bloody tears

BTS — OUTRO: TEAR на повторе, пожалуйста!

Чимин проснулся от грохота. Скорее, он не проснулся, а даже вздрогнул, дергаясь и больно ударяясь лопатками о холодную стену. Одежда до сих пор была мокрой, она пробирала ознобом до самых костей, неприятно прилипая к телу. Он шмыгнул носом, медленно окутывая окружающие предметы сонными глазами, при этом прижимая колени плотнее к себе. Вокруг было темно, и это чувство посеяло страх где-то внутри, в тисках сжимая грудь и не давая вдохнуть глотка воздуха. Ему становилось нехорошо только от одной мысли, что он позволил себе не так давно, на что решил пойти не так давно, сжигая последние мосты, которые связывали его с Юнги. Как Пак заснул посреди миновского коридора — он не помнил. Все воспоминания стерлись, все забылось именно в тот момент, когда он раскрыл глаза. Что произошло несколько часов назад, что нашло на Чимина, какая неведомая сила заставила так блядски поступить, окончательно переворачивая все с головы на ноги, — он не знал. Чимин вообще ничего не знал и отказывался что-либо понимать, потому что было страшно. Страшно было из-за реакции Мина, страшно было задохнуться в собственных мыслях прямо в этом чертовом коридоре на втором этаже, когда дрожь через каждую секунду заставляла чиминовское тело молить о пощаде. Губы горели, кожа полыхала огнем, голова трещала по швам, а веки просто давили слишком сильно, создавая невероятную боль, которую он чувствовал каждой клеточкой. Он ощущал легкое головокружение, пульсацию в висках и озноб, но что еще хуже — слышал звук разбивающегося стекла где-то на первом этаже, который его никак не мог взбодрить. Ледяной пол полностью принял в свои объятия, и сил не хватало даже на то, чтобы уцепиться пальцами за стену. Руки просто не слушались. Чимин не понимал, из-за чего чувствует эту слабость, из-за чего она решила окунуть его с головой в свою тягучую адскую смесь, но мог догадываться, что Юнги сейчас не лучше. Сейчас тот крушит все на своем пути, громит свой дом из-за какого-то гребаного Пак Чимина, который никогда не умел входить в положения других людей. И если Мин отчетливо дал ему понять, что он — натурал, то это не давало тому право жать на газ и, врубая десятую скорость, мчаться на зеленый свет. Юнги это не нужно, и Чимин, кажется, это понял, пытаясь утихомирить вой где-то в груди, крепко обнимая себя за плечи. Было тяжело. Тяжело принимать тот факт безразличия, которым просто уничтожал Мин, когда воспоминания минувшего прошлого всё-таки накрыли с головой. Чимин вспомнил, как толкнул Юнги в горячую ванную, как залез вслед за ним, не сдерживаясь и накидываясь на парня со своими жалкими, но такими желанными поцелуями. Пак вспомнил всё, и от этого что-то сдавило его горло, сильнее и сильнее сжимая в своих оковах, тем самым преграждая путь кислороду. Чимин задыхался от одних мгновений, когда Юнги, отстранившись, с такой ненавистью, от которой мучительно сводит зубы, испепелял его своими глазами. Испепелял и пытался убить Пака одним лишь взглядом, полным презрения, ненависти и злобы. Даже не будучи профессионалом в понимании чувств других людей, Чимин с уверенностью мог сказать, что, помимо всего перечисленного, видел еще и страх. Страх присутствовал в миновских глазах, подтверждая то, что и он человек тоже. Человек, который умеет бояться, а не только грубить и ограждать себя огромной и толстой стеной, через которую никто никогда не смог бы проникнуть. Никто, кроме Пак Чимина. И именно это раздражало Юнги еще больше. Он бил посуду, наплевав на нее вообще, наплевав на то, что мать, вероятно, не будет разговаривать с ним около месяца из-за разбитого вдребезги дорогого чайного сервиза, которым он швырялся в разные стороны. Осколки отлетали от кухонной плитки, оглушали, пробирали до самой души эти резкие звуки, которые немного затмевали бурю эмоций, что слонялась ураганом по всему организму. Сигаретный дым смешался с отчаянием, распространился по всему помещению, сгущаясь по периметру белого потолка. Глаза слезились из-за едкой гадости, голова кружилась вихрем из-за большого количества сигарет, которые Юнги успел скурить за какие-то два часа. Его дыхание сбилось, в легких жгло, он просто не мог контролировать все эти потоки своих чувств, которые нахлынули горячей волной в самое неподходящее время. Хотелось просто выть волком из-за раздражения, из-за отчаяния, из-за бессилия, из-за этого Пак Чимина, который, по всей вероятности, решил, что ему все можно. Уничтожали мысли о том, что Мин просто не может сдерживать себя, когда этот парень находится слишком близко, позволяет себе быть слишком близким. Его хочется избить до полусмерти, закопать где-нибудь в лесу, так, чтобы не нашли, так, чтобы он больше никогда не попадался на глаза Юнги. Чимина хочется стереть с лица этой планеты, потому что нельзя быть таким чертовски красивым, таким чертовски горячим, таким… Таким, кого сильно хочется убить и вытрахать одновременно, наплевав на всю гордость, наплевав на свою ориентацию. Юнги застыл, внимательно всматриваясь на весь беспорядок, который устроил на кухне. Гора битой посуды, что хаотичным образом была разбросана на полу, бесила его. Затухающие окурки, что постоянно летели мимо пепельницы, раздражали его. Собственная натура бесила его и раздражала одновременно, заставляя остервенело вцепиться в свои же мятные волосы, с силой оттягивая их. Недостаток свежего воздуха притуплял сознание, Мин не мог нормально осознать, что, черт побери, с ним происходит. Почему у него перед глазами только эти блядские пухлые губы и ничего больше? Почему он до сих пор видит испуганные глаза Чимина, который вбился в самый уголок ванны, уменьшился до размеров лилипута и ждал, что сможет выкинуть Юнги после их протяжного поцелуя? Но Юнги просто ушел, как это обычно бывает, громко хлопнув дверью и заставляя вмиг поникшего Пака опуститься в горячую воду с головой. Юнги не дышал, он просто боялся сделать вдох, потому что не хотел делать себе еще больнее. Он затылком ощущал присутствие Чимина где-то сзади, он чувствовал, что тот там стоит и сверлит его непонимающим взглядом, рассматривает хаос, который успел натворить Мин, медленно переводит глаза на самого мятного парня, который врос в пол в самом центре кухни. В юнгиевской руке застыла сигарета, из горящего конца которой сочился зловонный мутный дым, сразу же вздымающийся вверх. Его грудь, казалось, вообще не двигалась, а блеклый свет фонарей из окна едва ли освещал меньшую половину кухни своей желтизной. Чимин не смог усидеть на месте, как бы не желал этого каждым уголочком своего сознания. Ему нужно было увидеть Юнги, чтобы все понять, чтобы все выяснить. Хотя здесь и так было все понятно и выяснять ничего не надо было: Мин был не рад такому повороту событий. — Юнги… — Ох, заткнись, ради Бога. Когда в последний раз ты таким жалостливым голоском произнес мое имя, мне захотелось вытрахать из тебя всю душу, — Юнги резко раскрыл глаза, отчеканив эти слова едко и до такой степени хрипло, что комок мгновенно же подступил к чиминовскому горлу, а в глазах внезапно все заплыло. — Но я ведь… — Что ты «ведь»? — вновь перебил парень, плавно двигаясь размеренной походкой в ту сторону, где стоял Пак. Он аккуратно проскользил пальцами по гладкой поверхности стола, заинтересованным взглядом впиваясь в растерянное лицо Чимина. — Ты всегда лезешь туда, где от тебя мало толку, а потом удивляешься, почему все идет не так, как ты задумал. А вопрос даже не на поверхности, он еще выше, — говорил Мин, а тот чувствовал, как от этого ледяного голоса внутри него что-то сжимается, лопается, как мыльный пузырь, рушится, падает в темную пропасть, из которой сложно будет потом выбраться. — Юнги… — Захлопнись, блять! — повысил голос парень, заставляя Чимина задержать дыхание, в страхе выпучить глаза, двигаясь назад на ощупь. Но двигаться было некуда: сзади стена, через которую никак нельзя было пройти, а убежать тем более. — Почему ты вечно маячишь у меня перед глазами, почему вечно что-то говоришь мне своими этими блядскими губами, о которых я не могу забыть? Почему из-за тебя я не могу нормально дышать, нормально жить? Что ты, блять, преследуешь меня везде, когда мне это нахуй не нужно?! — срывая голосовые связки, Юнги чуть ли не задыхался, тараторя все это на одном дыхании. Его взгляд дикий, туманный; лицо слишком близко, а рука, которую он поднял в воздух не так давно, преграждала выход Чимину, упираясь в стену возле его головы. Пак поджал губы, пытаясь сдерживать себя, свои эмоции и смотреть хоть куда, но только не на разъяренного Мин Юнги, который, казалось, превратился в настоящего зверя. Он всегда был сдержанным, всегда был спокойным и пытался разобраться в своих мыслях, чтобы не допустить конфликта, но сегодняшний день явно выбил землю из-под ног. Так больше продолжаться не могло. — Смотри на меня! — прохрипел парень, цепляясь двумя пальцами за чиминовский подбородок и с силой поворачивая его к себе. Чимин сделал резкий вдох, не выдыхая и устремляя ошалелый взгляд в потемневшие глаза Юнги, которые находились очень близко. До такой степени близко, отчего Пак чувствовал этот мятный запах, который исходил от Мина, казалось, с рождения, он чувствовал, как глубоко вздымается грудная клетка парня, как бьется его сердце, как тот не может совладать с самим собой, полностью погружаясь в такой же сладкий омут. — Не скажешь, что за хуйню ты вечно проворачиваешь со мной? Пак даже не знал, что ответить. Язык отнялся, мысли переплелись, а ноги вовсе перестали удерживать. Еще чуть-чуть, и он потеряет равновесие и упадет. И Юнги, скорее всего, не станет помогать ему. — Я не знаю… — заикаясь, мямлит Чимин. — Нравится, когда я страдаю? Ловишь от этого кайф? — Я не хочу, чтобы ты страдал, Юнги, — внезапно для себя произносит Пак, вжимаясь лопатками в стену еще сильнее. — Да ну? — парень скептически вскидывает брови, чуть наклоняясь вперед, чтобы хоть что-то увидеть в чиминовских глазах, а затем резко отстраняется, делая пару шагов назад, будто заметил в этом жалком взгляде что-то губительное для себя, — Как же ты меня заебал! Я не могу нормально существовать, пока везде вижу твою рожу, твои эти сучарские глаза, которые заглядывают в мою гнилую душонку. Мне было отлично существовать в полном одиночестве, в полном покое, в своей крепости, которую я строил годами, но ты… — он остановился, тыча указательным пальцем в грудь Паку, — ты, гребаный педик, все испортил. Я тебя просто ненавижу. Презираю, — Юнги вновь сократил между ними расстояние, ядовито выпрыскивая эти слова прямо в губы Чимину. И, кажется, это было последней каплей, чтобы понять, что Мин Юнги — самый отвратительный человек из всех, с которыми Чимину только приходилось встречаться. Он за несколько минут смог уничтожить Пака в пыль, в щепки, втоптать в грязь. И как Чимин вообще мог на что-то надеяться, если всегда с миновской стороны была одна лишь ненависть? Ядовитой ненавистью была пропитана каждая клеточка Юнги, каждый его сантиметр, и от этого хотелось просто откинуться. — Да пошел ты, — взяв себя в руки, Чим, прикладывая все усилия, оттолкнул тушу парня в сторону, немедленно же покидая его чертов дом, в который больше никогда не вернется. Никогда. В груди щемило, хотелось реветь навзрыд, но Чимин всячески сдерживал свои эмоции, спешно направляясь по темному переулку вперед, потому что лучше спрыгнуть с десятиметрового моста, чем унижаться перед каким-то там Мин Юнги, который, вероятно, если Пак всё-таки спрыгнет и разобьется насмерть, даже на похороны не заявится. Все было настолько плохо.