bloody tears

BTS — LET ME KNOW

Бежать вверх по лестнице было сложно, потому что слезы затуманивали глаза, лишая видимости. Боль стояла поперек горла, душила своим острым, как разбитое стекло, и холодным равнодушием, выматывая организм ещё сильнее. Чимин находился в какой-то прострации, которую даже другой реальностью трудно было назвать, а все потому, что чувства терзали сердце, терзали душу, а эмоции захватили власть в сознании. Только подсознание не поддавалось, оно, будучи основанием айсберга, которое плотно скрыто под темными водами океана, диктовало свои условия. И одним из этих условий было принятие своей ущербности в такой степени, в которой с радостью хотелось бы спрыгнуть с девятиэтажки и разбиться насмерть. Слова Юнги добили. Добили и растерзали уже подсыхающие раны, заставляя их вновь кровоточить. Пак действительно не понимал одного: он настолько противен этому человеку? Он вызывает внутри Мина только лишь ненависть и презрение, даже несмотря на то, через что им было уготовано пройти? Они целовались, и Чимин отчетливо помнил, как Юнги сдавался, как он подавался и брал всю инициативу на себя. Они переспали, и Пак, опять же, четко хранил в памяти каждую секунду их близости, каждый миновский вдох и выдох, каждый стон, вот это его «малыш». С одной стороны Юнги сдавался под напором Чимина, но с другой находил в себе силы вновь возвести железную крепость, оставляя все ненужные вещи за ее пределами. К таким «ненужным» вещам, вероятно, и относился Пак Чимин со своей детской любовью, которая постепенно перерастала в жгучее, кипящее месиво, уничтожающее все изнутри, сжигающее органы, кости и плоть. «… думаешь, что эта блядская шлюха трахается только с нами?» Чимин с разбегу впечатался в прочную тяжелую дверь, больно ударяясь плечом и всхлипывая. Она раскрылась с трудом, создавая маленькую щелочку, через которую просачивался холодный ветер. Соленый поток слез продолжался, вынуждая парня вечно тереть и без того красные и опухшие глаза, вновь шмыгать носом, вытирая его рукавом школьного пуловера. Он даже думать не хотел о том, как сейчас выглядит. Хреново, наверное, потому что это слово — единственное слово, которое подходило к данной ситуации. «Твой Чимин-ши — гребаная шлюха, разве ты этого еще не понял?» — Шлюха… — протянул Пак, заикаясь, — Шлюха! — он сильно зажмурил глаза, со всей силы ударяя плотно сжатым кулаком по железной двери, ведущей на крышу школы. Если Юнги считает его шлюхой, этим грязным, ничтожно мелким созданием, если он считает его выродком, относясь со всей ненавистью и презрением, выплевывая эти слова с дичайшим отвращением прямо в лицо, тогда Чимину, вероятно, стоит задуматься над этим. Неужели он все-таки шлюха? Он целовался с Чонгуком, он еще раз целовался с ним, но это только потому, что от этого ему становилось хоть на один грамм, но лучше. Чон даже не скрывал своих чувств, как их и не скрывал Юнги, который четко и ясно на протяжении всего этого времени давал понять, что Чимин его не интересует, что ему тошно даже допустить мысль о том, чтобы иметь парня, чтобы иметь отношения с парнем. Но почему тогда этот гребаный Мин Юнги привлекал Пака еще больше? Почему он манил его к себе, сам того не понимая, соблазнял и издевался одновременно? Почему Чимин не мог остановиться, почему он не мог оставить эту затею еще после первого их поцелуя, там, на сцене театра, когда эмоции и чувства взяли верх над ними впервые? Юнги сказал, он, блять, говорил, что является натуралом, но Чимин не хотел воспринимать эту информацию, как что-то важное. Он просто переварил ее в своей голове, осмыслил, но оставить… Оставить все это так просто не мог. Мин был для него, как есть мед для пчел, он был чем-то запретным, чем-то сладким, тем, чего хотелось в безразмерно огромном количестве. Хотелось до боли в ребрах и распирающего чувства под ними, хотелось до бурления под черепной коробкой и оглушительных криков внутри нее. Чимин хотел Юнги настолько сильно, хотел быть рядом с ним, держаться за его руку, лежать в одной постели, дышать одним воздухом, что даже не осознавал того, как медленно сходит с ума. Его крыша съехала от чувства неправильного желания и неспособности сделать что-либо. Он хотел и дохотелся, желал и дожелался. А что толку? Пак знал, что так оно все и будет, но почему-то не останавливался. Летел дальше на этот гребаный огонек, который источал Юнги всем своим нутром, до судороги в теле обжигая невидимые чиминовские крылья. Сгорел почти весь, но тем не менее остался в живых, что совсем не нужно было Мину. Ему нужно было добить еще больше, разбить еще лучше, убить, чтобы раз и навсегда. «Значит ты слишком туп, чтобы понять меня и слишком труслив, чтобы выполнять свои обещания, а обещал ты мне исчезнуть из моей жизни, забыл уже или тебе еще раз напомнить?» — пронеслось в голове Пака, и осознание того, что он не трус, который будет реветь где-нибудь в уголочке, накатило само собой. Чимин распахнул дверь, надавливая на нее всем весом, и тут же оказался на свежем воздухе. Ветер нещадно дул прямо в лицо, развевал волосы и трепал одежду, пробираясь своим леденящим холодом к оголенным участкам кожи, которые молниеносно покрывались мурашками. Грудная клетка то неровно вздымалась вверх, то опускалась вниз, а в легких неимоверно жгло из-за резких вдохов через приоткрытый рот. В стеклянных глазах отображалась четкая картинка: стянутые серые тучи, сгущающиеся где-то в эпицентре небосвода; они чернели еще больше, сталкиваясь и начиная глухо громыхать. Смотровая площадка растянулась по периметру всей школьной крыши, огражденная от «полета в неизвестность» всего лишь старым, слишком качающимся заборчиком, который едва ли держался под сильным дуновением ветра. Еще один резкий вдох, и в голове что-то нарочно щелкнуло, подталкивая ближе к краю. Пак медленно двигался вперед, сжимая руки в кулаках с такой силой, от которой явно могли бы остаться кровавые следы от ногтей на внутренней стороне ладони. Но эти следы его сейчас не волновали, кажется, это был конец. Настоящий конец, не такой, какой был на мосту, когда Чонгук крикнул свое проклятое «Стой». Лучше бы он и вовсе ничего не кричал, позволяя Чимину избавиться от страданий еще раньше, потому что так больше продолжаться не могло. Если Юнги так угодно, если он считает его шлюхой, презирая каждый чиминовский сантиметр и пылая лютой ненавистью, если Мин и вправду хочет избавиться от него по-настоящему, то Чимин уже не был против. Уже. Пак не боялся смерти, как обычно должны были бояться ее нормальные люди. Иногда он даже думал о том, как хотел бы умереть. Особенно часто его такие мысли начали посещать после смерти Тэй, они заставляли думать, мечтать о том, где она сейчас? Хорошо ли ей там, где обитает ее душа? Чимин надеялся, что лучше всех, потому что рядом с ней был еще и Джидо. А ему придется умереть в одиночестве, что хуже всего. «— Ты, должно быть, гребаный идиот, но почему-то мне кажется, что я должен помочь тебе. — Помочь мне? — Именно. — И как бы скверно, мать твою, это не звучало, но ты должен, наконец-таки, отвлечься от этого ебаного качка, потому что он херово на тебя влияет». Паку стало одновременно горько и смешно от этих воспоминаний. Тогда он еще не знал, как все на самом деле обернется, тогда он решил довериться Юнги, и это была его первая ошибка, которая заставила подсознание в один миг влюбиться в бесчувственного идиота. Чимин подошел к самому краю, мельком оценивая влажными глазами приличную высоту и вновь шмыгая носом. Отсюда, с крыши, он видел раскрывающуюся панораму своего родного города со всеми его прелестями и чудесами, а там, внизу, не было ничего. Всего лишь раздробленный асфальт, мусорный бак и жуткая атмосфера. — Какая ирония умереть на территории собственной школы, — сил еще хватало на то, чтобы усмехаться, хотя вся сущность была истощена. Парень застыл мертвым взглядом на непонятном предмете, который невозможно было разглядеть с такой высоты, даже не замечая того, как массивная дверь приоткрылась, впуская на крышу второго гостя. Тот мгновенно же замер, впиваясь холодными глазами в спину чуть наклонившегося вперёд Чимина. Осознание того, что «это» правда, горячей волной распространилось по всему организму, вселяя долю того беспокойства и волнения, которое этому человеку не было присуще. От слова «вообще». Но именно в этот момент, когда Пак наклонялся все ближе и ближе к краю крыши, желая, вероятно, покончить со своей жизнью таким изощренным образом, Юнги понял кое-что важное. Это кое-что важное электрической вспышкой прошлось по всей его натуре, оставляя болезненные шрамы где-то в груди, в том месте, где обычно переплетаются своими нитями душа и сердце. Он просто не мог допустить того, чтобы Чимин погиб из-за него, чтобы этот гребаный Пак Чимин спрыгнул с этой гребаной крыши, исчезая навсегда. — Стой… Паку на мгновение показалось, что он испытывает чувство дежавю. Все происходило точно так же, как и в прошлый раз. Только в прошлый раз в чиминовской голове не звучал хриплый голос Юнги, вынуждающий все органы переворачиваться и мучительно ныть. — Послушай меня, Чимин, и не делай глупостей. Нет, это не был сон, как показалось парню сначала. Мин действительно стоял позади, чуть ближе к выходу, своей энергией доводя Чимина до мысленного суицида. Но тем не менее эта фраза прозвучала в его голове слишком забавно, ведь он просто не мог поверить в эту внезапную заботу и попытки убедить не совершать «глупость». — Глупость? — Пак горько усмехнулся, шмыгая носом и разворачиваясь лицом к Мину. От одного его якобы обеспокоенного вида хотелось вырвать свое сердце с корнем и выкинуть его на съедение собакам. — Ты действительно думаешь, что это глупость? Юнги аккуратно кивнул, делая пару шагов навстречу парню и вытягивая руку вперед. Ветер подул неожиданно сильно, заставляя Пака втянуть ледяной воздух по-максимуму. — Если ты сделаешь эту глупость, то это будет одна большая ошибка, поверь мне. Чимин истерически засмеялся, давясь воздухом. Сейчас он напоминал безумца, настоящего психа, который все воспринимает в штыки. Но только в отличии от реальных психов, которые сами выдумывают свои болезни, не дружа с головой, чиминовские штыки являлись золотым произведением искусства Мин Юнги. Он собственноручно их создал, вынуждая Чимина наткнуться всем телом. — Я и есть одна большая ошибка. Ты сам хотел, чтобы я исчез из твоей жизни, тогда почему сейчас пользуешься своими жалкими попытками остановить меня? — голос срывался, а слезы обильно скатывались на бледные щеки. — Ты говорил, что ненавидишь меня, презираешь, ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое… Тогда что не так? Почему я не могу спокойно оставить тебя, черт возьми, в покое?! Почему даже сейчас ты хочешь вставить свое мнение, почему не можешь просто взять и уйти?! — Пак на секунду остановился, всматриваясь в непроницаемое лицо парня. — Просто дай мне спокойно умереть… Хватит мучить меня, прошу… Прошу, — последнее слово сорвалось на шепот. Чимин смотрел на замершего парня абсолютно разбитым взглядом. Он старался как можно лучше сохранить в памяти своего возлюбленного, мечтая о том, чтобы Мин Юнги был последней мыслью перед его смертью. Последней и роковой. Пак закрыл глаза, чувствуя каждой клеточкой приближение неминуемого конца, чувствовал, как ветер окутывает его своим дыханием, в последний раз играясь с волосами, а вмиг воскресшая из-под сознания пропасть уже мертвой хваткой уцепилась за ноги, утягивая вниз. Еще чуть-чуть, и следующий шаг бесконечность. Парень пытался задержать дыхание, от чего категорически не хватало воздуха, в ушах звенело, а мысли испарились вовсе. Улетели, как птицы. Чимин развел руки в стороны, чуть запрокидывая голову, и решительно двинулся назад, к краю школьной крыши, понятия не имея, что же будет дальше. Сейчас он погибнет на глазах у Юнги, а что потом? — Блять, ты реально ебнутый на всю голову или прикидываешься? — а Мин так просто не собирался прощаться с Чимином. Он, пока Пак находился в некой прострации между жизнью и смертью, резко направился к нему, упуская, вероятно, последний свой шанс избавиться от этого парня. — Что… Зачем ты… — откровенно не понимал Чимин, распахивая глаза и обнаруживая, что он не лежит на голом асфальте, превратившись в лепешку, в своей же крови, а прижимается к теплому юнгиевскому телу, который, короче говоря, сильно душит его своими объятиями, утыкаясь носом куда-то в шею Пака. — Прости, — выдыхает Юнги, сильнее зажмуривая глаза и зажимая хрупкого парня в своих руках. — Я действительно не понимал, что творю, а все из-за того, что боялся. Трус я, не ты, потому что именно я, блять, боялся признаться самому себе в своих чувствах. Думаешь, тебе одному было непросто? Думаешь, один ты страдал? — хрипел Мин. — Иногда я приходил домой и разрушал все на своем пути, громил все, начиная от посуды, заканчивая этой дурацкой мебелью. Таким образом я мог хоть как-то, но выплеснуть свои дикие эмоции, в которых виноват был только ты. Я твердил себе, что должен поговорить с тобой, должен все выяснить, а не кидаться голыми фразами, добивая тебя еще сильнее, но я просто не мог. Когда я видел тебя, внутри что-то постоянно щелкало, издевалось надо мной, я просто сгорал изнутри… И во всем был виноват только ты, поэтому я и злился, пытался сделать тебе больно, но от этого становилось хреново и мне… Понимаешь, да? — Юнги отстранил от себя тихо всхлипывающего Чимина, впиваясь пальцами в его плечи, и заглянул в глаза. — Я не спец в красивых фразах, также я пиздец какой идиот в плане извинений, но, блять, Пак Чимин, пообещай мне, что ты выкинешь всю эту суицидальную дурь из своей головешки, или мне придется самому выкинуть ее оттуда. — Я… — Чимин даже не знал, что и сказать, хлопая ресницами и оставляя рот приоткрытым. — Я больше никогда не причиню тебе боль, если ты скажешь мне одну вещь, — по слогам произнес Юнги, приближаясь ближе к Паку. — Какую? — Ты правда любишь меня? — Больше жизни, — прошептал Чимин, шмыгая носом и неловко переводя взгляд в сторону. Только сейчас он понял, что до сих пор миновские пальцы крепко сжимали его плечи, из-за чего, вероятно, останутся следы, но главное было не это, а то, что Юнги тоже страдал. Он чувствовал все то, что чувствовал Чимин, и от этого хотелось визжать… Ну или просто сдерживать улыбку, которая непроизвольно вырывалась наружу. — Тогда я тоже в кое-чем признаюсь тебе. Пак выпучил глаза, с опасением всматриваясь куда-то в сторону, потому что до жути боялся посмотреть Мину в глаза. И, кажется, Юнги это почувствовал, аккуратно касаясь пальцами чиминовского подбородка и разворачивая его лицо к себе. — В че-е-м? — Если ты и есть самая большая ошибка, то я не хочу, чтобы она исчезала из моей жизни, — серьёзно проговорил Юнги. — А как же все те слова? — Я был не в себе, и я сделаю все, чтобы ты никогда больше не вспоминал о них, потому что, блять, — он остановился, мельком оглядывая площадку, — давай уйдем отсюда? Не хочу думать о том, что едва ли не потерял тебя. Опять.