аневризма

снова ничего не чувствую. никак не могу описать эту горестную напасть; печаль просто и все. паршиво мне так. чувствую какое-то принуждение к разговорам с людьми: не испытываю в этом какой-то острой необходимости и начинаю видеть во всем серость. если бы это была эгоистичная онегинская скука! если бы! сегодня мне неумолимо бело, хочется испустить желчь. ощущение такое, будто я где-то что-то потеряла. это что-то такое крохотное и маленькое, но несоизмеримо важное. меня даже утомляет сон, ничто не может умалить эту хандру и хоть немного минимизировать ее раковое развитие, поражающее быстро и сразу. оно все такое красное, с разными вкраплениями-помехами. как же ужасно становится от дыхания одиночества. оно бегает возле меня, как верная собачонка, всю жизнь. оно то и дело устало плюхается возле меня, шорохом опускается на стул — и смотрит, смотрит. мое одиночество смотрит на меня, не моргая. в его глазах нет ничего. оно знает, что у меня и где болит. его присутствие словно пытается подбодрить меня или это я зашла настолько далеко, что уже придаю этому причудливому созданию образ и форму. худощавый высокий силуэт, длинные конечности, сутулость. у него нет лица, но есть тихие, бездонные глаза, говорящие с моей несчастной головой. одиночество сворачивается клубком в моих ногах и не дает мне заснуть, оно скрипит зубами. не со злости, а из-за меня. говорю так, будто у этой частички меня есть сердце! осталось ли оно вообще у меня или же сгнило к черту и осталось висеть где-то между ребрами пыльным мешком? одиночество — оно как близкий друг и враг. оно всегда рядом, но легче становится далеко не всегда. быть может, даже хуже. и вовсе не хочу его обидеть! слишком уж близка мне стала эта молчаливая и, на удивление, приятная компания. как только прибегает, звеня оборванной цепью, вечер, я ложусь в кровать. силы покидают меня, я слышу характерную возню на своей кровати. длинное черное одиночество вновь вернулось самой надежной собакой. как же мне тебя не хватало, друг!