Прощай

      «ты там сдох что ли»       Тянь невольно расплывается в улыбке. Ещё сотню раз проносится взглядом по незамысловатому сообщению. Грубое письмо, которое в себе таит тревогу и тоску по человеку.       В этом вся суть Шаня — послать нахер, а потом придти на помощь. То ли дело в поздно просыпающейся совести, то ли в неудачных попытках показаться равнодушным и чёрствым. Сжигает мосты, а потом суетливо пытается возвести их снова. Что-то мешает Рыжему вести себя нормально: не выходит строить отношения, заводить друзей и знакомых. Это что-то — страх. Страх доверится кому-то, открыться, вывалить всё — хорошее и плохое без опаски осуждения. Боится показаться слабым, поэтому не делится переживаниями. Так легче. Так лучше. Лучше не показывать слабости, потому что при удобном случае какая-нибудь скотина тыкнет именно в них. И он уже вечность носится меж двух огней: доверится или нет?       Плюет на всё. Бросает человека, так явно привязавшегося к нему. Бросает школу со всеми известными углами, крошечную комнату, прилипалу-Цзяня и Чжаня, который выручал с домашкой. Разбивает любимую кружку. Потому что не должен привязываться. Должен идти вперёд. Без отягощений повседневности, дружбы и любви.       Плюёт на всё. Поддаётся ноющей грудине и пишет. Стирает. Опять пишет. И так проходят мучительные 30 минут перед отправлением. Резко блокирует и до упора сует в карман в надежде, что тот ответит не сейчас, никогда.       Рывком встаёт с дивана, одиноко стоящего в еще пыльной от ремонта комнате. С мучительной гримасой осматривает гору коробок. Слышит тараторящий голос матери, говорящей по телефону, и звон кастрюли. Что-то внутри сжимается. Принимается собрать комод с целью забыться в работе.       Хэ Тяню жутко. Просто неимоверно жутко от того, насколько зависит его жизнь от одного сообщения. Что-то внутри расслабляется, обдает успокоительным теплом. Дышать становится намного свободнее. Тело обретает лёгкость. Появляется надежда. От этого рыжего гопника зависит всё. И Тянь находит в себе силы в этом признаться.       А потом ступор. Что писать? Ответить односложно и шутя? Или написать тираду о том, что так люди не поступают, сволочь? Последний раз Тянь так переживал, когда приглашал девчонку пойти за руку в начальной школе. И это раздражает. Не привык он бегать за кем-то и ждать, как Хатико. Он же Хэ Тянь. Это же Хэ Тянь — самый известный красавчик школы, который сражает каждую своей острозубой улыбкой. Внутри закипает злость от чувства ничтожности. Отбрасывает телефон с мыслью: «Ничего, подождёт. Я, блять, ждал.»       Исподтишка косится на чрезмерно суровый профиль брата с пассажирского. Устало утыкается головой в стекло, апатично разглядывает размывающиеся от быстрой езды окна домов.       — Мне не нравится твой брат, — словно меж делом, непринуждённо произносит Шань, сидя на подоконнике в школьном туалете.       — Да и он от тебя не в восторге.       — По роже видно, что считает себя пупом земли, — словно не замечая прошлой реплики, продолжает Шань, — охреневший от собственной сложности мажор, — замолкает, переводя взгляд на Тяня, — да и ты такой же.       — Ошибаешься, — щерится в неестественной улыбке, зная, что Шань это поймет. Молча передаёт сигарету Тяню, упираясь ногой в дверь кабинки. Идёт урок.       Гробовая тишина. Так было всегда. Лишь отстранено раздается гул шин из-под арок. Это бы не давило, если бы не ощущение того, что братец всё прознал. Всегда читает его, как открытую книгу, держит контроль над ним, пользуясь связями. Лезет в душу. И это угнетает. Ужаленное право на личное пространство вынуждало как можно реже видится с Хэ Ченом.       Становится очень дискомфортно. Тянь не знает, куда уткнуться взглядом. То поза у него не та, то не так посмотрел на брата. Про себя чертыхается, заставляя себя взять себя в руки, но лишь сильнее мечется из сторону в сторону. Контроль ускользает словно песок сквозь пальцы.       Мне надоело это место, Я надеюсь, что люди поменяются       Собираться два раза в неделю всей семьей — ещё одно извращение, придуманное отцом. Ужин и игра в гольф. С каждым разом эта затея все больше и больше казалась отвратительной, статусность вызывала тошноту. Привык, знаете ли, к блюдам Шаня и ночному стритболу. Это было ему по душе. Посиделки не оседали тяжёлым грузом, было просто и легко.       — Я тоже терпеть не могу гольф, — прерывает тишину Чен, слегка усмехаясь.       Не человек. Монстр.       Тянь переводит отчужденный взгляд на брата. Полностью игнорирует высказанное, мимические мышцы каменеют. Не удивляется из ниоткуда возникшим желанием поговорить. Проходится глазами по нелепой ухмылке, седым вискам, глубокой морщине между бровями. «Старше всего на 10 лет, а выглядит как дряхлый старик, » — мелькает мрачное и беспокойное. Машина минует пост охраны.       Плотный серый фон небосвода не вызывает никакого предвкушения удовольствия от игры. Ветра нет. Редкие деревья мёртво возвышаются в поле с коротко стриженной травой. Одинокая парящая птица разражается противным криком, содрагая застоявшийся воздух.       Усталое гудение раздаётся в груди, стоит только появится на холме родителям с помощником. Почти со спокойствием осознает, что два часа придётся пропускать мимо ушей нудные разговоры. Да ещё и спокойным счастьем на лице. Пусть это будет испытанием стрессоустойчивости. Он так уже делал. Сделает и ещё раз.        Дрожащий некачественный светильник изо всех сил пытается одарить студию темно-коричневым светом. Угольные волосы липнут к мокрому от пота лбу, треморные пальцы цепляются за одеяло.       Тянь бежит. Мимо сознания вереницей проходят то холодное молодое лицо брата с щенком, ужины с родителями, загородные дома, перелёты, встречи с партнёрами, закрытые вечеринки, многочисленные друзья и окровавленное лицо Шаня. В глотку засел смрад бессмысленной обеспеченной жизни, Тянь рвётся вперед и чувствует жгучую боль в ногах от бегства, но сердце замирает от осознания того, что веет от него самого. Выдёргивает:       — Тянь, проснись, Тянь, — плечо жалко трясется от толчков Шаня       Тянь непонимающе направляет застывшие от ужаса глаза на Рыжего. Натыкается на тревожный и мягкий взгляд золотистых глаз. В груди свербит. По студии раздаётся эхом шумная судорожная отдышка.       — Что такое? Что?       — Я…я, — хриплый голос ломится и замолкает, чувствуя тёплую ладонь на щеке.       И Тянь выдыхает. Обхватывает ледяными руками за бока и прижимается к груди, цепляется за Шаня как за спасательный круг в бурлящем синем море. Северный ветер задувает за шиворот, и Тянь жмется к Шаню ещё сильнее. До искр перед глазами жмурится в страхе потерять. Легкое дыхание на затылке и широкая ладонь умиротворяют, убаюкивают. И чувство — словно так и должно быть. Словно он родился для того, чтобы успокаиваться от кошмаров в объятиях Шаня.       — Я так устал. Я так хочу спать. — бормочет в забытье.       — Спи уже, — глубокий бархатный голос раздается в груди.       Я вижу, как тихие ночи переливаются через лед, Но все рушится, и это моя ошибка       А потом щелчок.       Раздражающий рев будильника предлагает уставится в высокий белый потолок и вновь опоздать на учёбу. Ликующее сердце моментально гаснет от осознания, что это всего лишь сон. Двойной сон. Обман сознания. Стремление достичь желаемое.       И Тянь действительно устал. Устал страдать, он хочет отвлечься, но скованная грудина не поддаётся. Чувство, от которого не убежать, которое ходит за тобой по пятам.       Мои надежды велики, но я должен смотреть реальности в глаза. И хотя я пытаюсь противостоять этому, но все равно хочу всего и сразу.       Шлёпает босыми стопами по гладкому холодному полу, невольно ежится и идёт в ванную. Гипнотизирует собственное отражение. Это похоже на безумие. Гребаный сюрреализм. Ярко-алые капилляры окутывают белки, осунувшееся белое лицо не выражает никаких эмоций. Лишь внутренняя неподъемная усталость.        С трудом находит телефон и перед тем, как перешагнуть через порог квартиры и побрести в школу, в беспамятстве отправляет на знакомый до боли номер:       «сдох»       Лишь дураки влюбляются в тебя, только дураки. Лишь дураки повторяют за мной, только дураки.