bloody tears

Чимин находился в какой-то прострации, омуте, в другой реальности, потому что он, сидя возле кулис и запрокинув голову назад, неосознанно для себя наблюдал за Юнги из-под опущенных ресниц. Грудная клетка то вздымалась, то опускалась очень быстро, на лбу появилась испарина, а телу было до такой степени жарко, невыносимо, что хотелось нырнуть в ледяную прорубь, не думая. Просто погрузиться в холодную воду и раствориться в ней полностью. Зато физическая нагрузка, коей парень не был обделен, не давала ненужным мыслям проникнуть в голову. Хоть Пак и смотрел на мятноволосого парня, даже не смотрел, а пилил его своим мутным взглядом, думать о нем запрещала дикая усталось и ломота в каждой конечности. Намджун объявил о перерыве, ссылаясь на то, что они сегодня очень хорошо порепетировали, но все-таки еще далеко до «отлично», поэтому, передохнув, он, вероятно, подумал, что сил станет больше, а танец наполнится какими-то эмоциями, стимулом побеждать и быть первыми. Чонгук тоже так думал, он, видимо, вообще был заодно с Джуном, потому что как только тема разговора между этим парнем и еще кем-то направлялась в русло обсуждения конкурса, то Чон был тут как тут, и он, короче говоря, принимал активное участие и подавал свои идеи для большего совершенствования. Тэхён то и дело странно косился на него, не понимая, почему Гук никак не реагирует на его, так сказать, пикантные намеки, но потом его мозги всегда затуманивал радостный Хосок, рассказывающий очередную веселую историю из своей жизни. Сокджин хихикал, иногда вставляя свое слово, но тем самым не прерывая разговор, а Юнги… А что Юнги? Он просто сидел и держал глаза закрытыми, прислонившись к стене и скрестив руки на груди с невозмутимым лицом. Неподтвержденным оставался факт: спал Мин или же медитировал таким своеобразным образом, или же специально не подавал вида, что он слепо следит за всем происходящим, даже не удосужившись открыть хоть один глаз. Чимин понятия не имел. Он вообще не соображал, казалось, будто вся его жизнь внезапно перестала идти, как череда постепенно сменяющихся белых и черных полос, а стала одной сплошной кляксой, которую нарочно сотворили на этой жизненной зеброподобной дороге, заставляя мучиться и думать, как перескочить через нее на светлую сторону. Но ничего светлого у Чимина не предвещалось. Разбитое сердце кровоточило, болело еще сильнее, когда он видел Юнги. Такого расслабленного и спокойного Юнги, у которого, казалось, вообще ничего не произошло. Для него отшить в который раз Пака приравнивалось к отказу от ужина после шести вечера или же просмотру телевизора. Для него это было обычным делом, которым, по всей вероятности, он занимался каждый раз, когда к нему прилипали такие вот нежные и сгорающие от любви мальчики. Вроде Чимина. Но Юнги даже не подозревал, что творилось внутри у этого нежного мальчика. Не знал, что тот всеми силами старался не кинуться под машину, броситься с моста от безответной любви, который пытался удерживать стены своей железной крепости, подпирая их до кровавых мозолей и содранной кожи. Мин не знал, что Чимин буквально борется со смертью. Парень вынужденно терпел острую боль воспоминаний и мечтал поскорее о том, чтобы наступил такой момент в жизни, когда он просто обернулся бы, посмотрел на свое тёмное прошлое и улыбнулся так широко, отчего его улыбка затмила бы все невзгоды и проблемы. Он улыбнулся бы, посылая прошлое ко всем чертям, посылая любовь к Юнги ко всем чертям. Но это будет в будущем, а сейчас Пак старался контролировать свои запретные эмоции, свои жаркие чувства, только от этого становилось еще хуже. Становилось невыносимо, и Чимин уже не понимал: ему жарко из-за физической нагрузки или же из-за Мина, который, будто почувствовав что-то неладное, медленно раскрыл глаза, хмурясь. Пак резко отвел взгляд в сторону говорящего и жестикулирующего руками Чонгука, ощущая каждой клеточкой пристальное миновское внимание. Тот, сведя брови ближе к переносице, испепелял глазами Чимина, отчетливо осознавая, что тот пару секунд назад опять пялился на него. Чим же старался казаться спокойным, хотя вихрь, буря и накал страстей уже разлетелись по всему организму с космической скоростью. Чон, взглянув на своего «друга» в самое подходящее время, улыбнулся от мысли, что тот смотрит на него. Хоть взгляд Чимина и выглядел каким-то пугливым, а лицо достаточно напряженным, дезориентированным в пространстве, но Гука волновало только то, что паковское внимание было обращено в его сторону. Ему это льстило, придавало сил для продолжения репетиции, сил для того, чтобы свернуть горы. Казалось, в этот момент в чонгуковской голове действительно что-то щелкнуло, и это не осталось незаметным для Тэхёна; тот, сощурившись, бегал хитрыми глазами то по Чимину, то по своему «парню», вообще ничего не понимая. Пака как будто бы атаковали с двух сторон. Юнги, который черт знает почему все еще продолжал сверлить дыру в Чимине, заставляя его щеку болезненно и мучительно полыхать огнем. И Чонгук. Самым дотошным, самым томительным, самым довольным взглядом посылал стрелы какого-то превосходства, чуть приподнимая подбородок выше. В голове Чона летали лишь мысли, посвященные Паку, он думал об их поцелуе, вспоминал его и надеялся, что Чимин тоже не мог забыть то, что между ними произошло. Хотя на эти мысли Паку было плевать… Нет, не то, чтобы ему не понравилось, просто Юнги слишком уж давил, сжигал, убивал всего лишь одним взглядом. Было что-то химическое между ними, в чиминовском организме все время совершались какие-либо химические реакции, из-за которых, порой, даже дышать становилось трудно. Было сложно как-либо противостоять этому, как-либо прервать Мина, накричать на него, сказать, чтобы он не смотрел, потому что суицидальные мысли не давали покоя уже второй гребаный день. Юнги-то было все равно даже на эти жалкие попытки умереть, что ещё больше ранило. Джинни уговорила директора Минга на репетицию в утреннее время, чтобы не пропускать занятия, и если она и длилась какой-то час с лишним, то Чимин был уже конкретно вымотан, даже от мысли, что потом еще нужно будет идти на уроки. Танцы, постоянные замороченные движения и вечная нагрузка, — все это пару недель назад для парня казалось не таким уж и страшным, каким кажется именно сейчас. Мышцы болели от того, что Намджун заставлял перед каждым началом репетиции приседать около пятидесяти раз, после репетиции, чтобы, так сказать, не терять форму, — тоже. Пак чувствовал себя хреново, и это слово просто идеально описывало его внутреннее и внешнее состояние. Если упоминать внутреннее состояние, то здесь и так все понятно: помимо физической усталости парня волновала еще и моральная. Он страдал, и эти страдания еще больше сказывались на его внешнем виде и здоровье в общем. Если днем Чимин специально нагружал себя по-максимуму, старался не выбиваться из колеи и не подавать виду, что у него что-либо случилось, то ночью он, короче говоря, просто не мог сомкнуть глаз. Ядовитые мысли не давали заснуть даже тогда, когда это было просто необходимо. Он пялился в потолок, кусая губу чуть ли не до крови, а утром начинался новый день. И так целую неделю подряд. Везде был этот чертов Мин Юнги. Он не хотел оставлять Чимина в покое вообще никак. То это была репетиция с якобы случайными мрачными взглядами (как это обычно бывает), то это были повседневные моменты, происходящие во время учебы. Например, в столовой, когда на большой перемене пруд пруди школьников, которые хотят поскорее занять себе лучший столик, чтобы пообедать и отдохнуть от лекций учителей. Чимин тоже хотел этого. Да не просто хотел, а желал этого всеми фибрами своей души. Он вцепился стальной хваткой в железный поднос с разложенной по тарелкам едой и медленно шагал по столовой в сторону «сидячей зоны». Свободных столиков на горизонте не было видно, зато чонгуковская рука, которая активно дрыгалась в воздухе, заставила Пака выдохнуть с облегчением и мыслью о том, что не придется уплетать обед, сидя на каком-нибудь неудобном подоконнике, из-за которого можно было бы запросто заработать искривление позвоночника. — Эй, Чимин-ши, сюда! — отчетливо услышал парень, направляя взгляд на Чонгука, сидящего в компании весело разговаривающего Хосока, который смеялся непонятно из-за чего, и Тэхёна, опять подозрительно косящегося на них. Чимину так сильно захотелось улыбнуться и закатить глаза из-за того, какую моську состроил в этот момент Ким, но он просто не смог этого сделать. Его будто пронзил смертельный удар молнии. Его уши услышали звонкий женский смех, доносящийся с противоположного конца бело-голубой столовой. Чимин застыл в каком-то вакууме, впиваясь глазами в смеющуюся Суран, вечно заправляющую непослушную прядь за ухо, и мятного парня, который своими тонкими и такими блядскими пальцами помогал ей это сделать. Он, как поистине «заботливый» парень, смешил ее, рассказывая, вероятно, истории из своей жизни, а, может быть, истории, связанные с неудачником Пак Чимином — гребаным педиком и липучкой, который испортил всю его жизнь, который неизвестно зачем вообще родился на этой земле. Которого Юнги ненавидел всей душой, и если бы была отличная возможность избавиться от него, он безоговорочно сделал бы это. — Блять, — от своих же мыслей Паку становилось ещё хреновее. Казалось, у него резко подскочила температура, щеки мгновенно же стали чуть ли не бордовыми, а приступ рвоты, что так долго не посещал его, сейчас подкатил к самому горлу. Внезапно захотелось очистить желудок. Чимин резко разжал практически затвердевшие пальцы, выпуская из рук поднос с едой, который грохнулся на плиточный пол с самым оглушительным звуком, чем и привлек много ненужного внимания. Стало тихо. Пак, не думая ни секунды, рванул к выходу, прижимая ладонь ко рту на всякий случай. Он с молниеносной скоростью бежал до туалета, изредка сбивая людей с ног и невнятно мыча какое-то подобие извинений. Грудная клетка вздымалась слишком сильно, слишком больно, казалось, она сейчас и вовсе разорвётся в клочья. Особенно ощущаемо горела глотка, просто нещадно жгла, горячую слюну нельзя было контролировать, поэтому Чимин старался чаще сглатывать, дышать, ещё раз сглатывать и глубоко дышать, пытаясь привести себя в порядок и хоть как-то унять острую душевную боль, которая все терзала и терзала, терзала и издевалась. Он слышал и отчетливо чувствовал громкие удары собственного сердца, которые стучали в голове, к черту проламывая череп. Хотелось кричать, но он просто не мог себе этого позволить. Чимин не мог дойти до такого состояния, но, кажется, уже было поздно. Юнги довел его, конкретно довел, продолжая вести себя так, будто ничего не произошло, будто он вовсе и не втоптал его чувства в грязь, не превратил их в пыль, которую одним дуновением мог унести ветер в неизвестном направлении. Чимин запрокинул голову назад, глухо ударяясь о холодную белую стену туалета. Дыхание становилось прерывистое, а слезы, что невольно скапливались в уголках сильно зажмуренных глаз, начинали неконтролируемо скатываться вниз. На щеки. Как же он хотел, чтобы это все закончилось, как же Пак желал и молил святые небеса, чтобы все его страдания вмиг прекратились. Он уже был готов на все, даже на то, чтобы вырвать ко всем чертям это гребаное сердце из груди, которое не прекращало мучительно ныть кровавыми слезами, заливая полости вокруг алой жидкостью. Как же он мечтал о том, чтобы вернуться в начало. В самое начало, туда, где у них с Мин Юнги была еще взаимная неприязнь друг к другу. — Чи…мин, — Пак резко вдохнул воздух, обжигая легкие, на секунд десять затаивая дыхание, когда увидел в проёме двери Чонгука. Он стоял и просто не понимал, что происходит. Его лицо было слишком недоумевающее, слишком нахмуренное, слишком обеспокоенное. Чон волновался. Даже очень сильно. Он, дернувшись вперед и оставляя после себя дверь открытой, тут же мигом сократил между ними расстояние, цепляясь пальцами за раскрасневшиеся чиминовские щеки, заставляя друга посмотреть на него своими красными и опухшими от слез глазами. — Что… Почему ты опять плачешь? Что произошло в столовой? — Ничего, — тихо прохрипел Пак, шмыгая носом, но со стороны это выглядело не очень-то убедительно. — В твоих слезах вновь виновен Юнги? — пауза, Чонгук выжидающе смотрел, и в какую-то секунду заметил в глазах Чимина странный огонёк. — Да я убью его… Сейчас! Я убью его, этого гребаного ублюдка, который жизни тебе не дает! После этих угроз брюнет резко сорвался, вероятно, желая поскорее хорошенько надрать задницу Мину, но Пак тут же схватился за его локоть, не позволяя сделать и движения. — Нет! Не нужно, прошу, — голос Чимина сорвался, охрип до такой степени, отчего было больно что-либо говорить, хотя он даже и не кричал. Просто немо умирал от своего же жалкого состояния. — Не нужно, Чонгук, прошу, останься со мной… «Со мной», — пролетело по всему сознанию брюнета, действуя, как самый сильный наркотик. Чимин действительно хотел, чтобы он остался с ним, потому что ему было больно, потому что ему было невыносимо. И только Чонгук смог бы унять эту невыносимую боль, только он смог бы вернуть Пака в привычную реальность, в которой не было бы больше страданий и несправедливости. Чимин слезливыми глазами наблюдал за тем, как Чон, повернувшись, вновь возвысился над ним. Хотелось уцепиться за него, спрятаться за широкую спину и оказаться в полной безопасности, но, черт возьми, даже если допустить мысль о том, что они с Чонгуком когда-нибудь смогли бы быть вместе, то это все равно было бы не так. Было бы не то, что нужно Чимину, не то, чего бы он желал каждой клеточкой своего тела. Это было бы не так душераздирающе, как с Юнги. Псих или нет, мазохист или нет, но все-таки какая-то часть подсознания в тайне кайфовала от всей этой ситуации. — Я разберусь с ним позже, слышишь? — Чон вновь коснулся ладонями щек парня, вытирая большими пальцами соленые слезы. — Я не оставлю это просто так. Юнги довел тебя до такого состояния, ты, черт возьми, готов задушить себя голыми руками, а он будет просто вести себя так, будто ничего и не случилось? Да я, блять, устрою этому ублюдку такой ад, которого он до самой смерти забыть не сможет! Слышишь? Не сможет! — Нет, прошу… — Я заставлю его страдать так, как он заставил тебя! — глаза Гука становились все темней и темней, ему, казалось, вовсе сорвало крышу. Чимин невольно вздрогнул, сильнее прижимаясь спиной к стене. Слабая судорога атаковала все тело, гуковские пальцы на щеках только продолжали сжимать сильнее, оставляя насыщенные следы. — Чонгук, хватит… — шептал Чимин, хватаясь за плечи друга, — хватит, прошу. Его голос предательски дрожал, а сделать нормальный вдох вообще было сложно. — Ты не понимаешь, что он должен ответить за все? — Не нужно… Успокойся. — Да почему, блять, ты его защищаешь? Злость росла в геометрической прогрессии, Чонгук явно ощущал, как бурлит его кровь в венах, как напрягаются в агрессии все мышцы, как ненависть поглощает его целиком, утягивая своими ядовитыми языками в непроглядную бездну. Он откровенно не понимал, почему даже через все дерьмо Чимин не хочет, чтобы Юнги страдал. Действительно не понимал этого, а, может быть, просто не хотел понимать. — Я… Я люблю его, — на вдохе прошептал парень, задыхаясь в собственной безнадежности, — а если любишь человека, то никогда не захочешь, чтобы он страдал. Чонгук пару секунд тупо вглядывался в мокрые глаза парня, а затем выпалил то, что просто не смог удержать за зубами: — А меня ты любишь? — Что? — пауза. — Как друга? — Нет, — прошипел брюнет, вдавливая своим телом Пака в стену. Тот отчетливо ощущал запах и тепло Чонгука, и от этого никуда нельзя было деться. — Ты любишь меня, как человека? Как парня? Да хоть как, но не только, как друга, — Чон приблизился, опаляя горячим дыханием кожу на лице Чимина. — Потому что я не люблю тебя, как друга, — хрипло прошептал он, заставляя парня тут же поднять свой удивленный взгляд. Чонгук двинулся вперед, сокращая те ничтожные сантиметры, которые разделяли их, — я люблю тебя всего. И люблю так сильно, из-за чего, порой, бывает больно от того, что ты меня так никогда не полюбишь. — Ох, Чонгук-и, — не успел произнести Чимин фразу, как Чон, не сдержавшись, во второй раз в жизни позволил себе пойти на грех. Он впился поцелуем в сладкие и такие манящие чиминовские губы, напрочь перекрывая кислород Паку. Он отвечал только лишь из-за того, чтобы не обидеть своего друга, Чонгука, человека, который решил перейти эту границу в самый неожиданный момент жизни. Чимин кое-как двигал губами, мысленно желая, чтобы все это поскорее закончилось, но неизвестно было, насколько бы еще хватило Чона, если бы не Юнги, который каким-то волшебным образом оказался в туалете, прислонившись плечом о косяк двери. Мин смотрел прямо в широко распахнутые глаза Чимина, который уже пытался своими маленькими ладонями оттолкнуть большого Чонгука, но удавалось это с трудом. Юнги начал громко аплодировать, криво ухмыляясь и стараясь привлечь как можно больше внимания, и тогда Чон все же отстранился, лениво поворачивая голову в сторону исходящего звука. — Поздравляю тебя, Чимин-и, и быстро же ты все-таки нашёл мне замену. Да еще и какую? Совратил своего дружка. Ты, я смотрю, настоящий ебаный специалист в этом деле, да? — каждое миновское слово было насквозь пропитано ядом, отчего Паку становилось дурно. Чонгук дернулся, сжимая губы в тонкую полоску, но Пак успел остановить его. Юнги же, увидев отличную возможность выпрыснуть свое словесное дерьмо самым наилучшим образом, сделал пару шагов вперёд, скрещивая руки на груди. — Сдерживаешь свою собачку? Отлично, сдерживай дальше, потому что на большее ты и не способен. — Завали ебало… — Остынь, Чонгук, думаешь, что эта блядская шлюха трахается только с нами? — Мин развёл руки в стороны, обращаясь непосредственно к напряженному брюнету, который сдерживался только из-за того, что в его локоть впились холодные и до ужаса побелевшие пальцы Чимина. — Спешу тебя разочаровать, потому что это не может быть правдой. Твой Чимин-ши — гребаная шлюха, разве ты этого еще не понял? — Юнги перевёл взгляд на намертво приросшего к белой стене Пака, который не сказать, чтобы умер, но практически все признаки мертвеца присутствовали. Разве что трупных пятен пока что не было видно, либо они были плохо различимы. — Ну что, милашка, может быть, еще раз развлечемся? Где тебе больше нравится? На раковине или в ебаной кабинке толчка? Прости, стиральной машинки в общеобразовательных учреждениях нет, — он наигранно вздохнул, ядовито улыбаясь. Пак был готов к вечному игнорированию, вечной ненависти, если бы только она была на расстоянии, но к такому жизнь его еще не готовила. С каждым словом, с каждой фразой Чимин умирал все сильнее и быстрее. Мир становился серым, бесцветным, мертвым. Казалось, будто он опять стоял на том мосту, но только теперь вместо чонгуковского «стой» слышалось совсем иное. Как будто бы Юнги шептал ему на ухо, чтобы он прыгал быстрее и перестал мозолить глаза, чтобы он прыгал и исчез наконец из этого мира навсегда. Ибо для всех так будет лучше. Это была уже не боль, это было что-то необъяснимое. Плачущее сердце все-таки вырвали и выбросили в распахнутое окно. Оно к черту никому не нужно, как и сам Чимин. Непонятно, откуда у него еще оставались силы, чтобы оттолкнуть от себя тушу Чона, но Пак это все-таки сделал, под дьяволическим взглядом Юнги выбегая из туалета. Чонгук тут же, будто сорвавшись с цепи, схватил мятного парня за грудки, с глухим стуком ударяя того о стену. Мин резко выдохнул, концентрируясь на злом парне и от чего-то ухмыляясь. — Ты, блять, совсем тупой? — Свали в туман, Чонгук-и, — Юнги попробовал отпихнуть от себя разозленного брюнета, но тот лишь с большей силой вдавил его тело в стену, прожигая черными глазами. — Ну что, блять, еще? — Чимин любит тебя, блять, — не своим голосом выпалил Чон, тяжело дыша и внимательно наблюдая за нечитаемым лицом Мина, на котором не было вообще никаких эмоций. Вообще пусто, и безразличием разило за километр. — Я действительно не понимаю его позиции. Он не хочет, чтобы ты, мать твою, страдал, не хочет, чтобы тебе было больно, когда сам в буквальном смысле готов прыгать с моста от отчаяния. Он готов убить себя из-за своей любви к такому ублюдочному придурку, как ты, которому вообще плевать на чувства людей, которому ничего не стоит довести лишь одной блядской фразой до могилы. — Он хочет убить себя? — осторожно спросил Юнги, явно о чем-то задумываясь. Только неизвестно, о чем. — Он уже пытался, но я его остановил. На лице Мина отразилась первая эмоция — замешательство, а затем в глазах что-то вспыхнуло, подобно огню. Чонгук толком не мог понять, что это было, не мог понять, что он намеревался делать, ведь и так уже этот придурок наломал столько дров, но тем не менее Юнги, отпихнув от себя Чона, пулей вылетел из туалета. Только теперь оставался один вопрос — куда?