Fate: Growing Strong.

— Жители Рима, сохраняйте спокойствие и не поддавайтесь панике. Эвакуационные автобусы отходят с площадей Венеции, Испании, Навона, Святого Петра, Пополо, Санта-Мария ин Трастевере и Ротонды каждые десять минут. При себе необходимо иметь документы, удостоверяющие личность, и запас еды на три дня. Все автобусы следуют в Неаполь. Жители Рима… Это обращение транслировали на протяжении всего дня. Филиппу казалось, что оно настолько отпечаталось на подкорках его памяти, что синхронно прокручивается в его голове с диктором. Окно пасмурного серого Рима было закрыто после третьей трансляции. И, тем не менее, он вновь подходит к окну своего гостиничного номера на третьем этаже близ площади святого Петра. Мимо проплывает автобус с номером шестьдесят восемь. Неаполь. Некогда они успели попутешествовать со своей семьёй. Старинный город со своими проблемами и недостатками. И некоторыми достоинствами. Главным в нынешних условиях было наличие в городе порта и аэропорта, чтобы у людей была возможность бежать дальше. И, нет, дело не в помощи семейства Айнцберн в эвакуации. Всё началось в Риме. Небольшое кафе неподалёку от Ватикана. Поздняя ночь. Порция кофе для ночного патруля и припозднившиеся работяги. Бойня началась внезапно. Мелкосортная погань, вырвавшаяся из глубин ада, почуяв близость великой битвы, не способная дышать воздухом мира людей без пастыря, развязала свою войну за человеческие тела. То тут, то там. За одну ночь город наводнило насилие и безумие. Это предвестие гораздо большего грядущего кошмара, что может начаться в любой момент. И может уже более никогда не закончиться. Дверь он не закрыл… хотя, вряд ли в этом сейчас был смысл. Да и вряд ли Филипп вообще об этом думал. Ведь закрытая дверь всегда, во все времена считалась неким синонимом безопасности. Гарантией того, что пространство вокруг человека защищено, что с ним ничего не случится, что никто нежеланный не перешагнёт эту черту. Но безопасных мест в мире более не осталось. Застывшая в дверях Дельфиниум — прекрасная, словно ангел, с распущенными по плечам серебристо-белыми локонами, одетая в простое закрытое белое — так неуместное сейчас! — платье с длинными рукавами длиной до середины икр и верхним кружевным слоем, — нервно прикусывала нижнюю губу, желая, но будучи абсолютно не в силах выдавить из себя ни единого слова. Взгляд индигово-синих глаз беспорядочно метался по комнате, но увиденное никак не складывалось в общую картину. Были лишь фрагменты. Бежевые стены и пол с каким-то абстрактным рисунком. Совсем рядом белый комод и такой же письменный стол с золотой отделкой. Две люстры с белыми абажурами. Кровать со множеством подушек, застеленная коричневым пледом с золотистыми узорами. Картина с цветами — кажется, подсолнухи в вазе, молодая женщина не была уверена. Тумбочка в изголовье кровати. Маленький белый журнальный столик у окна, рядом — два кресла тёмно-коричневого дерева, обитые персиковым бархатом. Окно. Большое, занавешенное белым тюлем и фисташковыми портьерами с золотистыми тонкими узорами. Дельфиниум хотела — безумно желала! — задёрнуть их, закрыть, хотя бы на какое-то время, на секунду оградиться от происходящего на улице ужаса. Но увы. Она по-прежнему не могла двинуться с места. У окна стоял Филипп. И, едва Дельфиниум остановила свой взор на нём, как всё остальное буквально расплылось, стало нечётким, расплывчатым… стало неважным. Молодая женщина буквально не могла оторвать взгляда от супруга. Не могла на него наглядеться. Однако, вопреки всему, это не был взор обычной влюблённой супруги. В огромных бездонных глазах гомункула плескался страх. Дикий, всепоглощающий, отчаянный, почти что первобытный. Именно он охватывал всё её существо, мешая двигаться, говорить, даже связно думать. Ибо это мог быть последний день — последний раз! — когда они видели друг друга живыми. И для Дельфиниум осознание этого было поистине невыносимым. Да, жизнь приучила её к потерям. К смерти, к боли. Ей многое пришлось перенести, пришлось видеть гибель людей, пришлось даже убивать самой. Имя каждого ушедшего навеки было вырезано на её сердце. Чедомир. Леонид. Ингигерда. Каллисто. Сайобхан. Кассандра. Роман. И она понимала, что это далеко не полный список. Скоро, очень скоро он пополнится, и одно только небо знает, чьими именами. Все, все те люди, с кем она прибыла в Рим, стали ей бесконечно дороги. Её, они все были её. Родные, друзья, дети. Так кого же она потеряет? Почему, почему им вообще нужно было кого-то терять?! Ответа на этот вопрос Леди Севера не знала. Но невероятно ясной для неё была одна вещь: любая утрата станет невосполнимой. Страшной. И она знала вкус каждой из них. Как невыносимая печаль и тоска сжимает сердце при мысли о том, что ты больше никогда не увидишь, не сможешь поговорить со своим другом. Как рвёт душу осознание того, что твой брат, частичка твоей души никогда не улыбнётся тебе, не обнимет, не взглянет своим обычным ласковым взглядом. Как вместе с пониманием того, что ты никогда не прижмёшь к груди своего ребёнка, не услышишь его смех, не порадуешься его достижениям, не утешишь в случае неудачи, чёрная волна отчаяния в одно мгновение затопляет тебя, не оставляя ни единого островка, ни крошки надежды. Как плачет душа от понимания того, что твой любимый больше никогда тебя не обнимет, ты больше не услышишь из его уст таких простых, но нужных каждому человеку слов, не почувствуешь вкуса его губ. А ведь даже умереть самой, дабы не испытывать этого ужаса, не будет выходом. Ибо она освободится. Но всю эту чашу страданий выпьют до дна её любимые люди. И это будет куда как страшнее. Страдать самой — это одно. К этому Дельфиниум, можно сказать привыкла. В конце концов, она, по сути, и жить-то не должна была. И поэтому благодарила судьбу за каждое мгновение счастья, которое ей довелось испытать. Но если по её… если из-за неё будут страдать близкие… А ведь самый ужас крылся в том, что никто из них ровным счётом никак повлиять на ситуацию не мог. Тонкие пальцы блондинки — до того изящные и хрупкие, что даже страшно, — стали почти бескровными: с такой силой она сжимала дверной косяк. Но Дельфиниум не чувствовала никакого дискомфорта или боли — по крайней мере физической. И лишь капнувшая на подбородок густая тёплая жидкость заставила её моргнуть, как-то двинуться, выйти из вызванного безнадёжностью ступора. Тепло. В то время, как кожа её была холодна точно подвластный ей лёд. Оказывается, она даже не заметила, как до крови прокусила губу. Горькая нота железного запаха разлилась в воздухе, кровавыми красками рисуя картины недалёкого будущего. Он знал, что те немногие маги, у кого есть желание жить свободно в будущем, иметь хоть шанс на это будущее, уже стекались в Рим. Немногие из Атласа, немногие представители Моря Бродяг, многие из тех, кто жил под царствованием Алишера, многие из тех, кто остался боеспособен из обескровленного клана Иггдмилленния. Разрозненные группы магов, объединённые общей целью. Нет смысла ни в тактике, ни в стратегии. Каждый будет сам за себя. Бойня всех против всех. Тот кто ещё может, готовится сам за себя и ни за кого больше. Шестьдесят девятый. Полный перепуганных людей. Кто желал, конечно же, уезжали на машинах. Бесконечное мельтешение. Привычные за прошедшие на этой земле и в этом времени звуки оживлённого города сами по себе воспроизводятся в голове. Предчувствие конца утомляет. Когда бы ни началась эта битва, он точно не сможет выйти на неё с холодной головой. Раздражённый и уставший, замученный своими мыслями. Он такой слабый, величайший основатель современной магии. Резко задёрнув шторы, Филипп отступил от окна. Ему нужен отдых. Физический и моральный. Обернувшись в поисках железистого запаха, он с облегчением думает, что это его мозг пока ещё не воссоздал, должно быть, чуя его нежелание ощущать это вновь и вновь. С изумлённым выдохом он с расстройством осознаёт, что это кровь его любимой. Изящные пальцы алхимика бережно обхватывают нежный подбородок супруги, пальцем перехватывая багряную каплю. — Твоя кровь слишком ценна. Иной бы и минуты не прожил, посмей он пролить её. — Я… я так… не думаю… Каждое слово даётся Дельфиниум с невероятным трудом. На краткий миг её касается облегчение от того, что Филипп всё же закрыл окно… жаль, что нельзя так же просто убрать доносящиеся с улиц звуки. А потом подступает паника. Мощная, словно цунами, неумолимая, точно ураган. Ровно в тот момент, когда супруг касается её лица. Первым и совершенно естественным порывом было прижаться щекой к его руке, чтобы подольше продлить ощущение родного тепла рядом. И он, и она так делали бесчисленное множество раз. В той, прежней жизни. Мирной. Счастливой. Естественной. Но увы. Сейчас вся ситуация неестественна. Чудовищна, вскрыта, вывернута наизнанку. Ведь, быть может, это симфония агонии мира. Сердце бьётся так быстро, словно птичка в клетке. Стучит, разгоняя по венам кровь, которая всё равно не в силах согреть заледеневшее тело. Взгляд индигово-синих глаз мечется по комнате точно загнанный зверь, стараясь сфокусироваться на чём угодно, лишь бы не смотреть в лицо возлюбленному. Ибо Дельфиниум невероятно ясно понимала: в том момент, когда она вновь взглянет в бесконечно любимые медовые глаза, последние остатки самообладания покинут её. А этого никак нельзя было сейчас допускать. Что угодно, только не это. И, кажется, её сознание находит передышку. Длинные угольно-чёрные ресницы отбрасывают тень на щёки в тот момент, когда Дельфиниум опускает взор к полу. Странно, но теперь она невероятно чётко видела каждый завиток узора на ковре, каждую ворсинку. Хотя… почему же странно? Ведь утопающий в панике готов уцепиться за любую соломинку, лишь бы обрести пусть и крохотную, но всё же надежду на спасение. Тонкие пальцы скользят выше. Плотным движением оглаживают щёку, скулу, висок, прежде чем зарыться в копну снежно-белых волос и мягко огладить голову. — Закрой глаза. Просто закрой глаза и побудь в темноте, где нет ничего. Коротко выдохнув, Дельфиниум всё же отняла руку от дверного проёма, чувствуя, как с характерным покалыванием восстанавливается кровоток в онемевшей конечности. Не особенно приятные ощущения, но очень нужные сейчас. Лучше сконцентрироваться именно на них… НУЖНО сконцентрироваться именно НА НИХ. Не на других. Нельзя. Иначе всё пойдёт прахом. — Н-не хочу… — её голос дрожит, а румянец смущения покрывает щёки; до сих пор Дельфиниум стыдно признаваться в том, что она боится. — Так… так ещё хуже. Филипп пропускает пальцы через тяжёлые пряди сияющих волос, зачарованно наблюдая за сияющими переливами холодных тонов. Красиво, как снег в морозном рассвете. — Говорят, что бояться нормально. Осознать и признать свой страх — первый шаг к борьбе к нему. Обнадёживает. Если не думать о том, сколько нам пришлось бороться. И сколько предстоит. В ответ Дельфиниум лишь нервно — на грани истерики — усмехнулась, так и не отважившись поднять взгляд. Филипп стоял близко, опасно близко, и близость эта разрушала все барьеры, которые она успела воздвигнуть в своей душе. Зря, очень зря она пришла. Нужно развернуться и бежать — подальше, как можно скорее, в другой номер, другое крыло отеля… неважно куда. Но не оставаться здесь. У неё и так почти не осталось самообладания. А что будет, когда исчезнет последняя капля, даже подумать страшно. Но, несмотря на то, что разум вопил о бегстве, тело не слушалось. Дочь Севера осталась недвижима. — Странная судьба. На нашу долю выпало столько испытаний, что порой в голову закрадываются мысли, что судьба нам задолжала множество счастливых дней. Но, наверное, Мир действительно нас всех ненавидит. С тягостным вздохом Дельфиниум уже собиралась было кивнуть, признавая правоту слов супруга. В конце концов, в каждом его слове, в каждой букве была неприятная, но не становящаяся от этого менее верной истина. Но тут её взгляд зацепился за блеск камней в обручальном кольце… и блондинка покачала головой. Совсем слабо, почти неуловимо — но, в конце концов, первые шаги ребёнка ведь никогда не бывают тверды и уверены. Важен сам факт их наличия. — Мир… он по-своему страдает от этого, Филипп. Я бы даже сказала, что он в ужасе. Склонив голову к плечу, Филипп крутил слова супруги в своей голове, заглушая новыми мыслями крики старых. Заглушая её голосом навязчивый рой мыслей. — Как страдает любой, поддавшись сиюминутному порыву желания. Когда делаешь то, что хочется. Но не то, что нужно. Тело Дельфиниум дрожало мелкой дрожью, лоб покрылся испариной, а сердце ещё более ускорило своё биение, грозясь и вовсе вырваться из груди. Боже, она ведь знала, знала, что так всё и будет! Ей лучше было остаться там, одной, в гостиной — так был хотя бы какой-то шанс сохранить самообладание. Но теперь… Впрочем, какая разница? Возможно, скоро мир вообще перестанет существовать. И тогда она не простит себе… своего малодушия. Что не оказалась рядом в тот момент, когда нужна была Филиппу более всего на свете. Что осталась одна… оставила одного его… и позволила отчаянию захлестнуть с головой их обоих. Исход битвы будет зависеть от каждого из них. А отчаяться, опустить руки — значит проиграть ещё до начала сражения. — Знаешь… нельзя верить во что-то хорошее лишь тогда, когда вокруг всё спокойно и светло. Вера должна быть и тогда, когда, кажется, никаких чудес уже не случится и мир вот-вот поглотит тьма. Изящные пальцы чародейки касаются щеки возлюбленного. Робко, несмело, кажется, вот-вот — и она, испугавшись, отдёрнет руку. Но этого не случается. Ведь за первым шагом, как правило, следует второй. Мягко улыбнувшись, Филипп прижимается к тонким пальцам кожей. — Учёным свойственен холодный прагматизм. Вера, что-то из разряда мистики. Хотя. постой-ка, мы ведь маги. Нежными, невероятно бережными движениями Дельфиниум погладила щёку возлюбленного ладонью, ощущая, как тело покрывается уже знакомыми, но не становящимися от этого менее приятными мурашками. Упоительные ощущения. А она до этого момента даже не догадывалась, насколько ей необходимо вновь это почувствовать. «А ведь могла более и не насладиться этим. Дурочка…» — Это не мои слова. Это мне однажды сказал Чедомир. — Старший или младший? Знаешь, мне всё чаще кажется, что они безумно похожи меж собой. Будто мир всё вернул на круги своя. Улыбнувшись — и надеясь, что это вышло хотя бы более-менее похожим на то, что она хотела показать, — Дельфиниум подцепила пальцами другой руки выбившуюся из косы супруга прядь. И в который раз поразилась мягкости его волос. Даже шёлк в сравнении с ними был словно наждачная бумага. — Старший. Но да, я понимаю, о чём ты говоришь. С нажимом проведя по затылку супруги, Филипп мягко помассировал кожу головы, разрушая плавные ряды платиновых локонов. — Может, предстоящее так же часть цикла. Энтропия и созидание. При этом движении супруга тело Дельфиниум словно бы пронзил электрический разряд. Иронично, конечно — она всегда считала это сравнение довольно странным, но лучших слов для описания своих чувств сейчас не нашла. Чуть запрокинув голову, она полуприкрыла глаза, наслаждаясь столь необходимой сейчас лаской. Но при этом всё же сделала полшага назад, оставляя себе пространство для отступления. Хоть и понимала, что скорее всего, зря. Как же глупа она была, когда решила, что ей в этот вечер необходимо одиночество! Вторая рука супруга легла на заднюю сторону шеи, мягко массируя кожу по кругу. — Тебе нужен отдых. Твоё тело — одно сплошное напряжение. Это мешает правильному току лимфы и и энергии. Дельфиниум знала, что, если позволит себе расслабиться сейчас, рискует более не сконцентрироваться вновь ко времени битвы. Прекрасно знала. И намеревалась сообщить об этом супругу. Но, как известно, человек лишь предполагает, а не располагает. С её губ сорвались совершенно иные слова. — Мне недавно снился сон. Такой… потрясающий. Будто мы с тобой стоим в лавандовом поле. Небо над головами такое чистое, ни единого облачка. И светлое. А вокруг, куда ни глянь, море лиловых цветов. — Прекрасный сон. Да, когда всё закончится, мы всей семьёй поедем в Прованс. Или в Чехию. Туда, где воздух пропитан этой пряной горечью лаванды и дышать так легко и сладко. Эти слова супруга заставили Дельфиниум поёжиться. Нет, разумеется, в тоне Филиппа не было ни намёка на грубость или какие бы то ни было негативные эмоции — он вообще никогда не говорил с ней так. Просто… просто так легко было поверить, стоя рядом с ним, с закрытыми глазами, что всё происходящее за стенами этой комнаты — лишь иллюзия. Что всё как и раньше, когда они, оставаясь вдвоём после насыщенного дня, смеялись, мечтали, строили планы… любили друг друга… Нельзя, нельзя было допускать подобного! Ей было необходимо вернуться в реальность. Увидеть… Но, едва стоило молодой чародейке распахнуть глаза, как взгляд её индигово-синих глаз, как всегда и было, столкнулся со взором медовых глаз супруга. И в этот момент Дельфиниум забыла обо всём на свете. Даже о том, как дышать. Филипп мягко улыбался, переместив руки на скулы супруги, мягко поглаживая их пальцами, возвращая на сливочно белую кожу нежный румянец. — А потом мы поедем в Санторини, в Грецию. Романтичное и тихое место. Белые домики на скалистых берегах моря. Или лучше в хорватский Хвар? О, идеальное место. Лавандовые поля, пляжи, лазурное Адриатическое море. И готические древние крепости. Идеальное место, чтобы провести там месяц-другой. И в этот момент все мысли о том, что надо прервать это, отстраниться, уйти, окончательно покинули Дельфиниум. Ведь правильно Филипп сказал: им всем сейчас страшно. А страх, как известно, парализует. Лишает возможности мыслить здраво. И толкает к отчаянию. А отчаяние для них — это проигрыш. Это смерть. — М-м-м… — изящные ладони блондинки переместились на плечи мужчины, робко пока ещё оглаживая их сквозь ткань тёмно-синей рубашки. — Звучит очень заманчиво. Тёплые руки Филиппа легли на заднюю сторону шеи и с нажимом прошлись вниз, опускаясь до лопаток. Шаг — и маг мягко опрокидывает супругу себе на грудь, дав ей точку опоры. Заключив в тёплый кокон объятий. Закрыв от окружающего их мира. — У нас впереди целая вечность. Мы можем побывать и там, и там. И во многих других прекрасных местах. Коротко выдохнув от неожиданности, Дельфниум обвила руками Филиппа за плечи… сама себе солгав о том, что это сделано лишь для того, чтобы удержаться. Солгав по привычке, дурной, но так прочно въевшейся в неё ввиду последних событий. А правда была в том, что держаться ей не требовалось. Даже несмотря на то, что каблук изящных серебристых босоножек был достаточно высоким даже для неё. Ведь Филипп ни за что и никогда не дал бы ей упасть. А она… она просто хотела к нему прикоснуться. — Я готова ехать куда угодно, — мягкие губы чуть коснулись мочки уха мужчины, а тёплое дыхание обдало щёку. — Лишь бы с тобой. — Мне нравится твой настрой. Нам требуется сменить место, на что-то красивое. И, желательно, тёплое. Ты и я. Конечно, и семья. Но всё же в первую очередь ты и я. Губы мягко опускаются на лоб Дельфиниум в целомудренном поцелуе. Потом мягко смещаются на висок, скулы, нос, подбородок. Мягко, но неспешно. Слишком неспешно для случайных торопливых поцелуев. Их не спутаешь со смазанными в порыве страсти. Они нежные и обдуманные. Интересно, понял ли супруг, как двусмысленно звучали его слова? Вряд ли, конечно — он ведь изначально не имел такого умысла, раз упомянул семью, — но всё же эти фразы заставили Дельфиниум улыбнуться. Вновь ощутить себя не боевой единицей, а обычной женщиной. Беззаботной, счастливой, любимой… желанной. Пусть и всего лишь на мгновение. Но ведь в таких обстоятельствах, когда не знаешь, что ждёт тебя и твоих близких, когда впереди лишь тьма и неизвестность, как никогда начинаешь ценить каждый миг счастья. Ведь именно из них складывается то, что помогает пережить самые мрачные времена. Надежда. — Предлагаешь второй медовый месяц? Тонкие пальцы невесомо оглаживают плечи, затем смещаются на грудь любимого. Чуть задерживаются у сердца — до чего же приятно ощущать его биение! — а затем аккуратно снимают с косы удерживающую её резинку. Мягко расплетают иссиня-чёрные пряди, позволяя им свободно стекать по плечам и спине. А затем нежно касаются кожи на затылке. Не растирая, не поглаживая, даже почти не двигаясь. Однако как иногда взгляд может сказать куда больше, чем слова, так и простое прикосновение может быть куда более нежным и нужным, чем любые движения. Мужские руки смещаются на тонкую талию, слегка сжимая и прижимая к себе плотнее. Губы более плотно и чувственно замирают на переносице. — Мы это, провались все в бездну, заслужили. В ответ можно было сказать очень много всего: на ум приходило множество вариантов, от милых и игривых нежностей до лёгких беззаботных шуток. Можно было… но ничего так и не было произнесено. Филипп всё уже сказал за неё. А потому любая фраза Дельфиниум в этот момент была бы лишней. Любая фраза, любое слово… но не движение. «Провались всё в бездну, мы это заслужили!» Едва заметно улыбнувшись, блондинка вновь обняла супруга за плечи, одновременно чуть привстав на цыпочки. Одно движение — плавное, изящное, почти неощутимое — и вот уже его губы касаются не её переносицы, но замирают в паре миллиметров от её губ. Она не двигается, хоть всё её тело жаждет этого. Выбор должен сделать он. Мягко улыбнувшись, Филипп вновь скользит ладонями по её спине. Вверх. Молния на платье поддаётся с предательской легкостью. Ни мгновением позже. Ровно в тот миг, когда ласкающие поглаживания проходятся по коже спины, губы принимают предложение, мягко соприкасаясь с губами напротив. Тихо выдохнув, Дельфиниум прижимается к супругу плотнее, отвечая на его поцелуй. Осторожно, неторопливо, но в то же время и невероятно ласково. Нежные, едва ощущаемые касания перемежаются с более плотными, более напористыми. Словно бы это был их первый поцелуй и девушка проверяла, как далеко ей будет позволено зайти. Озорно втянув в себя её нижнюю губу, Филипп слегка прикусывает насыщенный карминовый лепесток, в то же время, когда руки перемещаются на плечи, освобождая их от платья. Тёплые ладони мягко оглаживают плечи, разгоняя напряжение. Соскальзывают вверх, на шею, с нажимом проводя по ней. Едва сдержавшись, чтобы не застонать, Дельфиниум слегка поводит плечами, позволяя платью соскользнуть чуть ниже. Открывая взору супруга молочно-белый полупрозрачный кружевной бюстгальтер с атласным бантом спереди и оборками по низу. Едва заметный на фоне её собственной кожи, невесомый, практически ничего не скрывающий: ни упругую округлость груди, ни темнеющие ареолы. Ни, несмотря на то, что в комнате было тепло, напряжённые соски, явственно проступающие сквозь тончайшую ткань. Намеренно игнорируя грудь супруги, Филипп продолжает оглаживать шею, соскальзывая на неё губами. Белая кожа покрывается невесомыми поцелуями. Вверх и вниз. До изящных ключиц, которые удостаиваются едва ощутимых покусываний. Судорожно вздохнув, Дельфиниум расстегнула несколько пуговиц на рубашке супруга, касаясь подушечками пальцев разгорячённой кожи. А затем она, поддаваясь вдруг возникшему желанию, прижалась щекой к его груди, вдыхая мягкий аромат летних трав, перемешивающийся с теплом солнца и ещё чем-то, пока едва уловимым, но бесконечно приятным. Описать этот аромат блондинка не могла, но вот назвать его — да. Это было возбуждение. Пара движений — и платье белым облаком соскользнуло к ногам гомункула, оставляя девушку лишь в одном белье. С неохотой Дельфиниум слегка отстранилась от Филиппа, дабы перешагнуть через мешающую ткань, и тут боковым зрением уловила то, от чего на её щеках вновь вспыхнул румянец. Только не страсти, а смущения. — Филипп… дверь… Глядя Дельфиниум в глаза, не отпуская её взора, Филипп расстегнул рубашку и отбросил её в сторону. Небывалая для неё беспечность. — Никому мы не нужны сейчас. А если и нужны, то пускай подождут. Сердце Дельфиниум, до этого бившееся так сильно и часто, что, казалось, его должны были слышать все постояльцы отеля, пропустило пару ударов. А в индигово-синих глазах застыло безраздельное, чистейшее восхищение. Она любила сама раздевать супруга, наслаждаясь тем, как ей понемногу открывается каждая часть его совершенного тела. Но куда как больше ей нравилось — и возбуждало! — когда Филипп сам раздевался перед ней. Вот так, быстро, уверенно, глядя ей в глаза. В такие моменты она была полностью в его власти, таяла от каждого движения, взгляда, жеста. Она любила ощущать ту всепоглощающую нежность, с которой к ней относился её Филипп. Но чувствовать его власть над ней, его превосходство, силу… подчиняться ему… эти ощущения нельзя было сравнить ни с чем. Но всё же она не была бы самой собой, если бы упустила шанс хоть немного поддразнить любимого. — Ты уверен? — не прерывая зрительного контакта, Дельфиниум изящным движением руки откинула несколько упавших на её грудь прядей волос за спину. — Может, нам всё-таки стоит закрыть её? Не хотелось бы, чтобы кто-то, кроме меня, видел тебя таким… — Есть ли смысл переживать о тех, кому и осталось только смотреть? И мало ли было на нашем веку взглядов? Любопытных. И жаждущих. Мягко улыбнувшись, признавая этим своё поражение, Дельфиниум вновь прильнула к нему. Запустила пальцы в шелковистые волосы, то лаская кожу головы, то чуть оттягивая пряди — на грани боли, но всё же не доводя до неё. А её губы блуждали по его шее, целуя, оглаживая, пробуя на вкус. Вот она поднялась чуть выше, проведя кончиком языка по скуле, а затем, повинуясь импульсивному порыву, слегка прикусила мочку его уха. Фыркнув, словно заласканный кот, Филипп с нажимом огладил спину Дельфиниум. Минуя застёжку бюстгальтера, мужские пальцы шаловливо скользнули по ложбинке меж бёдер, поддразнивая чувствительную кожу, пока ещё прикрытую тканью. Прижавшись к нему так крепко, словно бы желая слиться с ним, стать единым целым, Дельфиниум удовлетворённо улыбнулась, почувствовав даже сквозь ткань брюк силу желания супруга. Огладив его плечи, она опустила руки вниз, едва касаясь, пробежала пальцами по позвоночнику, а затем запустила их за ремень его брюк. Игриво поглаживая подушечками пальцев его поясницу, слегка массируя, вынуждая его всё сильнее прижиматься к ней, дразня, но не спускаясь ниже. Поощрительно улыбнувшись, рука Филиппа скользнула ещё глубже, почти невесомо огладив половые губы. Не проникая. Просто дразнясь. Наверное, со стороны это походило на соревнование. Кто более терпелив? Кто сорвётся первым? Но, нет, это не соревнование. Это пробуждение чувственности. Наслаждение, тягучее, которое заполнит собой как можно большее время. На миг Дельфиниум замерла, ощущая, как пальцы супруга через тончайшую ткань касаются её влажной от желания плоти. Но заминка не была вызвана напряжением или какими-то неприятными ощущениями, отнюдь. Ей просто требовалось время, короткая передышка, дабы придти в себя, не сдаться прямо сейчас. Ей хотелось насладиться им как можно дольше, продлить удовольствие от самой старой и самой приятной в мире игры. Филипп уже бессчётное количество раз доказывал ей, что умение ждать есть величайшее благо, открывающее прямой путь к невероятным наслаждениям. А потому было важно как можно дольше сохранять ясный рассудок… Но, дьявол, как же трудно это было рядом с самым желанным мужчиной на свете! Всё ещё лаская пальцами кожу за ремнём его брюк, Дельфиниум томительно-медленно переместила их с поясницы на живот. Расстегнула ремень, затем пуговицу, едва-едва коснулась «молнии», затем переместила ладони выше, огладив грудь — и вновь скользнув вниз, чуть ниже пупка, лаская тело возлюбленного подушечками пальцев, иногда перемежая эти нежнейшие касания с едва заметными нажимами ногтей. Играя на грани, но не спускаясь ниже. — У кошечки игривое настроение. Мне нравится. Подавшись вперёд, Филипп плотно прильнул к губам супруги, даря глубокий неспешный поцелуй. Не страстный, но жаркий, разбирающий теплом всё тело до кончиков пальцев. Вложив в ответный поцелуй всю нежность, на которую только была способна, Дельфиниум на короткий миг привлекла супруга к себе, словно бы желая через объятия поделиться с ним всеми эмоциями, что испытывала сейчас. А затем, игриво прикусив его нижнюю губу, привстала на цыпочки. Прижалась к его груди своей, давая мужчине сполна почувствовать её восхитительную мягкость и упругость. Замерла так на мгновение, наслаждаясь теплом его тела и заставляя возлюбленного ещё немного томиться в неопределённности. А затем шепнула ему на ухо: — Я знаю, что ещё тебе понравится. Сядь в кресло. Придерживая супругу за талию, Филипп отступал вглубь номера, пока не упёрся в кресло. Опустившись в его мягкие объятия, Филипп скользнул ладонями по бёдрам Дельфиниум. — Не так быстро, любимый. Тихий серебристый смех разнёсся по комнате, лаская не только слух, но и, казалось, саму душу Филиппа. Вновь отбросив за спину невесомые локоны, Дельфиниум плавно опустилась перед ним на колени, ощутив кожей приятную мягкость ковра. Пробежалась пальцами по животу, спустилась ниже, дразняще огладив область паха. А затем расстегнула «молнию» на брюках, медленно спустив их вниз вместе с бельём, высвобождая напряжённый член. И не сдержала довольной улыбки, услышав резкий выдох, который в этот момент издал её любимый. Коротко посмеявшись, Филипп развёл руки, придав себе побеждённый вид. — Рядом с тобой нужно призывать всё своё самообладание, чтобы… не закончить всё быстро. Томно улыбнувшись, блондинка одарила мужчину взглядом из-под полуопущенных ресниц. Её глаза, обычно цветом напоминавшие самые ярчайшие сапфиры, потемнели, став похожими на ночное небо, в глубине которого то и дело вспыхивали сияющие огоньки звёзд. Припухшие от поцелуев алые губы чуть приоткрылись, а щёки расцветил нежный румянец, будто бы на первом выпавшем снегу вдруг распустились алые розы. Да, на коленях сейчас стояла она. И, тем не менее, это было не про подчинение. А про власть. — Я могу сказать о тебе то же самое. Но у нас будет достаточно времени, милый. Тёплые пальцы Дельфиниум коснулись его члена, прошлись по всей длине, поддразнивающе огладив головку по краю. Не отрывая взгляда от лица супруга, она обхватила ладонью ствол, несколько раз проведя по нему вверх-вниз. А затем, наклонившись, мягко обхватила головку губами. Прерывисто выдохнув, Филипп сжал пальцы в кулаки, упираясь ими в кресло. Чуть откинулся назад, чтобы дать супруге больший простор для движений. И не мешать. Но заведомо точно зная, что долго один наслаждаться не будет. Эгоистичные удовольствия хороши лишь как приправа к главному блюду. Дельфиниум наконец-то смогла расслабиться и выкинуть из головы все посторонние и ненужные на данный момент мысли, полностью отдаваясь процессу. Движения ладоней по стволу перемежались с дразнящими касаниями языком, невесомые поцелуи головки чередовались с поглаживаниями уздечки. Свободной рукой блондинка накрыла свою грудь и чуть сжала сосок через кружево бюстгальтера. Сейчас она даже не бралась гадать, кто из них двоих получал большее удовольствие: Филипп или она сама. И дело было не в ощущении контроля и власти, отнюдь. И не в том, что она могла одновременно ласкать и супруга, и себя. Дельфиниум получала невероятное удовольствие от осознания того, что сама доставляла его своему любимому мужчине. Во избежании травм в такой ответственный момент, Филипп медленно протянул руку и перехватил Дельф за подбородок, мягко отстраняя её от себя. Чтобы тут же нагнуться и мягко поцеловать в губы. — Где ты хочешь? Коротко улыбнувшись, она ответила на поцелуй, вновь зарываясь рукой в длинные волосы супруга, привлекая его ближе. И чувствуя, как нарастает возбуждение, сконцентрировавшееся внизу живота. Филипп, его поцелуи, ласки, жар, исходящий от его тел, запах его желания… Он положительно сводил её с ума. «Мой любимый…» — Где угодно… — в перерывах между поцелуями прошептала Дельфиниум, уже даже не пытаясь как-то восстановить сбившееся дыхание. — Полностью доверяю тебе… Сейчас не время для экспериментов и постельной акробатики. И, признаться, не очень-то этого и хочется. Хочется побыть вместе. Не только телом. Филипп вновь увлекает жену в нежный поцелуй, плавно опускаясь на пол рядом с нею. Пальцы, ласково поглаживающие щёку, невесомо соскальзывают по шее к груди, и, сдвинув чашечку, мягко сжимают грудь. Дельфиниум тихо ахнула, ощущая, как от столь простой, но вместе с тем такой умелой ласки желание усилилось в несколько раз. Прикусив губу, она слегка запрокинула голову, полностью отдаваясь на волю супруга. Они были вместе уже много лет, но каждый раз, занимаясь любовью, Дельфиниум поражалась тому, как точно Филипп знает, что именно доставляет ей наибольшее наслаждение. Когда стоит проявить нежность, едва-едва касаясь, а когда — страсть на грани с грубостью. Впрочем, так ли это удивительно, учитывая, что каждый раз соединялись не только их тела, но и души… Оглаживая губами шею Дельфиниум, Филипп мягко укладывает её на ковёр. Немного грубый, чем было бы нужно. Последствия ощущаться будут. После. Нет никакого желания перемещаться в постель. Низводить игру до банально Чашки бюстгальтера спускаются под грудь, дополнительно подчёркивая её пышность. Давая простор для мягких поглаживаний и прихватываний сосков, для невесомых дразнящих поцелуев. Пальцы с нажимом оглаживают живот, спускаясь ниже. Подцепленные трусики, оглаживая мягкой тканью бёдра, покидают свою хозяйку. Её ресницы трепетали, точно крылья бабочки, но всё же Дельфиниум так и не прикрыла глаза, не желая ни на минуту упускать любимого из виду. Её тело слегка дрожало от предвкушения, ладонь легла на его щёку, палец, нежно лаская, очертил скулу и застыл у уголка рта. Дыхание было частым и прерывистым, тело выгибалось навстречу его ласкам, а ожидание уже становилось… «Это потому, что сейчас он прощается.» Мысль проникла в её голову точно игла — маленькая, кажущаяся столь незначительной, но способная принести невероятную боль. И появившаяся в самый неожиданный момент. Дельфиниум тихо ахнула, сжимая ладонь в кулак, усилием воли вырывая с корнем этот ядовитый побег. Не сейчас, только не сейчас, не место и не время! Ей удалось взять себя в руки. Спустя мгновение после того, как по белоснежной щеке скатилась одинокая слезинка. Кончик горячего языка скользнул по скуле, слизнув солёную каплю. Филипп решил ничего не говорить. Не место и не время. И он, собственно, всегда был человеком дела. Рука скользит под поясницу супруги. Она такая хрупкая и миниатюрная. Разница в их росте есть, но не настолько существенная, чтобы иметь проблемы в подобных ситуациях. Одним плавным движением, отстранившись от нежного поцелуя, Филипп укладывает Дельфиниум на бок, устраиваясь у неё за спиной, тут же припадая губами к тонкой шее и прижимаясь пахом к разгорячённым ягодицам. — М-м-м… Филипп, ох… Не сдержав стона, Дельфиниум инстинктивно двинула бёдрами навстречу супругу, при этом запрокинув шею, дабы ему было удобнее её ласкать. И мысленно возблагодарила всех известных богов за то, что в её жизни вообще появился этот замечательный мужчина. Главной чертой Филиппа всегда была деликатность. Вот и сейчас он проявил её, дав ей возможность самостоятельно восстановить подобие душевного равновесия, и одновременно показывая, что он рядом. Как был… и будет всегда. До окончания времён — или до конца их жизней. Это уже неважно. Они вместе. И ничто не в силах это изменить. Смазано поцеловав в висок, Филипп рукой скользит по животу супруги вниз, заводя ладонь на внутреннюю сторону бедра, чуть приподнимая его, пристраивая головку члена к влажному входу. Он не торопится войти, чуть скользит по взмокшим складкам, растравливая желание и нетерпение. Несколько раз многообещающе давит на вход и только спустя несколько дразнящих попыток неглубоко входит, оставляя желать большего. Ей нравилось то, что делал супруг. Но хотелось большего. А потому Дельфиниум, что-то недовольно профырчав, двинулась ему навстречу, желая как можно скорее ощутить всю полноту их слияния. И лишь после тихого, на грани слышимости смешка со стороны Филиппа, прикусила губу, запоздало вспомнив, в чём крылась… особенность этой позы. Так Филипп полностью контролировал процесс. Не давая супруге полностью насадиться, до поры, на себя, Филипп короткими неспешными толчками двигался буквально на самом входе во влагалище, стимулируя нежный вход. Но не заходя глубже. Не позволяя прочувствовать всю глубину наполненности. — Хорошо… Такой вид игры был у Филиппа излюбленным. Избрать медленный, неспешный темп, растягивая удовольствие, дразнить её до тех пор, пока она не будет умолять его взять её, прекращая сладостную пытку. И Дельфиниум любила эту игру. Каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Однако сегодня у неё были иные планы. Прикрыв глаза, блондинка постаралась выбросить из головы все посторонние мысли. Не осталось ничего — только она, Филипп и их чувства друг к другу. Сплетённые воедино тела — так близко, что любимый человек ощущался полностью. Очень скоро Дельфиниум вошла в единый ритм с супругом, чувственно реагируя на каждый его толчок, каждое движение. Слышала, как бьётся его сердце — а под его руками в этот момент трепещет её. Чувствовала его поцелуи на своей шее и плечах — а он слышал стоны удовольствия, порождённые каждым из них. Ощущала дразнящие движения его члена, становящиеся с каждым разом всё более порывистыми — а он наслаждался тем, как сжимается вокруг его естества её лоно, подчиняясь заданному им ритму. Они растворились друг в друге. Отдались всецело. И не только телами. Ощущая потерю контроля над собой, Филипп вновь провёл пальцами по взмокшей промежности супруги, собирая густую смазку, прежде чем коснуться клитора Дельф с первыми глубокими и резкими толчками. С этих мгновений все дела земные и небесные перестали волновать его. Вскрикнув от наслаждения, Дельфиниум с готовностью подалась ему навстречу, желая принять его в себя наиболее полно. С каждым новым движением супруга она чувствовала, как пульсирующее наслаждение, зародившееся внизу её живота, набирает силу, прекращая бегущую по её венам кровь в концентрированный экстаз. Филипп знал каждый уголок её тела и мог одними ласками довести до пика блаженства. Но сейчас, когда они ощущали друг друга наиболее полно, в момент наибольшей уязвимости друг перед другом… все ощущения усиливались десятикратно. На какое-то время Дельфиниум забыла даже как дышать — настолько оказалась потрясённой силой любви супруга к ней. А ещё больше — если такое было вообще возможно — добавляло наслаждения осознание того, что каждый из них стремится больше отдать, чем получить. И что каждому из них удовольствие партнёра приносит куда как больше эмоций, чем своё собственное. В этом и была суть любви. Войдя на всю длину в разгорячённое лоно, Филипп с громким выдохом изливается внутрь супруги, лишь на мгновение прервав ласки клитора. Оглушительный оргазм мгновенно расслабил тело и движения стали ленностными и тягучими. Но разве это повод оставить возлюбленную без заслуженного ею удовольствия? Дельфиниум не знала, что послужило катализатором: нежные умелые ласки супруга, то, что она сама была уже почти на пике, или же то чувство удовлетворения, которое накрыло её словно цунами в ту самую секунду, когда она услышала стон наслаждения Филиппа. Скорее всего, всё вместе, но это было не так уж и важно. Достигнув пика, она выгнулась, задрожала в руках супруга, полностью утратив ощущение реальности, ослеплённая невероятной вспышкой экстаза. И практически сразу же за первой последовала вторая, ещё более сильная и мощная. Блондинка затрепетала, судорожно вцепившись в руки супруга, прижимаясь к нему как можно ближе, не желая до самого конца разрывать эту невероятную связь. Мира вокруг не существовало. Миром был сам Филипп. Отдышавшись, Филипп подсунул руку под голову жены, устраивая её удобнее на полу. Двигаться совершенно не хотелось. Было не так уж и жёстко. Было тепло. И физически, и на душе. И внезапно оказалось, что закрытое окно, на самом деле, не пропускает звуков. … Прямой удар в челюсть — и тщедушное тело летит на землю и затихает. Что-то подсказывает Кириштарии, что надолго. Всего один день потребовался, чтобы вечный город пал. Внезапно оказалось, что нашествие демонов — не единственная проблема, возникшая в опустевшем городе. Отсутствием людей и представителей закона воспользовались те же люди. Вандалы, воры и всякие прочие безумцы, для которых жажда наживы оказалась важнее сохранения своей жизни. Ну, или души. Если у таких людей она вообще имеется. В нокаут сейчас был отправлен один из незадачливых воришек. А Кириштария всего-то отвлёкся на карту, честно купленную в одном из автоматов. Одном из немногих работающих. Утром второго дня в Риме начались перебои со светом, связью и интернетом. Гугл-карты работали через раз. И не то чтобы маги полагались на карты на гаджеты. Но весь человеческий мир сейчас строился вокруг них. Водиме посмотрел на своего внезапного спасителя. Судя по откровенно славянской внешности это был кто-то из кланников Иггдмилленния. Высокий рост, богатырское телосложение, молодое гладкое лицо и ярко-голубые глаза. Самым запоминающимся в этой внешности была, пожалуй, роскошная растительность на лице. Конечно, свободно струящаяся по плечам светло-золотая грива тоже приковывала взгляд. Но отпущенная до середины груди гладкая борода и бакенбарды, сплетённые от подбородка в три косы, скреплённые кольцами, производила неизгладимое впечатление. — Спасибо. Я его и не заметил. Мужчина недоверчиво сощурил свои голубые глаза. Выглядело угрожающе. А потом он заговорил своим грудным сочным голосом с ужасным, действительно славянским акцентом. Но всё же в своё время Кассандра, насколько он знал, требовала от своих людей знания языка. — Я знаю, кто ты такой. К магу земли невозможно подобраться. Стоило ли говорить, что славянин был прав. Он ощущал сейсмовидением этого человека. Просто ему и в голову не могло придти, что кто-то может напасть на другого человека в такие-то времена. — Ты из партии нашего лидера? Кириштария кивнул, мгновенно почувствовав себя неуютно. У Кухулина большое горе, что-то надломившее в нём. Пожалуй, можно считать, что клан был обезглавлен, разом лишившись обоих лидеров. — Световлад! Миниатюрная девушка, довольно хорошенькая, с аккуратным личиком, большими синими глазами и впечатляющей толстой косой каштановых волос, что ожерельем лежала на груди, вышла на дорожку ватиканского сада. За ней, в окружении едва уловимого лязга железа, степенно шёл Слуга. Золотоволосый рыцарь впечатляющего солнечного обаяния. Колоритная компания в этом закрытом ранее для многих саду, сейчас больше похожим на проходной двор. — Многовато нас здесь сегодня. Подошедшая девушка оценивающе посмотрела на него и, будто бы поняв, кто перед ней, расслабилась. Её английский был выше уровнем, чем у Световлада, но речь была очень быстрой, а потому понять её было даже сложнее, чем её товарища. — Это же Ватикан. Церковь святой Анны, Апостольский дворец, сикстинская капелла, Собор Святого Петра, да даже тевтонское кладбище уже разворованы. Чего ещё ожидать? Здесь довольно спокойно. Наверное, у Кириштарии было настолько сложное выражение лица в попытках перевести сказанное девушкой, что Световлад это воспринял по своему. Забрав карту из рук Водиме, тот достал из кармана кожаной куртки красный маркер и очертил область, полностью охватывающую парк Анриана, до набережной Кастелло у самой реки Тибр. С Замком Святого Ангела в центре. — Здесь абсолютно ничего нет. Ни одержимых, ни демонов. Дальше, в радиусе трёх километров, встречаются. Встречаются сильные и разумные. Их мало и все пытаются бежать ещё дальше. Дальше и дальше от замка собирается всякая мелочёвка, будто стервятники. Ждут чего-то. Про это говорит Ангелия. Мысленно переведя три километра в, без малого, две мили, Кириштария кивнул. Интересная информация. — А что же сам замок? Стоявший за спиной Ангелии рыцарь покачал головой. — Я следил. Туда проходили варвары с самого утра. И никто не выходил. Одержимые не подходят и вовсе. — Очень интересная информация. Спасибо. — Ты своим её передать не забудь. И Кухулину. Мы стоим на всех основных выездах из города. Люди Алишера тоже. Ребята из Моря бродяг бестолковые, где-то в городе мотаются. Не знаю, что будет, но лучше всю эту дрянь гнать в центр. Не зря они бегут оттуда. Махнув на прощание рукой, классики побрели куда-то в южную часть парка, видимо, возвращаясь на свои позиции. Судя по всему, объединение магов сговорилось, что они встанут кольцом вокруг города и будут теснить демонов к центру. Что бы там ни возникло. Подумав, Водиме развернулся в сторону замка. Внутрь он не пойдёт. Но вот парк Анриана изучит. Замок Ангела выглядел помпезно. Если не смотреть на него со стороны парка. Угнетающая серая стена. Жухлая трава и редкие деревья у самых стен. Ему жаль город. Но вот это место идеально подойдёт для того, чтобы заготовить какую-нибудь гадость демонам. Чтобы у них не было выхода с земель замка. Один шаг ближе к стенам. Вибрации, расходящиеся под толщей земли подтверждают, что пока здесь нет ничего, чего стоит опасаться. Демонам, которые знают точно, что все скоро изменится. Ему. Может, потом. Но точно не сейчас. Миниатюрная сова, сидевшая на одном из фонарей до того неподвижно, что казалась диковинным украшением, расправила крылья и что-то несколько раз отрывисто ухнула. Сразу же, как только скрылись Светловлад и Ангелия со своим Слугой. Совпадением это быть не могло уже потому, что совы обычно белым днём на улице не показываются. Да и так застывать не умеют. А потому природа этой птички сюрпризом особо и не стала. Тем более, что сразу же после того, как сова пришла в движение, воздух наполнился ароматом клубники и жжёного сахара. Сладким, даже приторным, навязчивым… и очень хорошо знакомым геомагу. — Ты слышала того кланника. От меня бесполезно прятаться. На губах геомага расцвела улыбка. Короткая и грустная. Самые большие человеческие сожаления связаны с ушедшим временем. Он действительно слишком долго гонялся за призраком. — Прятаться??? Я и не думала об этом. Я наблюдала за тобой ещё с того момента, как ты прибыл в город. И могла убить в любую минуту. К слову, удивлена, что не вижу рядом с тобой Офелию. Появившаяся с левой стороны собора Ольга неспешно подошла к бывшему любовнику, остановившись от того всего в паре шагов. Лимонного цвета кошачьи глаза, подчёркнутые длинными стрелками и золотистыми тенями, смотрели с насмешкой и даже каким-то превосходством. Да и во всём её облике, в каждом движении читалась невероятная уверенность, граничащая даже с наглостью. Длинные белые волосы идеально выпрямлены и распущены, дабы не мешать току магии. На ногах — чёрные ботфорты с невероятной длины каблуками, которые обвивают золотые змеи. Короткое платье-бюстье из парчи цвета розового золота было дополнено чёрной кожаной курткой… может, для того, чтобы сгладить впечатление неуместности от платья. Если бы рукава и плечи куртки не были густо усыпаны золотистыми и серебристыми металлическими стразами. Яркая, эффектная… и совершенно неуместная в царстве ужаса и боли, коим был сейчас Рим. Впрочем, нет, даже не неуместная — леди Дельфиниум тоже не была наряжена в чёрное и неприметное. Но она смотрелась гармонично. А Ольга — нелепо и вульгарно. Хоть и наверняка считала себя невероятно прекрасной. Кириштария мягко улыбнулся. С приметной долей снисходительности. Что с неё взять. Ольга, как оказалось, всегда такой была. Это он тут дурак. — Зачем беременной женщине быть здесь? Движением руки — по мнению самой Анимусфиа донельзя изящным, хотя на самом деле чересчур резким — Ольга откинула упавшую на грудь прядь волос за спину. И сжала ладонь в кулак, желая подавить начинавший так некстати разгораться внутренний гнев. Ей нужно быть спокойной и собранной, чтобы осуществить задуманное. А Кириштария… да, обидно, чисто по-женски обидно, что он больше не смотрит на неё так, как смотрел все эти годы. Но ничего: когда она выиграет эту Войну и спасёт мир, он будет стоять перед ней на коленях. И не только он. — Я думала, что в такой момент она захочет быть рядом с супругом. Ему ведь недолго осталось. Хотя, судя по тому, что ты вернулся к ней, Сигурд ей уже и не нужен. — Я не намерен говорить с тобой о своей кузине. Особенно в её отсутствие. У тебя есть иные темы для разговора? — Прекрасно. Я тоже не разговоры разговаривать приехала. Видишь это? С выражением невероятного, чистого — и такого дикого, неуместного в том месте и в той ситуации, в которой они оказались! — восторга, Ольга протянула молодому мужчине чуть подрагивающую от волнения вторую руку, которую до этого держала за спиной. Будто бы желая похвалиться золотистым маникюром или же массивным золотым кольцом в форме вытянутого овала с рубином в центре и отходящими от него листьями. Хотя, учитывая то, что до свадьбы с Теобальдом — да и вряд ли после что-то сильно изменилось, — Ольга не могла себе позволить такого, подобное её поведение было как раз естественным. Было бы. На самом деле предметом гордости Анимусфиа были темнеющие на тыльной стороне ладони Командные Заклинания, складывающиеся в узор, напоминающий ящерицу. Кириштария посмотрел на отметку, невольно вспоминая недавнюю встречу с Ангелией, которую сопровождал довольно неплохой Сейбер. Он не мог сказать, что Ангелия была каким-то выдающимся магом. Не ощутил того. Наверняка из-за возможностей мага и уровень сил Слуги был снижен. На что рассчитывает Ольга? Её уровень сил он знал. И назвать его весомым было бы большим преувеличением. Просто огромнейшим. И зачем ей это? Зная её склад характера — её истинный склад характера, Кириштария уж точно не думал, что она вступит в бой на стороне человечества. — Вижу. Со всё тем же выражением торжества на лице, блондинка убрала руку. Явно едва сдерживаясь, дабы не захлопать в ладоши. Её лимонно-жёлтые глаза горели тем самым наивным детским восторгом, который бывает Рождественским утром, когда малыши, едва проснувшись, бегут открывать столь долгожданные подарки. Разумеется, самой себе Ольга казалась воплощением силы, могущества и женственности. Но любой, даже абсолютно незнакомый с ней человек, увидел бы сейчас перед собой маленькую девочку. Которая даже спустя столько лет всё ещё пытается доказать отцу, что она тоже на что-то способна. Даже после всей той боли, что он ей причинил. Даже после его смерти. — Я призову Кухулина. В классе Берсеркер. Пожалуй, стоило признать, что вот сейчас Ольга его огорошила. Начать стоит с того, что Кухулин жив и здравствует. По крайней мере физически. И есть Трон Героя может продублировать его душу, то есть ещё одна сложность — сам Кухулин впадает в безумие. Он уже не Кастер. Пока не Берсеркер. Пока его состояние где-то между. Насколько вероятно существование одного человека в одном классе в пределах одного мира? Это очень интересный вопрос. Но опасный эксперимент. Особенно для мага уровня сил Ольги. Что из его рассуждений стоит сказать этой женщине? Да и будут ли хоть какие-то слова для неё убедительными? — Я слышал, что эту версию Кухулина удержать особенно сложно. Стоит ли оно того? Ядовито усмехнувшись, Ольга покачала головой. Ну вот, вот оно — подтверждение того, что все мужчины одинаковые. Ни отец, ни Теобальд, ни даже Кириштария никогда не воспринимали её всерьёз. Не видели, не слушали, не замечали. Лишь потому, что она — девочка. А сейчас, когда их представление о ней с треском обрушилось, пытаются отговорить её от плана под предлогом якобы опасности. Всё для того, чтобы она повелась, изменила решение и отправилась домой. Чтобы вновь стала милой и удобной комнатной леди. Чтобы и дальше пребывала в неведении относительно своих возможностей и не руинила ту картину мира, которую эти мужланы для себя нарисовали. Не угрожала их господству. Их власти над ней. А ведь Кириштария убеждал её, что он — другой. И Ольга едва ему не поверила. Какой же дурой она тогда была! — Скажи, ты действительно за меня боишься или же тебе просто не хочется видеть победительницей именно меня? — Победительницей чего? Войны? Грааль уничтожен, Ольга. Нет великой чаши, исполняющей желания. Или победительницей битвы человечества против тьмы? Извини, но в ней ты биться будешь не одна. Прижав руку к груди, Ольга картинно расхохоталась. Надменно, чересчур громко — и полностью уничтожив тем самым тот флёр маленькой девочки, отчаянно ищущей одобрения, которую, в общем-то, можно было и пожалеть. Её более не было. Осталась лишь озлобленная желчная женщина, возомнившая себя величайшей волшебницей. До того сильно лелеявшая эту мысль, что в итоге ставшая одержимой ею. А ведь желание доказать кому-то, что ты не так слаба и бесполезна, само по себе не плохо. И иногда может стать великой движущей силой. Только не в случае, если оно превращается в смысл жизни. Не в случае, когда кроме этого желания нет ничего. — Ты такой же, как мой отец, хоть и утверждал обратное! — высокий голос Ольги буквально сочился ядом. — Абсолютно такой же! Я помню, как ещё в Египте ты отговаривал меня от призыва. Ты выглядел таким искренним, таким взволнованным — я даже на миг поверила. Вот только, Кириштария, твоё поведение было вызвано вовсе не заботой обо мне. А страхом, что я окажусь лучше тебя! Что должен был почувствовать Кириштария? Раздражение? Злость? Нет, этого не было. Потому что Ольге не стать лучше него, ни как магу, ни как человеку. Это факт. Кириштарии есть куда стремиться. И он стремится. Ольга увязла в болоте личной немощи. Даже искренняя забота ей видится указанием на её слабость. И совершенно не важно, что он скажет. Ольга слепа, глуха и слишком глупа, чтобы понять кого-то, помимо себя. — Не окажешься, Ольга. Тогда я беспокоился о тебе, потому что понимал, насколько ты слаба. Как маг. А сейчас, к тому же, я понимаю, насколько ты слаба как человек. Прости, но мне больше не жаль тебя. Не удостоив бывшего любовника даже взглядом, Ольга отступила на пару шагов назад. Кажется, верно. Да, точно — круг призыва, начерченный фамилиарами под её руководством, вспыхнул голубоватым свечением, приветствуя свою госпожу. Конечно, он был не то чтобы нужен — имея в руках святой кварц, оставшийся у неё ещё со времён Халдеи, призвать героя можно было бы и без предварительной подготовки. Просто… Просто ей отчаянно хотелось сделать всё по правилам. Так, как должно быть. Так, как сделала бы она куда раньше, если бы трусливые мужчины не внушали ей мысль о её бесполезности. «Ты слабый маг, Ольга. Ты недостойна быть моей наследницей, Ольга. Ты никогда не сможешь участвовать в Войне Грааля, Ольга». Всю жизнь она мечтала доказать отцу, что это не так. Что ему не нужен другой наследник, что ему есть, кем гордиться. Но всё было бесполезно. И не потому, что она была какой-то не такой. Просто мужчины были по природе своей трусливыми и подлыми слизняками, желающими искоренить всё то, что хоть как-то может представлять угрозу их главенствующему положению. — Это всё чушь, что мужчины уважают сильных женщин! — всё же решив напоследок ещё раз попытаться объяснить Кириштарии, что к чему, блондинка усмехнулась. — На самом деле вы нас боитесь. Отец мой потому и не хотел, чтобы я училась. Чтобы призывала Слугу. Он прекрасно знал, что я умнее и талантливее него, что я лучший маг, чем он. И боялся меня. Того, что я стану победительницей, что он больше не будет единственным. Что докажу, что ничем не хуже так обожаемых магами сыновей. Что ему придётся потесниться — что всем мужчинам придётся потесниться! И так и будет! Никто более не посмеет воспринимать меня как второй сорт, комнатную леди, единственная польза от которой — рождение ребёнка! Кириштария не двинулся с места. Он искренне надеялся, что растущее в нём ощущение отвращения не проступило на его лице, дабы не стимулировать эту истерику ещё больше. Но был ли в том смысл? — А ты и есть комнатная леди, Ольга. Ты всю жизнь бежала от испытаний. Не из чувства ли упущенной возможности ты своей ложью отомстила Дельфиниум и остальным? Марис отказывался от тебя так усиленно только потому, что ты истинный его ребёнок. Вся в него. От и до. И, поверь мне, он-то за свои грехи расплатился. И всё же триггер был. И подействовал как должно было. Правда, явилось им не выражение лица Кириштарии: ему, как истинному аристократу и джентльмену, удалось сохранить бесстрастность даже в таких условиях. Но он произнёс слово. Имя. То самое имя, которое Ольга, кажется, слышала всю свою жизнь. И которое, как и его обладательницу, совершенно искренне, от всей души ненавидела. Зря, зря Кириштария упомянул… эту дрянь. Не надо было. А, впрочем, какая разница. В конечном счёте, и он, и она будут у её ног. Будут восхищаться единственной победительницей нечисти. Обожать её. Преклоняться. Бояться. От неё, Ольги Марии Анимусфиа, будут зависеть их жалкие жизни. И тогда каждому из них воздастся за её слёзы. Каждому. — Дельфиниум! — всё же не справившись с разгоревшейся в её душе злобой, Ольга топнула ногой; её щёки побагровели, а глаза потемнели, точно бы прекрасный плод лимона молниеносно пожрала гниль. — Я только и слышу это имя! Отец, когда звонил узнать, как у меня дела, постоянно спрашивал о «нашей драгоценной леди Айнцберн», об этой белобрысой стерве! Теобальд постоянно упоминал о ней — о, я прекрасно понимала, что он хотел её, лишь делала вид, что ничего особенно не вижу! И даже Филипп выбрал её, а не… Сообразив, что в горячке произнесла то, в чём боялась признаться даже самой себе — это ведь было так низменно, так низко, так недостойно благородной леди! — Ольга тихо ойкнула и, точно ребёнок, зажала рот рукой. Но было слишком поздно. Недаром говорят люди: слово сказанное не вернуть обратно. Дьявол! Даже сейчас, будучи далеко, эта девка Айнцберн умудряется портить ей жизнь! Кириштария желал напомнить в начале этой истерики, что не одной Дельфиниум было плохо. Кассандре, Роману, Лео. И, да, Филиппу. Но, к концу понял, что не стоило. У Ольги в голове свой собственный мир, где она одна самая хорошая, а вокруг все её ущемляют. Он знал, что в группе магов, к которой он сейчас примкнул, были люди со сложным характером. Но всё же Кассандру и Леонида любили. Должно быть, за их стремление к свету. Для всех вокруг них, а не только для себя. — Да, ты действительно дочь своего отца. Завистливая и слабая. Безумная. На пару мгновений прикрыв глаза, Ольга сжала руки в кулаки, пытаясь обуздать эту несвоевременную вспышку ярости. Лучше успокоиться, поберечь эмоции. Кириштария их всё равно недостоин, так что не стоит распыляться. А вот когда она призовёт сильнейшего Слугу, когда победит наводнивших город тварей и лицом к лицу встретится с теми, кто превратил её жизнь в ад… вот тогда час пробьёт. И они все узнают, кто такая на самом деле леди Ольга Мария Асмелит Анимусфиа, глава великого магического рода, владеющего магией небесных тел! И никогда, никогда более эта белобрысая сука не сможет ей помешать. Что там, папочка и Теобальд хотели её? Ну так Ольга устроит им эту встречу. И будет искренне надеяться, что они все попадут в один котёл в аду. А что касается Филиппа… возможно, она пощадит его. Если он об этом хорошо попросит. Или же не пощадит и тогда. В конце концов, он — символ её слабости, её падения как леди. А когда она вернётся из Рима победительницей, то желать её в жёны будут представители всех магических родов. Не ей будут выбирать супруга. Она будет выбирать. И, быть может, даже не одного… — О, серебро! О, железо! О, камень основания! О, эрцгерцог Контракта! Услышьте меня во имя нашего учителя, великого архимага Швайнорга! Текст заклинания призыва Слуги Ольга помнила наизусть. Знала его лучше… лучше, чем что-либо на свете. Повторяла его вместо молитвы каждую ночь перед тем, как лечь спать, и даже во снах читала его. Надеясь, что однажды это произойдёт и наяву. И, когда сильнейший и величайший Героический Дух склонится перед ней, когда признает её своим Мастером… Никто и никогда с того момента более не посмеет её обидеть! Кириштария, да, всё же разрываясь между омерзением и жалостью, отошёл на пару шагов назад. Не из страха, а для лучшего обзора. И сел на землю, показывая, что умывает руки. Проблема таких людей, как Ольга, лишь одна — они несутся сами к своей пропасти. И чем сильнее пытаешься их остановить, тем больше они спешат. Спасать эту женщину совершенно бесполезно. Да, было больно. Об этом Ольга тоже знала. Но не больнее, чем когда она узнала, каков Теобальд на самом деле, не больнее, чем когда отец сказал, что она ему не нужна. Не больнее, чем когда она увидела, как Филипп и эта тварь из Айнцбернов… Тогда было куда хуже. И она вытерпела. Не сдастся и сейчас. Тем более, что она понимала, ради чего терпит сейчас. Какое же всё-таки сладкое слово — месть! — Пусть нисходящие ветра будут стеной! Пусть ворота во всех направлениях закроются, возвышаясь над короной, и пусть вращаются трёхразветвлённые дороги в королевство! Взметнулся резкий порыв ветра, знаменуя собой то, что лей-линии откликнулись на заклинание. Однако Ольга его даже не заметила. Зрение вдруг поплыло, сделавшись размытым, нечётким — перед собой магесса видела лишь мельтешащие цветные пятна. А тепло, до этого чувствовавшееся только на кончиках пальцев, разлилось по всему её телу. Будто бы её охватила сильнейшая лихорадка. Пот лился рекой, кости и мышцы ломило, в висках пульсировала боль. Но и это можно было терпеть. Она восстановится, сразу же, как только это всё закончится. Осталось совсем немного… — Ты ненормальная, Ольга! Это слишком даже для тебя! Кириштария повысил голос. До этого он до конца не верил, что глупость Ольги не имеет пределов. Видимо, действительно не имеет. Или Ольга не имеет вообще какого-либо существенного опыта и знать не знает свои пределы. Любой другой уже ощутил бы, что с ним что-то не так. — Закрыть!!! Закрыть!!! Закрыть!!! Закрыть!!! Закрыть!!! Пять совершенств на каждое повторение!!! А теперь пусть заполненные сигилы будут уничтожены вместо меня!!! Ольга не слышала, что крикнул ей молодой геомаг. Ей пришлось перейти на крик, чтобы услышать хотя бы себя. Зрение с каждой секундой выцветало, делалось более блеклым: будто бы она видела те пятна, что раньше, через чёрно-белый фильтр. Сердце стучало как сумасшедшее, грозясь прорвать грудную клетку, а из ушей и носа текли струйки тёмно-алой крови. Впрочем, это как раз доставляло меньше всего неудобств: Ольга их попросту не чувствовала. Всё заслонила собой боль. Да, теперь она могла сказать точно: ЭТА боль не имела ничего общего с болью при лихорадке. Жар был просто невыносимым. Будто бы вместо одежды, вместо её кожи было раскалённое железо, а сама она стояла в жерле вулкана. Но при этом печати, призванные сдерживать Слугу, как только он появится, всё же вспыхнули, знаменуя собой переход к самой важной, самой нужной части. Осталось немного, совсем немного. Нельзя сдаваться! Ольга просто не имеет права давать врагам повод посмеяться над ней! Кириштария покачал головой. Есть ли смысл переживать? А сострадать? Ему было жалко её всю жизнь. И не истинную её. А тот образ, который он иногда видел и допридумал. Сейчас Ольга предстала перед ним во всей красе. Так есть ли смысл печалиться? Маги часто ведут себя вот так. Самоубийственно глупо. — Установлено!!! Я объявляю: пусть твоё тело покоится под моею властью, пусть моя судьба будет в твоём клинке!!! Если ты подчиняешься зову Святого Грааля и подчиняешься моему разуму, ты должен ответить мне!!! А бесконечный огонь продолжал пожирать её тело. Боль… вот теперь Ольга прекрасно знала, прекрасно понимала, что такое боль. Не было больше ни времени, ни пространства — ничего. Зрение окончательно исчезло, а на губах появился отвратительный медный вкус. Пошла кровь… но она даже не могла понять, откуда. Не имела ни малейшего представления. Ольга была в темноте. А вокруг неё лишь бесконечный космос боли. Но, тем не менее, она продолжала читать заклинание. Держась на чистом… упрямстве, наверное. Ибо если Ольга бы дала слабину, позволила бы себе сдаться сейчас, то всё было бы напрасно. Она бы восстанавливалась долго, очень долго. А её враги бы смеялись над её якобы слабостью. Как это было уже множество и множество раз. Ничего. Она докажет. Докажет, что сильнее их всех. Поодиночке и вместе взятых. И станет не только королевой Ассоциации или Леди Севера. У ног Ольги Марии Анимусфиа будет весь мир! — Я даю здесь клятву!!! Я та женщина, которой суждено стать добродетелью всех Небес!!! Я та женщина, которая низвергнет всё зло этого мира обратно в Ад!!! Кириштария коротко осмотрелся вокруг. Внезапная мысль о том, чтобы сбить Ольгу с ног и прервать ритуал юркой мышью проскользнула в голове. И вот тогда стало страшно. Он подумал об этом только сейчас. А до этого ему было всё равно. И после этого ему всё равно. Пусть Ольга получит то, за что так упорно боролась. — НО ТЫ БУДЕШЬ СЛУЖИТЬ МНЕ С ГЛАЗАМИ, ЗАТУМАНЕННЫМИ ХАОСОМ!!! ТЫ, ПОСАЖЕННЫЙ В КЛЕТКУ БЕЗУМИЯ, И Я, ДЕРЖАЩАЯ ЦЕПИ ТВО… Сейчас, вот сейчас должно было стать легче. Самые нужные, самые важные слова были произнесены. Слуга явится, и явится непременно в нужном ей классе. Она нигде не ошиблась. Только почему же она не ощущает никакого облегчения?! Боль накатила новой волной, тысячекратно усиленная. Ольга упала на колени, хотела закричать — но изо рта вместо крика вырвалось гортанное бульканье. Которого сама женщина, впрочем уже не слышала — слух исчез вслед за зрением. Она не понимала, что происходит, не видела того, кто рядом, и есть ли там вообще кто-то. Темнота отбирала у неё всё, лишала возможности не только управлять своим телом, но и мыслить здраво. И вот тогда Ольге стало по-настоящему страшно. Ничто, ничто и никто в мире не стоили таких мучений!!! Тело девушки дёрнулось, будто бы в попытке переместиться, сбежать, уползти в более безопасное место. Где не будет всего этого ужаса, боли и крови. Пусть бы даже она восстанавливалась год, два, три — ничего. Она молода, здорова, это сыграет свою роль. А потом… потом бы она нашла способ отомстить. Не призыв Слуги, нет, ни за что. Что-то другое: у магов в этом мире полно возможностей. Но те, кто заставил её испытать всё это, непременно будут страдать. И куда сильнее, чем она. Надо только прекратить это… Увы. Пентаграмма призыва, вспыхнув, точно первая звезда на вечернем небе, погасла. И в этот момент новая, сильнейшая волна боли вырвалась изнутри самой Ольги, разрывая, ломая, превращая её внутренности в кашу. Те немногие Цепи, что были в её теле, рвались, пытались вновь соединиться и снова рвались, усиливая нагрузку на и без того измученное тело. Жар стал нестерпимым, Ольга даже не могла вдохнуть — будто бы кислород вокруг тоже горел. Огонь. Огонь. Огонь. Её личное небытие, её новая реальность изменилась. Теперь она была алой. А в следующую секунду боль исчезла. Резко — будто бы её и никогда не было. Внутренне возликовав, Ольга уже приготовилась торжествовать — наверняка это означало, что всё получилось и Слуга явился. И правда: она ведь не могла так страдать, переносить эти ужасные мучения за просто так. Не могла ведь?.. Один-единственный укол боли, на фоне предыдущих едва ощутимый. В сердце. Всего лишь один — но и его хватило. Последняя капля переполнила чашу. «Неужели я погибну вот так?!» Это было последней мыслью Ольги. Чернота, непроницаемая, тихая, вязкая — накрыла её с головой. И женщина подчинилась. Не могла не подчиниться. Ведь это была та сила, с которой просто-напросто бесполезно бороться. В реальности тело блондинки дёрнулось в последний раз и неуклюже завалилось набок. Изо рта пошла пена, смешанная с ярко-алой, точно рубиновой кровью. И больше не было ничего. Ни единого вздоха, ни дыхания, ни биения сердца. Ольга Мария Асмелит Анимусфиа была мертва. Сухая земля сада покорно разверзлась под телом, забирая его в свои объятия. Кириштарии всё ещё было страшно. Он не ощущал сожаления. Не чувствовал сострадания. Если и была жалость, то к себе, к потраченному времени. Если до этого и можно было сказать, что он глуп и любил придуманного человека, то сейчас стоило сказать, что он редкостный идиот, который не видел ничем неприкрытой глупости и злобы. Раздутые обиды, непомерное эго и абсолютное отсутствие самокритики. Смерть от призыва Слуги, которого у тебя не хватит сил держать, действительно экзотичная кончина для магов этого мира. Заслужила ли Ольга такой конец? На самом деле, это сложный вопрос. Что однозначно мог сказать Кириштария, так это то, что Ольга к этому стремилась всей душой и телом. Она воплотила желаемое в действительность. И финал был закономерен.