Ты ничего не знаешь, Поттер

Следующие несколько недель Гарри провел в состоянии легкого недоумения. Для него было шоком узнать, что весь сентябрь первокурсники будут заниматься не чарами, трансфигурацией и даже не зельями. В первый же учебный день все факультеты согнали вместе, и улыбающийся профессор Флитвик провел тест по чистописанию. Писать предлагалось на пергаменте, гусиными перьями, которые нужно было макать в чернильницы. Гермиона тут же выкинула вверх руку и, дождавшись разрешающего кивка учителя, задала мучивший многих вопрос: для чего этот тест нужен при наличии тетрадей и ручек. Профессор Флитвик ответил, что это традиция Хогвартса и других старых магических школ, которая заодно помогает научиться обращению с древними фолиантами. Гермиону ответ, кажется, не удовлетворил, но она его приняла и с насупленным видом принялась обустраивать свое рабочее место. Тест сразу показал наличие разницы в подготовке учеников, так что на следующем этапе их всех разделили на группы — без учета факультетской принадлежности. Гарри вместе с Гермионой попал к тем, кто обучался в маггловских школах, умел писать без ошибок и знал, что такое «эссе» и как оно должно выглядеть. Ученики в этой группе впервые увидели перья и пергаменты месяц назад и большая часть из них даже не опробовала новые приспособления на практике. Так что весь месяц они занимались чистописанием под мудрым руководством профессоров. С точки зрения Гарри это было первым сильным расхождением реальной жизни и написанного в привидевшихся ему книгах. Но, видимо, учителя Хогвартса понимали, что одиннадцатилетний ребенок не в состоянии сразу начать писать гусиным пером на пергаменте без огромных клякс, хоть немного ровно и разборчивым почерком. Но магглорожденные оказались наименьшей из проблем хогвартских преподавателей. Поскольку все группы занимались в одном помещении — Гарри не исключал, что это знаменитая аудитория Истории магии, — было хорошо видно, что некоторые первокурсники даже писали с трудом, печатными буквами; с такими профессора занимались наиболее усердно, нещадно гоняя их, задавая кучу дополнительной работы и вдалбливая в их головы еще и основы математики. В эту группу попал и Рон — видимо, он был все же похож на своего книжного близнеца-лентяя. По вечерам Рон стонал и ныл от такой интенсивной учебы, пытался жаловаться на жизнь всем подряд, но его не поддержали даже родные братья. Старший, Перси, вообще казался ходячим справочником по правилам, что очень импонировало Гермионе. А у близнецов Фреда и Джорджа были совершенно другие интересы, и вряд ли даже миссис Уизли всерьез рассчитывала, что они будут приглядывать за Роном и наставлять его на путь истинный. [1] К удивлению Гарри жаловалась и Гермиона. Она, правда, быстрее всех овладела сложным искусством обращения с перьями, писала почти без помарок, и теперь изнывала от нетерпения — ей жутко хотелось начать изучение школьной программы. — Гарри, ну как ты не поймешь! — воскликнула она, когда он спросил, чего ей неймется. — Мы приехали в школу магии, но изучаем не чары, а бог знает сколько времени бездарно переводим чернила! У нас останется слишком мало времени до экзаменов, а там огромный объем информации, мы не успеем, нужно будет заниматься дополнительно! При этом мысль о дополнительных занятиях, кажется, немного ее успокаивала. Гарри как-то удалось с ней подружиться, он и сам не понял, как именно. Просто в какой-то момент помог донести тяжелую сумку (что она туда накладывает, если они только пишут?!), потом удачно пошутил, они перекинулись парой фраз о каком-то фильме — и все, их можно было считать друзьями. Во всяком случае, Гарри считал именно так. Но он не расслаблялся, потому что помнил Гермиону из книг, у которой была очень хорошая память и которая могла, если хотела, быть очень злой. Возможно, она просто копила информацию, чтобы в один прекрасный момент призвать самозваного друга к ответу за все хорошее и плохое, что бы он ни натворил. А вот к Рону Гарри относился по-прежнему двойственно. Тот получил обратно свою крысу и то ли забыл, то ли простил случившееся в поезде. Во всяком случае, в волшебные шахматы они играли, вкладышами от шоколадных лягушек обменивались, о «Пушках Педдл» говорили. Но никакой особенной дружбы не было, и Рон к ней явно не стремился. Примерно так и он, и Гарри общались с остальными соседями по спальне, да и со студентами с других факультетов — спасибо урокам чистописания, они объединяли. Не со слизеринцами, разумеется, с этими у них была холодная вежливая вражда. Слизеринцы вообще выделялись на общем фоне. Писать перьями они умели и неплохо, математику знали, немного колдовали, так что смотрели на всех остальных свысока. Даже на Гермиону, вернее, особенно на нее, поскольку она была выскочкой, поскольку тоже колдовала, и поскольку была магглорожденной. Гарри старался гасить возможные конфликты в зародыше, но чувствовал, что холодная война в любой момент может перейти в открытое противостояние, и молился всем известным ему богам, чтобы этот момент наступил как можно позже, а он смог бы оказаться рядом. Закончилось вся эта скукота вместе с сентябрем. Они написали выпускной диктант, получили за него какие-то оценки. Рон был в восторге от своего «Удовлетворительно», а Гермиона почему-то хмурилась на «Превосходно», хотя должна была радоваться тому, что их ожидает изучение настоящей магии. Гарри обнаружил у себя «Выше ожидаемого» и в другое время обрадовался бы. Но сейчас он всеми силами старался не показать, как внутри его сжигает паника. Дело в том, что директор за этот месяц ни разу не вызвал его к себе.