Но повезёт, если хотя бы не станут вмешиваться. — Значит, это наш последний завтрак? Произнесено это было без какого-либо страха. Простая констатация факта. Неудивительно, впрочем: за последнее время мысли о смерти стали неотъемлемой частью жизни. И каждый из собравшихся понимал, что оборваться она может в самый неожиданный момент. Но — к сожалению или к счастью, — понимание вовсе не означает принятия. А людям свойственно до конца бороться за жизнь — неважно, свою ли, близких. Пусть и в самой безнадёжной ситуации. Индигово-синие глаза Дельфиниум решительно блеснули, в то время как ладонь под столом соединилась с считай что инстинктивно протянутой к ней рукой Филиппа. — Надежда есть всегда. Кухулин, до этого момента не проронивший ни слова — он даже на новостной выпуск не обратил внимания, в глубокой задумчивости глядя в чашку с нетронутым кофе, — постучал пальцами по столу. И Кириштария, сидевший рядом с мужчиной, мог поклясться, что слышал, как затрещало дерево при этом, казалось бы, лёгком движении ирландца. — Точнее, выхода нет. Присоединятся или нет всадники к Ваал, того, что нам придётся сразиться, это не отменяет. Водиме, чуть отодвинувшись от опасного соседа, окинул собравшихся скептическим взглядом, задержавшись на Офелии. Да, он боялся за всех. Да, никого не хотелось приносить в жертву. Но лишь сестра была той единственной, кого ему было необходимо спасти. Ведь именно в ней заключалась его жизнь, его душа. Жаль только, что понял то он слишком поздно. — Но ехать могут не все. По понятным причинам. — Я… я понимаю, о чём ты. Не отличающаяся и до этого здоровым румянцем — несмотря на то, что всё же выглядела куда лучше, чем при их встрече пару дней назад в больнице, — молодая женщина и вовсе побелела, и, сморгнув подступающие слёзы, уставилась на свои колени, которые укрывал длинное многослойное летнее платье белого цвета с принтом в виде жёлтых с зелёными листьями роз. Она и не подумала об этом, когда одевалась к завтраку, но теперь характерный взгляд Сигурда, брошенный на неё перед тем, как супруг перешёл в форму духа, стал ей понятен. Жёлтые цветы… учитывая то, что их ожидает, донельзя символично. Прощание. И разлука. С некоторыми, увы, неизбежно навсегда. Да и, что уж там, все, кто отправится в Рим, автоматически попадут под категорию обречённых. Ведь противник их, пусть и будет один, в десятки, в сотни раз сильнее тех, кто встречался им до этого. А их осталось так мало… Весь адреналин, которым пылала её кровь в самом начале этой Войны, ставшей ни чем иным, как — сколь бы пафосно это ни звучало, — битвой за мир, сгорел, испарился, как вода, пролитая на раскалённую сковороду. Не осталось сил даже на то, чтобы возразить, не хотелось вообще ничего говорить, даже сердце билось вяло, точно бы кто-то просто-напросто заставлял его делать удар за ударом. А перед глазами вновь и вновь вставал сон, приснившийся ей этой ночью. Поляна в лесу, согреваемая лучами солнца и буквально устланная ковром из белоснежных цветов. А посередине — огромная могильная яма, в которой лежали обезображенные, умершие в жутких корчах люди. Офелии до боли хотелось кричать, развернуться, бежать куда угодно с этого места — но она не могла, не управляла своим телом, как это часто бывает во сне. Будто бы её ноги вросли в землю, не давая двигаться, а одервеневшие веки не закрывались, заставляя смотреть. Воспринимать. И узнавать. В той яме были все её друзья. Сигурд. Дельфиниум. Филипп. Чедомир. Сильфия. Нимфея. Генри. Все, все они, залитые кровью, разорванные на части, с ободранной кожей, обмотанные своими же внутренностями, все они были там. А на самой вершине, сжимая в окоченевших пальцах своё собственное сердце, лежал Кириштария. Они отправятся на смерть. А она будет сидеть в замке и дожидаться хоть каких-бы то ни было вестей. Кого потеряют, сколько всего будет жертв. Хотя, последнее, признаться, не так уж и важно. Погибнет ли один или все — всё равно это будет смерть, утрата. Её, все эти люди стали ей близки. Так кого же она потеряет? Да, она буквально вымолила у Филиппа выписку из больницы и возможность хотя бы сколько-то провести рядом с братом и супругом. Маг согласился, понимал, что не вправе ей отказать, хоть и превратил половину их комнаты в замке в реанимационное отделение. На всякий случай, да. Учитывая то, что рядом был Чедомир, такие меры предосторожности были вовсе необязательны, но дальше сознания Офелии эта мысль не пошла. Да, мальчик был с ними. ПОКА ЕЩЁ был. Никто из них не знал, сколь долго это продлится. Офелия всего лишь хотела попрощаться с ними со всеми. Без спешки, по-человечески. Но, похоже, и этого ей будет не дано. Намерения в глазах всех собравшихся читались ясно. Они отправятся сегодня. Сейчас. Медлить больше нет ни времени, ни смысла. Какой толк в оттягивании неизбежного? Ведь всё равно, рано или поздно, но им предстоит расстаться. Всё кончено. Смертельный приговор был вынесен. И сейчас больше всего на свете желала бы она обнять кузена. Наплевать на то, что могут подумать, ей это было не просто нужно — необходимо. Услышать — в последний, быть может, раз — биение его сердца, запомнить запах и тепло. Сохранить этот миг навечно. Да, они и раньше расставались, причём надолго, но тогда всё было иным. Как бы ни было молодой женщине от разлуки больно и плохо, она знала то, что Кириштария жив и здоров. Того ей всегда хватало, чтобы радоваться. Но теперь судьба отняла даже это. И не то что подойти, но даже посмотреть на него у неё не было сил. И нет, это не было так знакомое Офелии ощущение окаменения или невозможности двигаться. Уронив голову на грудь, красавица заледенела. Впервые с начала этого ужаса её пробрал такой сильный, могильный холод. Благосклонно кивнув, Кириштария снова обежал собравшихся взглядом. Уже более спокойным. Лихорадочность исчезла, уступив место чуть пристыженному, но всё же облегчению. Впрочем, вряд ли бы кто-то из остальных не радовался, если бы удалось оградить от такой битвы любимого человека. — Кого ещё надо оставить? Старательно игнорируя тяжёлый сверлящий взгляд супруга, Сильфия чуть кашлянула, поставив на блюдце полупустую чашку. Да, все понимали, почему такое решение было принято Офелией. Или же навязано, не суть. Главное, что оно было логичным и в ситуации молодой менталистки оптимальным. Беременным женщинам на поле боя не место, участь её матери тому подтверждение. Да и столь истощённым в магическом плане тоже. Всё же Офелия была изначально слабее, чем, к примеру, она сама. А потому и потеряла больше, самое большее, на что сейчас будучи способной — пару-тройку заклинаний начального уровня. Помочь это им всё равно не поможет, а её добьёт окончательно. А потому её решение поддержали. И — Сильфия могла дать голову на отсечение, так как сама испытывала то же самое! — каждый из них хотел бы сейчас быть на её месте. Но увы. Позволить себе ослабить и так маленький отряд ещё больше никто из них не мог. Хотя… — Думаю, Чедомир и Нимфея должны остаться. Произнося это, Сильфия на согласие и не надеялась: двигала ею лишь отчаянное желание попытаться сберечь ещё хоть кого-то. Но и такой бурной реакции девушка никак не ожидала. Нимфея тяжело вздохнула, глядя на неё разочарованно и даже как-то презрительно, точно на предательницу, а затем и вовсе отвернулась. Чедомир же сохранил большее, чем его будущая супруга, спокойствие, лишь сжал руки в кулаки так, что ногти проткнули плоть на ладонях. А в голосе мальчика звенела сталь. — Команде нужен целитель. Кроме меня, никого с такими способностями больше нет. Я в деле. — Чедомир… — не выдержавшая этой душераздирающей сцены Дельфиниум протянула было к нему руку, но осеклась на полуслове, увидев в сапфирово-синих глазах тот же самый огонь, что был во взгляде Романа, когда в первый раз использовал он на себе Командное Заклинание. Упрашивать бесполезно, даже мольба не поможет. Он уже принял решение. И отказать ему в праве на месть — как и не признать необходимость способностей — никто из них не может. Тяжело вздохнув, Филипп медленно, с неохотой, но всё же согласно качнул головой. Он предполагал, каким будет ответ на подобное Ним и Чедомира. И искал — отчаянно! — аргументы, что могли бы их переубедить. Но увы. Таковых не существовало в природе. Да и как отнять у сына право мстить за отца? — Что ж, значит, пора в путь, пока не свершилось ничего непоправимого. — Малолетние… глупцы! С грохотом отодвинув стул — Жанна, сидевшая теперь к ирландцу ближе всех, едва ли не в комочек сжалась, всерьёз опасаясь, как бы он не прибил её в порыве ярости, — Кухулин, стиснув зубы и не глядя ни на кого, быстрым шагом покинул столовую. Кириштария, только после ухода Кастера осознавший, что втянул голову в плечи, недоуменно осмотрел собравшихся. — Что это с ним? Впрочем, так или иначе, но срыва Кухулина испугались все. Нимфея тут же прильнула к Чедомиру, инстинктивно ища защиты, Сильфия дрожащими руками изо всех сил сжала ладонь Генри, тихо ахнула Дельфиниум, обхватив себя руками за плечи. Офелия так и вовсе смогла выдохнуть лишь тогда, когда почувствовала рядом колебания ветра и невесомое, но преисполненное теплом прикосновение к щеке ладони Сигурда. Однако, в отличии от геомага и разделявшей с ним непонимание Ири, на их лицах не отражалось ничего подобного. Лишь страх, вызванный неожиданностью срыва, плавно перерастающий в сочувствие. И неудивительно: все они не только знали, в чём дело, но и лично видели то, что довело Кухулина до срыва. И остаться равнодушными к подобному не могли. — В Часовой Башне, — всё же первой нашла в себе силы заговорить Дельфиниум, перед этим правда, бросив полный муки взгляд на своих девочек, — была убита его дочь. А супруга, не вынеся потрясения, потеряла рассудок. — Но она же жива. Сейчас многое лечится. И ребёнок у них есть ещё один. Стиснув зубы, Офелия всё же сдержалась, дабы не бросить в адрес кузена те фразы, о которых бы потом наверняка пожалела. Пришлось мысленно несколько раз проговорить про себя то, что в словах его не было никакого подтекста или желания задеть, а выражения столь… неудачные подобраны были мужчиной из-за шока. Она верила в это, несомненно. Не потому, что слепо обеляла любимого человека, но потому, что знала его лучше, чем ещё кто-либо здесь. Однако всё же и ей потребовалась пара минут, дабы заговорить с ним в спокойном тоне. — Кириштария… даже Чедомир ничем не помог. А что касается детей… будь у тебя, кроме меня, ещё одна кузина, ты бы смог воспринять спокойно в таком случае мою гибель? В ответ геомаг лишь рвано дёрнул головой. Да, что говорить, он понимал причины такого… бешенства ирландского героя. Но, приученный с детства думать не только о частном, но и об общем, тем более, что обладал немалым влиянием, Кириштария понимал, к чему может привести этот срыв. И оставить без внимания не мог. — И снова здравствует грызня за власть. Тихо вздохнув, шатенка аккуратно поднялась было с места; правда, тут же покачнулась и едва успела схватиться за столешницу. Да, всё же решение остаться, хоть и далось ей тяжело, было, несомненно, принято не зря. В таком состоянии команде она ничем не поможет: лишь поставит под удар и Кириштарию, и Сигурда, когда те — а такой момент был бы неизбежен! — бросятся её защищать. Впрочем, всё уже было оговорено. Да и речь сейчас не об этом. Далее общий разговор продолжать было не только бессмысленно, но и невозможно: временем, которого у друзей уже не осталось совсем, распределить следовало более рационально. На сборы в Рим и прощание. Для каждого своё, только с самыми близкими людьми. Почти все слова уже сказаны, остались лишь самые сокровенные, те, что не предназначаются для чужих ушей. Что ж… и ей ведь есть, кого провожать… На смерть. — Братик, — из последних сил стараясь не упасть, Офелия мягко улыбнулась, — ты проводишь меня в мою комнату? — Да, конечно. Идем. Мягко перехватив девушку за локоть, Кириштария вывел её из обеденной. Дождавшись, когда за ними закроются двери, Офелия, до этого едва-едва касавшаяся локтя брата, вцепилась в его руку изо всех своих оставшихся сил, на пару мгновений прислонившись лбом к плечу. И в который уже раз за всё то время, что провела в Белом Замке с момента выписки, мысленно поблагодарила Сигурда за согласие на… договор на её условиях, пусть и далось оно ему невероятно тяжело. Но то было не просто блажью, не желанием унизить его, а суровой необходимостью. Если бы её супруг тратил своё время на то, чтобы заботиться о ней, будучи в материальной форме, то, даже несмотря на энергию кольца, развоплотился бы менее чем за сутки. Повреждения были слишком сильны, яд распространялся по телу быстрее, чем даже предполагал Филипп. А, раз уж суждена была им разлука, то пусть уж лучше погибнет он в бою, героем, чем потратит свои последние силы на неё. Они ведь уже попрощались, да и повязки, пропитанные специальным составом, приготовленным Соломоном и Чедомиром, и призванным хоть сколько-то замедлить потерю маны, Офелия меняла супругу сама. И это, увы, было всё, что им отпущено. Финал неотвратим. А потому ей требовалось быть как никогда сильной. И именно поэтому Офелия, прежде, чем подняться, мысленно попросила Сигурда пойти отдохнуть в саду. В том, что он исполнит это, девушка не сомневалась: в конце концов, подобное было и в его интересах. А ей нельзя, ни в коем случае нельзя при нём показывать, насколько сильно она ослабла. Ни к чему Сигурду, которого и так ждёт ужасный финал, мучиться ещё и от осознания того, что оставляет её он в таком плачевном состоянии. И тем более уж не стоит знать — как, впрочем, и брату — о финале, который ждёт её, если они все падут. Не нужно. до поры. А если и вправду есть жизнь после смерти, она попросит у них прощения там. — Ох… — пытаясь сыграть хорошую мину при плохой игре, Офелия слабо улыбнулась, глядя в родные небесно-голубые глаза. — Душновато сегодня. — Тебе надо отдохнуть, — небесно-голубые глаза лучились заботой, смешанной с беспокойством. — Приляжешь, а я проветрю комнату. Невероятно осторожно, выверяя каждое движение, Офелия, кивнув, ступила на лестницу, припоминая недавний спор… вернее, как потом объяснила Лизритт, «очередной раунд этого порядком затянувшегося противостояния» Сэллы и Паоло. И, надо сказать, уже не с каждым днём, но даже часом, проведённым в замке, она всё больше и больше начинала понимать мужчину. Да, самобытность и атмосфера, присущая таким древним чудесам архитектуры, это прекрасно. Но всё же лифты в замке необходимы. — Боюсь, если я сейчас лягу хоть куда-нибудь, то просплю не меньше суток. — В твоём положении надо больше отдыхать. — Лучик, — снисходительный, но полный тепла тон Офелии сейчас был так похож на тот, каким в детстве с Кириштарией говорила бабушка. — Я не больна. Я просто беременна. Но вновь всё, чего она дождалась в ответ, были упрямо поджатые губы. Уж если братец что-то вбил себе в голову, особенно в отношении неё… словом, уговоры тут бесполезны. — Но и не здорова. Качнув головой, девушка взялась за дверную ручку. Спорить более не хотелось — что ни говори, а эта трогательная забота брата была ей очень приятна. Да и те драгоценные минуты, что у них остались, можно было провести с большей пользой. Потратить их на объяснение. Предупреждение. И прощание. — Ну, можно и так сказать. Зайдёшь? — Должен же я убедиться, что всё с тобой хорошо. — Чудесно. Прошу, проходи. Приоткрыв дверь, девушка чуть посторонилась, пропуская брата. Комната, которую ей посоветовала Дельфиниум, находилась в восточном крыле замка и, благодаря расположению и высоким окнам, занимавшим собой всю стену, выходящую на сад, была одной из самых светлых и тёплых. Впрочем, тому немало поспособствовал и интерьер. Стены с кремовыми обоями и ненавязчивым рисунком в стиле барокко молочно-белого цвета, паркетный пол из нескольких видов деревьев, белый потолок с бежевыми плинтусами, золотистыми галогенными светильниками по всему периметру и большой золотой люстрой со множеством хрустальных подвесок, мелодично звеневшими при любом колебании ветра. Окна занавешены кипенно-белым тюлем, тёмно-золотистыми — кажется, парчовыми — шторами и фиолетовыми гардинами с набивным лиловым рисунком. По левую руку от входа — гардероб с трюмо кремового дерева с ненавязчивой золотистой резьбой и большим овальным зеркалом в золотой раме, по бокам от которого буйно зеленели две декоративных пальмы в высоких белых кадках, а у окна — тёмно-коричневая изящная тахта, обитая белой кожей, на которой во множестве были раскиданы лиловые подушки и фиолетовый бархатный плед с лиловым же рисунком в виде роз. И кровать напротив гардероба. Большая, роскошная, с резной тёмно-коричневой спинкой с золотыми вензелями, кремовыми подушками и длинным персиковым покрывалом с атласной золотистой отделкой. В нише, над которой располагался высокий объёмный балдахин из персикового, замысловато драпированного шифона, по окружности, практически повторяющей форму спинки кровати, находились несколько галогенных ламп — видимо, чтобы можно было читать, не задействуя основной свет. По бокам — две невысоких тумбочки, составляющих единый комплект с трюмо; на одной из них благоухал букет из алых роз и декоративных нежных ромашек, а на другой Кириштария заметил раскрытую книгу, лежащую обложкой вверх. «Сон в летнюю ночь» Шекспира. Одно из любимых произведений его кузины, и, что немаловажно, достаточно лёгкое и позитивное. То, что ей и нужно сейчас. — Располагайся, — присев на кровать, Офелия сбросила жёлтые балетки и, пошевелив босыми пальцами ног, довольно улыбнулась: длинный ворс кремового ковра приятно щекотал кожу. Сев на край постели, Кириштария осмотрел комнату, особое внимание уделив при этом именно окну. Видимо, оценивал шансы на удачное проветривание против того, что она простудится. И явно склонялся не в пользу первого. — У тебя тут уютно. И светло. Ты остаёшься в хорошем месте. Тонкие пальцы в задумчивости скользнули по подушке, повторяя узор вышитых на ней почти сливающимися с основным цветом нитями гербовых лилий. Улыбка при этих словах прекрасное лицо тотчас покинула, а взгляд небесно-голубых глаз подёрнулся пеленой задумчивости. Да, верно. Она остаётся, сама того не желая, но уступая его просьбе. Впрочем, её участь по сравнению с судьбой многих ещё очень и очень счастливая. По крайней мере, пока она ещё жива. И лицом к лицу с Ваал ей не придётся сталкиваться. Грешно роптать в такой ситуации. А желания… интересно, как давно хоть кто-то из них делал именно то, что хотел. — Да, — легко кивнув, Офелия тряхнула головой, позволяя светло-каштановым волосам, кончики которых были подстрижены в форме крыльев, свободно лечь на плечи и спину. — Сегодня должен прибыть… брат Дельфиниум со своей супругой. Ты ведь помнишь Ири, девушку из Халдеи? Она часто была на ресепшене. Прекрасные глаза в удивлении округлились. — Да, помню. Но я не знал, что у Дельфиниум есть брат. В этот момент девушка вновь перенеслась в сознании в тот день, когда они с Дельфиниум гуляли по саду и та рассказывала ей историю своей семьи. И, как и тогда, не сдержав эмоций, всхлипнула, прикусив губу. Юстиция, Кресзентия, Имладриэль, Айрисфиль, Илиясфиль, Алистер, Дельфиниум… сколько боли, сколько страданий выпало на долю каждого из них. Пришедшие в мир по воле жестокого создателя, с первого своего вздоха знавшие уже, что обречены на смерть, что места в этом мире для них нет. Им, сполна узнавшим, что такое боль и страдания, даже счастья-то не всем довелось испытать, пусть и краткого. Куклы, которым должно было выполнить лишь одну задачу: умереть в нужный момент. Наделённые собственной волей куклы. Господи, есть ли в этом мире большая несправедливость? — Он… — подыскивая подходящие слова, девушка, в инстинктивном желании почувствовать рядом родное тепло, придвинулась ближе к золотоволосому магу. — Он не брат… в обычном смысле. Гомункул, созданный задолго до неё. И подвергшийся… ох, Кириштария, это было так страшно! Его изменили, вывернули наизнанку всю природу. Ты ведь знаешь, что маги Севера все управляют стихией воды? — Это общеизвестный факт. — Верно. Однако Алистер управляет самой смертью Он — некромаг, Кириштария. Айнцберны не мешали свою кровь почти никогда. Даже Илия — копия Айрисфиль. Они — чародеи, которым подвластны алхимия и вода. Всегда было так. Поёжившись, маг деланно-небрежным движением откинул за спину золотистые волосы. Да, пазл не складывался. Но, если то будет нужно, об той главе в истории семьи Айнцберн он узнает потом. Сейчас важно лишь одно: хватит ли сил Алистера, чтобы защитить Офелию? И более ничто ему не было нужно. — К чему ты начала этот разговор? Разглядев в обращённом на неё взгляде беспокойство, смешанное с неявным, но пусть и напряжением, Офелия едва сдержалась от того, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. Ну вот, опять. Всё как всегда. Начав разговор совсем не с того, с чего нужно, она не только ввела брата в заблуждение, но ещё и напугала. И в самом деле, в тех обстоятельствах, в которых они волею жестокой судьбы оказались сейчас, сообщение о том, что вскоре в замок прибудет, пусть и союзный им, но маг смерти, было… не лучшим вариантом. Разумеется, Кириштария насторожился. Это было логично. Но… «Ох, лишь бы это было вызвано причинами, лежащими на поверхности! Лишь бы он не догадался об истинной цели визита!» Лихорадочно подбирая слова для ответа, Офелия бросила быстрый взгляд в зеркало. Ну, хоть щёки не горели — видимо, у организма, и так перешедшего в режим жёсткой экономии ресурсов, сил на это уже не было. Однако, оно и к лучшему: румянец бы сейчас выдал её с головой. Как и резкая смена темы. Нужно было срочно что-то придумать, подать информацию как можно спокойнее и беззаботнее. Может, просто сказать, что Алистер прибудет как охранник? Чтобы защитить их с Ирис? Это ведь почти что правда. Об истинных причинах того, почему с ними остаётся именно супруг их давней знакомой, Кириштарии знать не нужно. Как и о том, что это было именно её идеей. — Он… — наконец-то заговорила девушка вновь. — Он будет рядом с нами в то время, пока вы сражаетесь. — Это хорошая идея. Разумеется. С этими его словами она была согласна чуть более даже, чем полностью. Звучало складно, да и, если разложить всё по полочкам — именно в версии Кириштарии, — то выходило как нельзя лучше. Белый Замок, цитадель магов Севера, всегда принималась за некий абсолют надёжности и нерушимости. Величественная крепость, в которой не то, что побывать — многие и не видели-то её никогда. Пытались — но не могли найти путь. И хорошо, если возвращались ни с чем, а не бесследно исчезали. И даже сейчас, во время, когда Айнцберны стали более открыты и лояльны к людям и другим магам, защита замка ничуть не ослабла. Офелия, признаться, около пары дней пребывала в шоке, когда Дельфиниум рассказала ей о расположении ловушек. Боевые големы и фамилиары, способные нанести раны даже такому Героическому Духу, как Геракл, армии немёртвых, порталы, духи, воронки, стихийные заклинания, Замкнутые Контуры — пройти через всё это, не зная в точности до сантиметра точек расположения, было абсолютно нереально, не стоило даже и пытаться. Ну, если только тот, кто задумал бы подобное, не обладал силой, способной всё это уничтожить. Ваал обладала, увы. Но даже ей на то потребуется время. Что и сыграет им на руку. Если они проиграют в последней битве, если падёт альянс людей, то, когда тварь наконец-то перестанет упиваться своей победой и решит уничтожить любые напоминания о них, здесь она не найдёт ничего. Лишь пустующее здание без признаков жизни. И даже трупов, чтобы надругаться хотя бы в посмертии над ними, демон не получит. Алистер позаботится. Ведь именно в этом и состоит его цель. Да, если бы она имела полную свободу действий, то предпочла бы до последнего момента быть рядом с братом, вне зависимости от того, каким будет финал. Но увы. Выбор Офелии был ограничен. Но всё же, несмотря на это, она всё ещё могла решить, как ей умереть, что для многих её друзей уже являлось недостижимой роскошью. А уж если так суждено, если и надеяться нечего на то, чтобы в последний миг увидеть любимого, то пусть хотя бы это случится быстро и безболезненно. Уснуть — и больше не проснуться. Уйти в небытие, из которого люди и приходят в этот мир. Спокойно. Просто не найти более выхода из страны грёз. И только лишь тот, для кого смерть стала его вторым «я», кто понял её и принял, мог гарантировать, что так оно и будет. — Да, ты прав, — кивнув, Офелия придвинулась ближе, склоняя голову ему на плечо. — Алистер о нас позаботится. Даже Филии признал то, что он — первоклассный чародей. Правда, Сигруд недоволен. Он бы предпочёл, чтобы с нами остался ты. И это тоже ничуть её не удивляло. Да, говорила Офелия об этом только с Алистером, а в обычное время старалась и не думать о предстоящем, контролируя даже сны, Сигурда, исключительно мудрого и отлично её знавшего, не так-то легко было обмануть. Девушка могла поставить что угодно на то, что супруг разгадал её план. Но, хоть и явно был недоволен, ни разу про это не заговорил; уже за одно это была она ему бесконечно благодарна. Видимо, всё же признавал её право на выбор. Или же понимал, что других вариантов нет. Он хотел остаться. Правда, хотел. Сейчас даже больше, чем когда-либо, он желал быть рядом с нею. Разделить торжество от победы или держать её за руку в последний миг. Но не мог. Ибо знал, что если останется, второй вариант будет всего вернее. — Я должен сражаться за вас. Эта земля лучше послушается своего сына. — Да, я знаю. Но… На некоторое время в комнате вновь повисло тягостное молчание. Да, нужно было сказать ещё много, причём за весьма сжатый срок. К тому же, наверняка она его задерживала. Но никакие слова на ум не шли. Кроме прощания, того, что было уже сказано… и что она никогда не могла и, наверное, уже не сможет ему сказать. И потому, дабы не выжимать из себя бессмысленные фразы, Офелия всё же позволила себе пару минут просто посидеть, не шевелясь, наслаждаясь близостью родного и любимого человека. Ведь, может статься, это их последний такой момент… Нет, то, что она может умереть, девушка принимала абсолютно спокойно. За годы мучений, доставляемых ей Мистическими Глазами, она сжилась с этой мыслью и даже ждала этого момента. Ведь смерть значила избавление. Но то, что может погибнуть Кириштария, зайти её солнце… это не укладывалось в голове, не желало приниматься сердцем. И от этой мысли душа её болела сильнее, чем когда-либо. Офелия не представляла себе, как будет существовать без него этот мир. — Кириштария… — хрупкая девичья ладонь легла на его щёку, невыразимо ласково оглаживая кожу. — Будь осторожен. По возможности держись рядом с Георгием или Жанной: эти двое являются нашей основной надеждой, оплотом защиты. Не приближайся к Соломону: на него и будет направлен главный удар Ваал. И наблюдай за Кухулином: ещё в Часовой Башне при виде того, как убили его дочь, он едва не переродился в свою тёмную форму. А если процесс завершится… я не знаю, кто обладает силами, достаточными для того, чтобы противостоять такому монстру. В Сингулярности Америки его не могли победить Скатах, Дармайд, Финн и Карна. Все вместе. Как же больно было осознавать, что всё, что он мог ей сейчас дать — лишь эфемерные обещания, которые и выполнить-то было практически не в его силах! Но ведь стараться это сделать ему ничто не помешает, правда? — Я сделаю всё возможное. На миг Офелия опустила голову, борясь с подступившими слезами и комом в горле. А затем выпрямилась, и не обращая внимания на всё же побежавшие по щекам мокрые солоноватые дорожки, обняла кузена за плечи и мягко коснулась губами уголков его губ. Плевать на всё, пусть даже он воспримет это совершенно не так, как она предполагала. Именно это ведь она и хотела сделать практически всю свою жизнь. И должна была сделать давным-давно. Но… только куски головоломки вновь сложились воедино, как её в который уже раз безжалостно растоптали. «Увы! Я никогда еще не слышал И не читал — в истории ли, в сказке ль, — Чтоб гладким был путь истинной любви.»* — Возвращайся ко мне, — всего лишь три простых слова. Но только камень бы, пожалуй, смог равнодушным к ним остаться. И не понять, что же в действительности таится за ними. — Я… — спокойный — даже слишком! — голос златовласого красавца дрогнул. — Я сделаю для этого всё возможное. Смущённо отстранившись, Офелия скрестила руки на коленях, изо всех сил вглядываясь в узор на платье, но видя перед собой лишь мутные расплывчатые пятна. Интересно, как долго она уже плачет? Всё. Именно в этот миг поняла она неотвратимость неизбежного. Это конец, финал. Если раньше хоть как-то помогало отложить прощание то, что не было известно, в какую сторону двигаться, то теперь ушло и это. Отняли иллюзию бесконечности пусть и последнего, но всё же их мига. Все слова прощания были сказаны, предупреждения получены. А с нею осталось лишь тягостное ожидание да невероятно мерзкое чувство собственной беспомощности. Ещё одна страница в книге их жизни была перевёрнута. И рука судьбы, держащая перо, застыла над чистым листом. И скоро, очень скоро узнают они, начнётся ли новая глава или же внизу будет короткая надпись «конец». Но Офелии, признаться, в первое уже и не верилось. — Я люблю тебя, — не только не видя, но уже и ничего не слыша от страшного понимания, окутавшего её плотной свинцовой коркой, сдавливающей грудь до того сильно, что казалось, что рёбра вжимаются в сердце, прошептала Офелия. — Всегда любила… Тёплые губы мягко коснулись ее щеки, а пальцы нежно оттёрли слезы. Ох, если бы знал Кириштария, как повернётся всё в его душе после именно этих слов, какой восторг охватит каждую клеточку его сути… Лия… Любимая, родная, необходимая. Любит… Да, сложность задачи, стоящей перед ним, от признания не уменьшалась. Но теперь маг был уверен в себе. И в том, что сумеет совершить даже невозможное, лишь бы ещё раз обнять Офелию. Ещё раз услышать это от неё. — И я тебя люблю. Но мне пора воевать за наше будущее. Она не позволила себе воспринять сказанное им Не позволила, хоть и — Бог тому свидетель! — невероятно хотела. Лишь рвано кивнула да попыталась ободряюще улыбнуться. Да, это было признание в истинном его смысле. То, чего девушка ждала всю свою жизнь. Но радоваться не могла. Ибо вовсе не гарантировали те слова, что ни будут вместе. Только если Кириштария вернётся… и лишь если к тому времени от неё хоть что-то останется. Одну из частей её сердца навек забрал с собой в могилу отец. Другая, что держал в руках Сигурд — которому Офелия была безмерно благодарна за всё подаренное счастье, за бесценные жизненные уроки, за то, что он буквально научил её жить! — уже была на краю омута смерти. Глупо было бы надеяться на то, что человек с такими ранами сможет вернуться к прежней жизни. Ей уже никогда не стать той, что была когда-то. Она сломана. И ни один мастер, ни один целитель её не починит. Кроме одного. Но и тому потребуется время для того, чтобы тот огрызок, в который превратилось её сердце, смог восстановиться. Хоть как-то, хоть какая-то часть. Это уже будет много большее, чем Офелия могла надеяться. Но куда как меньшее, чем заслуживает он. Нет смысла себя обманывать: Кириштария нужен ей. Как воздух, как солнце. Без него девушка жизни себе не мыслила… да и не было бы её. Так, жалкое подобие существования, не более. Но в то же время и к самообману она была не склонна, приученная всё же трезво оценивать вещи. Он достоин много, много большего чем-то, во что превратится она. И Офелия знала, что, если он захочет уйти, то она отпустит его. Ради блага кузена. Ради его счастья. Но абсолютно не представляла себе, как это сделает. — Знаешь, — на побледневших губах на миг проявилась горькая усмешка, — наверное, сейчас мне стоит сказать что-то напутственно-ободряющее. Но всё, что я могу произнести: если ты не уйдёшь прямо сейчас, я тебя не отпущу уже никогда. — Просто пообещай мне, что ляжешь отдыхать. Мысленно изумляясь, как на подобное у неё ещё остались силы, Офелия, насмешливо фыркнув, забралась на кровать и, прикрыв ноги лежащим рядом лиловым кашемировым пледом, откинулась на подушки, только сейчас ощущая, как сильно устала на самом деле.Да, сейчас бы кружку горячего какао и спать… Вот только, кроме Мистических Глаз, от матери досталась ей ещё одна странность. Чем больше был измотан организм, тем сильнее была бессонница. Так что обещание, которое у неё просит Кириштария, выполнить она может лишь наполовину. — Как мало тебе надо для счастья. Деланно-грозно нахмурившись, молодой человек качнул головой. Вот ещё глупости какие! — Твоё здоровье это не мало. Да, она понимала, что-то обещание, которое даст ему сейчас, практически невыполнимо. Равно как и он. Но не произнести этого не могла. Лишь по одной простой причине… которая лично для неё была важнее всех остальных. Была, есть и будет. Кириштария ждал от неё этих слов. Они были ему нужны, необходимы. Но не просто потому, что это бы его успокоило, отнюдь. Во всём, что касалось её, братец был весьма щепетилен. И знал — точно знал! — как на самом деле на неё воздействует, чем, собственно, сейчас и пользовался. И винить за это его Офелия не могла. То, что она не сможет хотя бы попытаться выполнить то, что обещала ему, было прописной истиной. Но, в конце концов, это ведь всё для её же пользы. — Я постараюсь поспать, — изящная ладонь девушки машинально легла на живот, а глаза, не отрываясь, смотрели в его. — Обещаю. — Надеюсь на тебя. Что ж, мне пора собираться в путь. Смятение, обрушившееся на неё точно огромная гранитная глыба, давила неимоверной тяжестью, пригибая к земле. Безмолвное «нет» сейчас было слышно громче любого крика. Гулко выдохнув — точно весь воздух в единый миг просто выбили у неё из лёгких, — Офелия вся как-то сжалась и едва не протянула к Кириштарии руки, моля тем самым остаться. Но вновь взглянула в глаза — и замерла в неподвижности. Не потому, что увидела там приказ не делать этого, не потому, что за подобную слабость брат бы на неё рассердился — о, он сам бы хотел сделать то же самое. И даже не из-за того, что это могло поколебать его решимость. Причина была иная. Совсем противоположная. Взгляд небесно-голубых глаз был отнюдь не прощальным. На самом деле Кириштария верил, верил в то, что сможет вернуться. И много сильнее была эта вера, чем он был готов себе признаться. И для неё этого уже было достаточно. — Я буду ждать твоего возвращения, — уголки бледных губ чуть приподнялись вверх. — Мы будем ждать. Невесомо поцеловав кузину в щёку, Кириштария тихо вышел из комнаты. Все слова давным-давно сказаны. И время, отведённое для них двоих, увы, минуло. Пора действовать. *** По коридору, вдоль самой стены, быстро и как-то даже крадучись, шла Памела. Видимо, девушке была непривычна смена обстановки и она спешила как можно скорее вернуться в комнату. В комнату Кассандры. Желая порадовать женщину, если бы та ещё была способна на это. В руке Памелы был зажат пурпурный ликорис. Часом ранее девушка нашла оранжерею, где прорастала нерина. Это слепое, даже дочернее обожание, признаться, пугало всех обитателей замка. Ведь по словам Дельфиниум характер гомункула очень тяжело поддаётся коррекции. Да и леди Кассандра мало похожа на человека, который нуждается в привязанностях. Однако в следующее мгновение девушке пришлось спешно прижаться к ближайшей двери, желая так и вовсе раствориться в ней. И причиной тому был вылетевший с такой скоростью из столовой Кухулин, что огромные кованые золотые люстры, унизанные длинными подвесками из хрусталя, закачались от ветра, наполнив коридор замка нежной хрустальной мелодией. Красивой, очень — Пэм было подумала, что они как-то зачарованы, — но в следующий момент всё это заглушил тихий — для остальных, — но для неё, находящейся ближе всех к источнику, звук. Звук трескающегося мрамора. Сам же Кастер… хотя, какой теперь он Кастер! — обратив на перепуганную девицу внимания не больше, чем на опрометью шмыгнувшего к лестнице Фоу, пытаясь хоть как-то обуздать ярость, кипевшую в его крови, со свей силы ударил кулаком в стену. Рассчитывал отвлечься болью… идиот. Его руке это нанесло вреда не больше, чем касание лапки котёнка, а вот поверхность в месте удара тут же покрылась густой сетью змеящихся трещин. Зря, конечно. Надо будет сказать Сэлле или Лизритт, кто там за это отвечает. Наверное. Если им не плевать на всё, как Филиппу и Дельфиниум. Нет, в глубине души мужчина понимал, что их решение продиктовано не абсолютным безразличием к судьбе своих детей, но суровой необходимостью. Где-то очень-очень глубоко. Мысль эта промелькнула в сознании лишь один раз и тут же была потушена точно едва разгорающийся костёр огромной волной из дикой смеси ярости и боли. Он знал своих друзей, хорошо знал. Но сейчас этого, увы, было недостаточно. В таком состоянии думалось ирландцу откровенно плохо, что уж говорить о принятии логических решений. И всё, что мог он воспринимать: голые факты. А они были таковы: ни Филипп, ни Дельф даже не попытались сделать ничего для того, чтобы оградить своих дочерей от того ужаса, с которым им всем вскоре придётся столкнуться. Ровным счётом ничего. Ни попытались отговорить, ни попросту запретить вмешиваться. А ведь своими глазами видели, к чему это может привести! И как ещё назвать их после этого? Нет, Кухулин прекрасно понимал, что в случившемся с Сай и Касс огромная доля его вины. И не пытался даже снять её с себя, хоть как-то оправдаться. Бессмысленно — и ни к чему уже. Легче не станет, жену и дочь это волшебным образом не вернёт. Да и он был не маленьким мальчиком, дабы отрицать очевидное. Виновен. Будь он сильнее, быстрее, не притащи Сай на эту бойню, свяжи Кассандру и на дай ей сражаться… «Пап, и ты реально думаешь, что это что-нибудь бы изменило? Я думала, ты меня достаточно хорошо знаешь.» Голос дочери — такой же звонкий, насмешливый, задорный, каким и был ранее, словно бы наяву раздался прямо у него над ухом, заставив ирландца вздрогнуть и застонать сквозь зубы. Вновь перед глазами пронеслись те ужасные картины: Сай, усталая, но довольная улыбка на лице которой вмиг сменяется шоком от дикой боли, звуки падающих на пол капель крови, позвоночник дочери в руке Фамке. И иные, уже не с нею, но не менее тяжёлые: Кассандра, с пугающим спокойствием взирающая на тварь, сотни алых глаз на огромном раздутом теле, что со времён Гоэтии являлись ему в самых худших кошмарах — и другие, сверкающие изумрудами ранее, а сейчас едва-едва тлеющие, смотрящие лишь в одну точку. Да, казалось, что потеря дочери Кассандру тогда ничуть не тронула, тем более, что отношения их со стороны всем виделись не очень тёплыми. Но его жена всегда умела маскировать эмоции под холодный расчёт. Властная, решительная, прямая, дерзкая, даже бесчувственная — именно такой она казалась почти всем. Тем, кто не знал её историю, тем, кто не проникся ею и не понял, как сильно отразилось то на её личности. Не просто отразилось. Изменило. Искорёжило до неузнаваемости. Сломало. А теперь у неё отобрали последнее, что она любила, чем дорожила, хоть и не показывала того. Потому что попросту не умела, ибо, будучи преданная самыми родными людьми, с детства училась лишь одному: выживать. А в таких условиях уже не до эмоций. Кастрированная — так называла себя рыжеволосая леди в этом плане. Неполноценная, усечённая. Да, она всячески пыталась отдалить их от себя. Но не из ненависти или безразличия. Всё же сердце её было способно на любовь. Единственную, что держала её ещё в этом мире — к своему дитя, к собственной дочери. А теперь и эта ниточка оборвалась. Улетела в небо с чистой юной душой. И в тот же миг существование потеряло для Кассандры всякий смысл. Держаться ей более было просто не за что. Да, у них был сын, Готфрэйдх. Но одного ребёнка другим не заменишь. К тому же, малышу было всего пара месяцев, тогда как Кассандра видела его и того меньше. И сразу же начала отдаляться и от него, словно предвидела, что произойдёт. Что чёрная тень накроет и их семью саваном, что никогда не доведётся испытать мальчонке материнской ласки. Боги, да даже для него сын был чем-то эфемерным, картинкой из прошлого, соломинкой, за которую Кухулин держался в инстинктивном желании не поддаваться подступающему безумию. Да, он его любил, как будет любить всякий отец своё дитя. Но прочувствовать полностью это ему пока не было — и, быть может, уже не будет! — дано. Кассандре вот уж точно. Женщина, которую родные мать и отец продали демонам, испытавшая все мыслимые мучения от этих тварей, не сумела уберечь от них любимую дочь. И этот удар стал последней каплей для её истерзанного сознания. Для себя самой она была ничем не лучше Орлэйт, которую искренне ненавидела. Сравнялась с нею. С той, стать похожей на которую было фактически самым главным её страхом. А потому неудивительно, что усилия Чедомира, Филиппа и Соломона пропали даром. Три величайших мага не смогли ничего, то же самое будет и обратись он к официальной медицине. Не сможет никто. Можно исцелить тело, отрастить новые конечности. Чедомир даже доказал, что возможно истинное воскрешение. Но всё это работает лишь в одном случае: если душа человека всё ещё здесь. А это, увы, уже было не про Касс. Её тело было абсолютно здорово с точки зрения физической составляющей. Функционировало, выглядела она — какая ирония! — даже лучше некоторых из его подруг. Но душа рассыпалась в тот же самый миг, как Зепар погрузил свои мерзкие руки в тело Сай. А такой случай, увы, был абсолютно безнадёжен. Кассандра не вернётся. Того, что делало её собою, больше нет. И неужели Филипп хотел, чтобы то же самое произошло и с Дельфиниум?! Чтобы она, которой и так пришлось собственноручно прервать неожиданную, но желанную беременность, и потерять Романа — человека, которого гомункул едва ли не к рангу святых причисляла! — наблюдала за смертью Сильфии или Ним, а то и обоих? Чтобы к мраморной статуе дока — их неунывающего солнышка, — стоящей сейчас в склепе, прибавились ещё две или все три? Чтобы его жена, которую Парацельс любил не меньше, чем он Кассандру, превратилась в бледную тень или наложила на себя руки? Чего стремился добиться Филипп, почему не остановил дочерей? Ради чего были тогда все эти смерти, зачем пролилось столько крови — чтобы они все полегли в конце? Ведь сам Филипп — характер друга Лин знал почти так же хорошо, как свой, — дорожащий семьёй больше, чем чем-бы то ни было, от такого удара не оправится. Но, тем не менее, решение Ним и Сильфии было и им, и его женой безропотно принято. Как нечто, не подлежащее обсуждению. Будто бы так и должно было быть. Будто они все надеялись там умереть!!! «Если кто понимает, подскажите смысл всего этого безумия, а?! А то я сам не вижу!» «Ну и кто в таком случае идиот?» А это — собственно, не очень-то хороший знак, но об этом Кастер задумался бы в последнюю очередь — было произнесено уже голосом Кассандры. Той, прежней Касс, его жены, женщины, которую он любил вопреки всему. И подействовало как пара ушатов ледяной воды, опрокинутых на него разом. Изо всех сил зажмурившись, герой Ольстера сжал руками виски в попытке хоть как-то приглушить огненный ад безумия, превращавший его мозг в подушку для наиострейших игл. Нет, ярость его не должна выплеснуться на друзей. Они не виноваты, они, как и все сейчас, желают выжить. Просто понимают, что иных вариантов кроме как выложиться на полную каждому из них в последней битве, нет. Что они должны это сделать. И перед ними будет стоять такая же задача, как и ранее перед самим ирландцем: уберечь свою семью. Спасти детей и друг друга. И стоит молиться о том, чтобы Айнцбернам удалось это сделать. А злобу он прибережёт. Для той или того, сам Ктулху уже не разберёт, кто её заслуживает. Кто и начал всю эту бойню, чьи руки уже не просто по локоть, но с головою он купается в крови. И наслаждается тем. Да, как минимум две смерти ещё будут неизбежны. Но всё же они — и те, что произошли раньше, — станут началом конца. Подведут тварь к финалу слишком мягкому, но, пожалуй, самому болезненному для неё. Смерти. И полному пониманию перед этим краха всех своих надежд. И ради этого мига, ради того, чтобы увидеть в мерзких глазах осознание поражения перед тем, как их вырвать, он, Кухулин, и будет жить. Ради мести… и ради своего сына. Да, малышу суждено расти, не зная заботы и любви матери и сестры. Но отец — хоть какой-то! — у него будет. И постарается дать мальчонке всё, что может. Не повторяя дольше прежних ошибок. Ведь опыт этот дался ему слишком дорогой ценой. Это — меньшее, что он может сделать для Сай и Касс. И именно того бы они для него и желали, а не бесславной смерти и превращения перед этим в квинтэссенцию безумия. Ведь хотя бы это он в состоянии сделать без извечных своих косяков. В состоянии же? Тяжело вздохнув — на этот вопрос ответ он, кажется, найдёт лишь в Риме, — Кухулин, засунув руки в карманы брюк, вновь раскрыл глаза. И даже чуть вздрогнул от неожиданности, увидев буквально в паре метров от себя невероятно бледную и жмущуюся к стенке Пэм. Дьявол, должно быть, срыв его не прошёл без свидетелей! Плохо, очень плохо. Не в плане показной слабости — все понимали, каково ему сейчас. Но вот девчонке такого видеть вовсе не было нужно. И так несладко, да ещё он со своей потерей самоконтроля. — Ты… — заметив, как при звуке его голоса, больше похожего то ли на рык, то ли на карканье, Памела втянула голову в плечи, ирландец откашлялся и заговорил уже ровнее, изо всех сил стараясь держать тембр. — Ты куда? Дрогнув, девушка показала зажатый в кулаке цветок, после чего, пройдя несколько шагов, толкнула дверь в комнату Кассандры. — Здесь восхитительные оранжереи. Уверена, леди очень нравятся цветы. Присоединив цветок к остальным, стоящим в высокой стеклянной вазе. Некоторые цветы уже начали усыхать, но леди однажды сказала, что умирающие цветы источают самый яркий аромат. Наверняка она его слышит. Взяв щетку для волос, Памела присела на край постели, где на белоснежных простынях лежала Кассандра, так неуместно облаченная в алое платье-футляр. Щетина мягко скользнула по разметанным волосам. — Разве она не красива? Вздохнув, мужчина, мысленно проклиная себя за малодушие, но будучи абсолютно не в силах смотреть на бессильную оболочку, что осталась от его любимой супруги, перевёл взгляд на окно. Но, надо сказать, вопрос Пэм сумел обескуражить даже его. Интересно, она и правда считала уместным его в данной ситуации? Впрочем, она ведь гомункул, а они мыслят всё же немного иначе, чем простые люди. Да и функцию наивности вряд ли Касс в неё закладывала. Так что девушка задала вопрос, на который именно что желала услышать ответ. Вот только не тому. Так что… пусть сама придумывает себе такой ответ, который её не обидит. Памела… и всё же было в ней нечто странное. Кассандра никогда не говорила ему, как создала именно её, в отличии от истории той же Каллисто.И до сего дня Кухулин не проявлял особенного любопытства. Но теперь, когда его измученный мозг отчаянно искал спасительный круг, что мог позволить сознанию ещё хоть немного контролировать тело, именно златоглазка показалась ему лучшим из вариантов. Да и реакция остальных… Алайяйя относилась к ней настороженно, Дельфиниум, которая, казалось, была к ней по своей сути ближе всех — с откровенным опасением. При всём этом Памела не делала ничего такого, что могло бы вызвать подобную реакцию. Да, заботилась о Кассандре. Может, с излишним рвением, но разве это преступление, тем более, что женщина как раз в том нуждалась. И Пэм давала то, принимая её такой, какая она есть… любя такой, какая есть… относясь как к… — Тебя, — голос мужчины, поражённого внезапной догадкой, дрогнул. — Тебя создавали как… как идеальную мать, да? Ту, которой у Касс не было? Изумлённо посмотрев на мужчину, Памела замерла на пару мгновений, словно размышляя а серьёзности такого вопроса. — Это так странно? Разве в природе людей нет такого механизма, как любовь к своему создателю, даже если он абстрактен? Пожав плечами, Кухулин подошёл к окну и, открыв створки, с каким-то даже наслаждением вдохнул в себя мирный, прогретый осенним солнцем воздух у замка. Даже курить расхотелось, что и так-то крайне редко с ним бывало, а уж в стрессовой-то ситуации и вовсе никогда. Что ж, может, оно и к лучшему. По крайней мере, перед смертью ему будет дано насладиться простыми радостями жизни. Что же касается слов Пэм, то такими философскими вопросами ирландец себя не особо-то и утруждал. Но, видимо, всему приходит свой час. И даже для самого, казалось бы, невероятного. — Не всегда так, — тщательно подбирая слова, дабы не ввести девушку в ещё больший ступор, ответил Кастер. — Некоторым счастливчикам удаётся прожить всю жизнь, принимая что-то как безусловную истину. Но чаще всего происходит ломка ценностей. — Я ещё слишком молода, чтобы так сильно разувериться. Мой создатель была ко мне добра. Всё равно, что к дочери. Подумав, что, будь здесь Сай, она бы не упустила случая сострить на эту тему, мужчина горько усмехнулся. Нет, он верил словам Пэм и не только потому, что гомункул твёрдо была уверена в них сама; в конце концов, с Кассандрой они были знакомы достаточно долго. И в том и крылась вся суть. Как там правильно было сказано? Была. — Оно и к лучшему. По крайней мере, ты не разочаруешься, как многие. — В чем я должна была разочароваться? На сей раз быстрого ответа девушка не дождалась. Не двигаясь и даже, казалось, не дыша, Кухулин смотрел в окно, на невероятно чистое голубое небо, чью идеальную гладь не омрачало ни одно облачко. А затем всё же достал из кармана пачку сигарет, но лишь для того, чтобы почти тут же раздавить её в руке. Комнату в один миг наполнил терпкий аромат табака, однако Кассандра, прежде ругающая его за курение — дым немало, надо сказать, её раздражал, — сейчас даже не шевельнулась. Да, Пэм, несомненно, права, она была прекрасна. Но мертва. — В самой жизни, детка, — кроваво-алые глаза потемнели, сделавшись почти чёрными. — В самой этой грёбанной жизни. Разложив пламенные локоны по белой подушке, Памела поднялась на ноги, чтобы положить щетку на комод. — Жизнь сама по себе бессмысленна. Если ничем не наполнена. Он решился и до этого. Задолго, даже не в тот момент, когда вошёл сегодня в спальню жены — но после того, как первый раз увидел её такой. Недаром говорят ведь, что надежда даёт людям силы жить. Двигаться дальше, искать свет даже тогда, когда всё вокруг объято тьмой. Надежда и вера — то, что придаёт силы, заставляя сражаться до последнего, то, что помогает не просто жить, но выживать. Это было у всех. Но, увы, в строго дозированном количестве; за свою жизнь Кухулин успел в этом убедиться. Именно в тот момент, когда увидел, как последняя капля, что осталась в его чаше, в его личном Святом Граале, упала наземь, разбившись на мириады сверкающих частиц, которые поглотила твердь и иссушил воздух. Осталась лишь пустота. Золото поблекло, поддавшись ржавчине. Свет погас. Теперь их окружала непроглядная чернота. Но не в которую шагнули они сами, нет. Их туда привели. Он бы легко смирился, будь такая участь уготована лишь ему. В конце концов, Слуги по своей сути уже давно были мертвы. И, в отличии от Генри или Филиппа, Кухулин не был настолько оптимистичен, чтобы верить в данный им второй шанс. В конце концов, все они видели, что стало с Романом. Их солнца давным-давно зашли, в те славные времена, когда сердца их бились не по велению магии, а подчиняясь самой жизни. Но минуло то. И ни в одной из Войн, в которых он участвовал, за то, что жизнью называли другие, ирландец… нет, не то что не держался. Не верил в долгосрочность того счастья. Миг, сладкий сон, который исчезнет с рассветом. Не более. А потому сам он был готов уйти. Как и увидеть смерть близких, да. Ведь, в конце концов, это тоже было частью жизни. Горькой, страшной, жуткой — и неотъемлемой. Так было, есть и будет. В доказательство того, что жив сам мир. И лишь с одним примириться мужчина не мог никогда. — Пэм… Она тебя слышала? — губы и язык его двигались против воли; пока не иссохли на них капли самого сладкого и одновременно горького вина — веры. — Хоть раз она ответила тебе? — Вы знаете ответ. Он ожидал падения. Не тела, но разума, окончательной сломленности, погружения в полное безумие. Так должно было быть, Кухулин ХОТЕЛ, чтобы так было. Постыдное желание, но невероятно сильное… и, пожалуй, присущее всем живым существам. Избавление от страданий, от собственных терзаний и душевных мук. Он желал войти во тьму, принять её в себя, обручиться с небытием. Но вместо этого увидел свет. И даже яснее, чем когда-либо раньше, понял, что должен сделать. Не алгоритм действий: од и так был расписан практически до автоматизма. Но то, зачем в действительности это было нужно. — Пэм, — губы ирландца сжались в одну тонкую суровую линию, а голос был твёрже самой великолепной стали. — Оставь нас наедине. Мне нужно попрощаться с женой перед отъездом. Кивнув, девушка взяла какие-то вещи, вероятно для того, чтобы отнести в прачечную, и покинула комнату. Тихо вздохнув, Кухулин сел на кровать рядом с Кассандрой, механически отметив про себя, что та даже не пошевелилась, когда матрас под ней прогнулся от его веса. Провёл рукой по мягким волосам, блестящим как живая медь, коснулся щёк, очертил форму скул. А после этого слегка наклонился, запечатлевая невыносимо нежный поцелуй на алых губах. Одно из последних проявлений его любви к ней, песнь прощания и прощения. То, что делали принцы в наивных детских сказках, возвращая к жизни свою принцессу. Ведь любовь тоже обладала силой. Той, что была равна самой смерти. Увы. Не в этот раз. Ибо для них обоих пути назад уже не было. Только вперёд, каждый по своей дороге. Надеясь, что однажды они всё-таки пересекутся. В тот день, когда с рассветом взойдёт луна вместо солнца, а ночь осветят золотые лучи. Тогда, когда иссушённый жарой песок станет благословенным морем, а вековые деревья обратятся величественными барханами. Когда всё же сойдутся вместе параллельные линии, тогда Кассандра и он смогут улыбнуться друг другу вновь. И быть счастливыми вместе. Вместе и навсегда. Тьма, ждущая своего часа, будто бы улыбнулась ему и в этом оскале Кухулин явственно увидел дикую смесь черт отца и матери своей супруги. «Никогда! Никогда, никогда, никогда!» И в ответ улыбка всё же тронула и его губы. В последний раз за отпущенный мужчине срок. «Быстрее, чем вы думаете.» — Ты всё же была права, Касс. Во всём. Не суждено нам было в этой жизни быть вместе. Но я знаю, кто тому причина. Знаю тех, кто отнял твою жизнь, тех, кто сломил тебя. Как и то, что более не причинят они никому вреда. А тебе обещаю то, что более не испытаешь ты ни боли, ни страха, ни бессилия. Там тихо и спокойно, правда. Уж мне-то можешь верить… хотя бы в этом плане. Я знаю, ты всегда хотела нормальной жизни, именно к этому стремилась. Просто жить. И старалась, несмотря ни на что. Именно ты была моим факелом, Касс. Горела, обжигала — и согревала в тот же миг. Ты жила — и дала жизнь всем тем, кого приютила и помогла. Но и сама же говорила, что жизнь ничего не значит, когда всё остальное навсегда сгинуло. Он не ждал ответа. И не надеялся — надежды не было. Как и того, что делало женщину, лежащую перед ним, Кассандрой. Да, она могла принимать пищу и пить воду, если то клали ей в рот, могла спать и бодрствовать — но глядела только в потолок, не видя никого и ничего перед собой. Вставала, если её поднимали, садилась, если ей помогали делать это. Но не говорила, не реагировала на окружающих, даже не плакала. Ни ранее, когда он звал её из последних сил, умоляя вернуться, ни сейчас, когда прощался. Да, Чедомир и Соломон удержали её жизнь, смогли сделать так, чтобы функционировало тело. Она жила. Рыжеволосая женщина с бесконечно прекрасными зелёными глазами была жива. Но Кассандра ушла вслед за Сайобхан. А ни одно тело не может существовать без души. Пальцы ирландца — когда-то красивые и невероятно ловкие, теперь же — жалкое почти закостеневшее подобие былого, но не утратившие мастерства, — вычерчивали в воздухе руны. Свет, солнце, покой, сон. Вспыхивали они серебристым сиянием, соединялись в вязи и мерно ложились на жемчужно-белую кожу красавицы, лежащей в постели, почти повторяя узоры Магических Меток, что когда-то принадлежали ей, а теперь украшали его руки. Последний подарок Кассандры, последняя память о ней. То, что сохранит Кухулин до той поры, пока не окрепнет тот, чьи они должны быть по праву. Пока не станет достаточно взрослым их сын, дабы выслушать печальный рассказ обо всём, что случилось до этого дня и в сей миг, пока не сможет понять. Он передаст наследие супруги их ребёнку, сделает так, как она и хотела. И отплатит ей за всё то счастье, что дала она ему, пусть и невыразимо мало то будет в сравнении с тем, что получал он. Да, он не смог сделать супругу счастливой при жизни. Но даровать покой сейчас всё же в его силах. Покой — и счастье. Пусть и иллюзорное, но то, которое у Касс никто уже не будет в силах отобрать. Тот мир, ту семью, которую она всегда себе хотела. — Я уведу тебя в самый прекрасный сон на свете, голубка… Ирландец знал, что видит сейчас женщина в остатках своего сознания. Невыразимо прекрасные картины, сон, состоящий пополам из её желаний и его магии, который будет длиться вечно. Цветущие сады у замка Милленния. Аромат воздуха, согретого лучами закатного солнца. Мягкость зелёной травы под ногами, прохладную тень деревьев. Счастливый смех Сайобхан, наблюдающей за тем, как учится ходить младший брат, которого сопровождает на этом пути счастливая и гордая за сына Кассандра. Иуду, царственно развалившегося на сложенном у одной из яблонь пледе, ленно помахивающего хвостом. Запах свежей выпечки, доносящийся из приоткрытого окна кухни, да голос Пэм, собирающей всю семью к ужину. Семью, которую Кассандра всегда желала — и которую получила столь диким образом. Но счастливую — и живую. Ту, которой не коснётся больше ни одна тварь, отравившая их прежнее существование. Жизнь можно было выкупить лишь смертью. А Кассандре настало время отдохнуть. Путь её завершился. И прошла она его в высшей степени достойно. — Пожалуйста, Касс, не надо меня слишком уж сильно за это ненавидеть. Зрение его затуманилось, но причиной тому не подступавшая так часто к рассудку ярость была, но бегущие по щекам слёзы. Но всё же, сморгнув пару раз, Кухулин смог сосредоточиться достаточно для того, чтобы в последний раз взглянуть в лицо супруги. Запоминая её такой — чистой, светлой и одухотворённой. Надеясь на то, что теперь ей хорошо. Никогда не была Кассанда Райогнак Иггдмилленния так прекрасна, как в последний свой миг на земле. — Я люблю тебя. И в следующее мгновение широкая мужская ладонь — плотная, точно бы камень, но, несмотря на это, всё ещё тёплая, — прижалась к её носу и рту, перекрывая доступ кислорода. Глупое тело, самой природой одарённое рефлексами, лишь несколько раз дёрнулось, цепляясь за существование, за необходимый для жизни воздух, прежде чем вернуться в прежнюю безмятежную тишину. Теперь уже вечную. И лишь только тогда, когда обострённый болью до предела слух, всё ещё улавливающий слабое трепыхание чужого сердца, не стал слышать лишь одно — собственное — биение, столь сильное, что, казалось, грудная клетка сейчас проломится так, точно сделана из фанеры, Кухулин отнял руку от… нет, мёртвой Кассандру назвать он не мог. Смотрел — и не видел следов небытия, понимал, что слишком мало ещё прошло времени, но не находил их. Его супруга в кои-то веки была абсолютно спокойна, увядание и тлен не смели даже приблизиться к ней. Невероятное, совершенное создание, яркое пламя волос, пухлые губы цвета спелой вишни, нежный мрамор кожи, зеленее первой листвы глаза, ещё не сошедший со щёк румянец. И улыбка. Да, такого быть не могло, нереально — но хотелось верить. Желалось, дабы не сойти с ума, смотреть на женщину и понимать, что она улыбается. Думать, что то, на что пошёл он, что сотворил и что никогда не смыть ему со своих рук, для неё стало не только избавлением. Но и принесло хоть немного счастья в ту невероятную горечь, коей была пропитана вся жизнь Кассандры. И верить в то, что, пройдя все испытания, уготованные ей судьбой, она наконец-то обрела покой. Ведь никто не мог поспорить с тем, что Касс это заслужила. — Отдыхай, голубка. Даю тебе слово, что более тебя ничто и никто не потревожит. И, дабы не искушать себя поддаться желанию, оплетающему каждую клеточку его тела, голосом, похожим на самую что ни на есть райскую музыку, озвучивающему собственную мысль ирландца о том, как было бы просто и чудесно лечь рядом с женой и более никогда не открывать глаз, не слышать и не ощущать происходящего, Кухулин, прикусив губу, рывком поднял себя с постели. Нельзя, нельзя, он тысячу раз уже говорил себе, по какой причине не может он позволить себе такой роскоши. Его — вот уж и вправду удивительно! — всё ещё ждут. В нём нуждаются, пусть пока и вызвано это не более чем простыми инстинктами. Но ему есть ради чего жить. Не просто ради мести, не только для того, чтобы собственноручно раздавить чёрное сердце той твари, что отняла у него дочь и жену. Но ради сына. Для того, чтобы Готфрэйдх не рос абсолютным сиротой, чтобы узнал о том, какими замечательными людьми были его сестра и мать, ради чего сражались и за что погибли. И чтобы никогда не нависла над его жизнью такая же чёрная тень, что саваном укрыла Касс и Сай. Ради их посмертного покоя, ради жизни и улыбки его сына, ради друзей — тех, кто уже на небесах, рядом с его семьёй, и тех, кто до сих пор борется за себя и своих близких, — ради существования всего этого несовершенного, но такого притягательного и всё же любимого мира Ваал должна была быть уничтожена. И он, Кухулин, сыграет в этом свою роль. Какой бы она ни была. Он будет бороться. До конца. Как это делали те, кого он любит. Как это делала его семья. И в этот же миг маленький, не слепящий, но точно бы ласкающий, осушающий слёзы солнечный лучик скользнул по лицу мужчины. Что ж, вернее знака того, что Касс и Сай одобряют его путь, быть не могло. А посему — пора идти. Не отступая и не оглядываясь. Не потому, что нельзя. Просто некуда. Ведь там, позади, у него уже ничего не осталось. — Мы скоро встретимся, Касс. Быстрее даже, чем ты можешь себе представить. Аккуратно, невесомо-нежным движением прикрыв её веки, Кухулин заботливо, почти так же, как недавно это делала Пэм, поправил одеяло и, не оборачиваясь, покинул комнату. Его время вышло. Истекло, растворилось вместе с последним вздохом Кассандры. Ушло как жизнь… причём не только её. И теперь у него лишь один путь. В Рим.