Ты издеваешься, Малфой?

Его взгляд непривычно холоден. От него хочется скрыться, причём как можно скорее. Он проникает под кожу, в душу, забирается в самые потаенные уголки моего сознания. Вымораживает изнутри. Сапфировые глаза настолько близко, что я могу разглядеть голубые волокна в радужке. Они переплетаются, вьются, создавая красивые узоры и играясь оттенками, даже в кромешной темноте. По краям, роговица чуть более тёмного, синего, глубокого цвета, чем вокруг зрачка. Никогда не обращала на это внимания. Я чувствую мелкую дрожь вдоль позвоночника. Этот взгляд не имеет ничего общего с привычным мне Густавом Флобергом - добродушным французом, с чистым сердцем и гибким характером. А еще с неизвестной мне историей и загадочной, неизведанной душой. Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, где нахожусь. Это боггарт. Он показывает мой самых главный страх. Но с чего-бы мне бояться моего друга? Друга ли? Мне хочется вырваться из его хватки, отодвинуться на безопасное расстояние, но у меня не выходит. Пальцы у парня слишком цепкие, а напор слишком сильный. Я не уверена, что эти приведения могут разговаривать, но не могу не попытаться: — Густав! — я звучу слишком умоляюще, и если бы не ситуация, я бы обязательно пожурила себя за это. Словно услышав мои мольбы, хотя, если судить по его отрешённому виду, вряд ли он им действительно внимал, француз отпускает руку, и я едва не падаю на пол, лишенная точки опоры. С ужасом обнаруживаю, что на жилетке, ровно в том месте, где хваталась пятерня Флоберга, остались темные красные следы. Я смотрю на его руки и едва не вскрикиваю. Они по локоть в крови. Друг прослеживает мой взгляд и усмехается. Эта совершенно злая усмешка вызывает во мне новый прилив паники. Даже Малфой усмехается не так. По сравнению с этим боггартом, Драко мне, можно сказать, дружески улыбается. — Скучала? — голос с неестественной хрипотцой вбивается в мое сознание так больно, что я снова пытаюсь закричать, но из горла вырывается только сдавленный скрежет. Нет. Нет нет нет нет нет нет нет. — Не по такому тебе... Густав карикатурно печалится: — Правда? Какая жалость. А я думал, ты принимаешь меня любым, Эсми. — он делает несколько шагов вперёд, с каждой секундой сближая наши лица. — Даже убийцей. Убийцей. ... та горничная. Парень скрещивает руки на груди, терпеливо наблюдая, как гримаса ужаса на моем лице сменяется выражением осознания и, возможно, не меньшим ужасом. Его рубашка пастельного персикового оттенка безвозвратно марается, от резкого движения с острых локтей капает кровь, разбивается об пол и растекается под ногами маленькими лужицами. — Как там твой дружок, кстати? — он вздергивает подбородок, смотря на меня с преувеличенной заинтересованностью, — Тот, симпатичный испанец. Блейз, кажется? Блейз. Блейз, которого чуть не убили этим летом. — Знаешь, мне будет даже жалко его. — пухлая нижняя губа француза выпячивается вперёд, придавая его красивому лицу такое грустное выражение, что на мгновение я даже верю. — Но его придётся устранить. Он слишком много видел. То, во что я так отчаянно пыталась поверить все эти месяцы, стремительно рушится. Вся моя вера в Густава Флоберга и его невиновность улетучивается, словно по легкому дуновению. Я не верила. Я не верила газете, Блейзу, его родителям. Да даже собственной матери... Он приближается ещё ближе, сокращая расстояние настолько, что я чувствую настойчивый, но не терпкий запах миндаля буквально у себя под носом, и медленно касается моей скулы большим пальцем. Мне хочется закричать на парня, оттолкнуть, велеть никогда больше к себе не приближаться, но я не могу. Этот жест напоминает мне что-то, и я силюсь вспомнить, что именно. Это, кажется, просто жизненно необходимо. — Подсказать тебе? Второй курс. Том Реддл. Я вспоминаю. Вспоминаю, наверное, слишком резко, потому что на мой бедный мозг обрушивается слишком сильный поток информации, генерируя сразу все события последних лет. Так, словно это не я думаю вовсе, а кто-то просто включил в моей голове пленку и активно ее перематывает. — Я подобрал нужное воспоминание. Не благодари. — любезно добавляет Густав, а я совсем не понимаю, что он имеет в виду. Тем не менее, перед глазами всплывает та самая картинка. Зеленоватый полумрак. Раздражающий звук разбивающихся о камень капель. Запах сырости, от которого хочется вывернуться наизнанку. Том Реддл, поглаживающий пальцем мою щеку, неистово твердя про какое-то пророчество. Это было всего три месяца назад? Почему моя память решила так уклончиво об этом забыть? — Потому что пока что это тебе не понадобится. Разберёшься потом. Через пару лет, возможно. Я смотрю на Густава слишком удивлённо. — Читаю ли я твои мысли? — тот самодовольно улыбается. — Да. И ты сама это знаешь. Во Франции он умудрялся отвечать на мой вопрос или какое-нибудь восклицание до того, как я его произнесу, но я никогда не думала заняться сбором этого пазла. Мне не хочется верить, но других вариантов не остаётся. Все кажется слишком очевидным. Один вопрос: «как?». — На это я пока не смогу тебе ответить. Я бы предпочла, чтобы ты больше вообще не открывал рта. Голова начинает гудеть, я буквально физически чувствую чужое присутствие в собственном сознании. В реальной жизни я не ощущала ничего подобного. Тошнит. Вокруг меня нет ни грамма воды, но я все равно умудряюсь захлебываться. Я не слышу, что происходит, и при этом слышу все. Даже самые малейшие звуки. Кажется, я тону. Снова. Смутно помню это чувство. И, черт возьми, какое же оно неприятное. — Опять паническая атака? Что, хочешь проявить себя во всей красе на глазах у такого сборища? — издевательски протягивает Густав. — У конкурирующего факультета? У однокурсников? У Драко Малфоя? Это только подстёгивает. Не хочу. Но приходится. Я зажимаю уши руками и наконец-то у меня получается громко закричать. Возможно, слишком громко, потому что реакция поступать мгновенно. Кто-то хватает меня за плечи, но я отшатываюсь, продолжая по максимуму использовать возможности своих лёгких. Меня пытаются успокоить, удержав за запястья, но это не приносит должного эффекта. Я ловко вырываюсь. Совершенно забываю, где я и что я здесь делаю. Забываю, кто передо мной и что мне нужно было выполнить. Не понимаю. Ничего не понимаю. Они же должны были услышать, что говорит это чудовище. Увидеть. Увидеть его руки, по локоть погрязшие в красной жидкости, его движения. Его полные тихого, пассивного безумия глаза. С другой стороны - почему я никого вокруг себя не видела? Все было во мраке, и, кажется, это ненормально. Я не знаю, где Густав. Исчез он или остался наблюдать за моим расколом, сопровождая каждое действие снисходительной ухмылкой? Может, это он и пытается так настойчиво меня удержать, ухватить, утихомирить? Может быть, я правильно делаю, что отбиваюсь от любого касания? Ридикулус. Точно. То, что мне нужно произнести. И тогда все закончится. Я лихорадочно тянусь к палочке, не совсем отдавая отчёт своим действиям, но лакированное древко грубо выбивают у меня из рук, отрезая все пути к спасению. Это разозлило и одновременно привело меня в самую крайнюю степень отчаяния, поэтому я начала отбиваться с новой силой. Чьи-то довольно мягкие руки подхватили меня подмышками, лишив опоры об землю, что позволило мне брыкаться ещё и ногами. — Остолбеней! — произносит кто-то, но в этом нет особой необходимости. Я и без внешнего вмешательства теряю сознание. *** Я упустила тот момент, когда Больничное крыло стало казаться мне действительно родным, но он определённо настал. Сейчас, открывая глаза и натыкаясь на белый потолок, я словно чувствую себя дома, хоть раньше терпеть не могла это место. По крайней мере, это лучше, чем влажный и холодный мрак. Лучше, чем горящие глаза твоего друга-убийцы, безнаказанно изучающие твое лицо. Я инстинктивно сжимаю пальцы в кулак, смяв до хруста выглаженные простыни. — Эсми, — кто-то накрывает мою ладонь своей. Блейз. То, что сказал Густав действительно ужасает. Я до сих пор не могу поверить. Пытаюсь резким рывком сесть на койке, но тёплая рука друга укладывает меня обратно. — Пожалуйста, не дёргайся. Повинуюсь. Весьма охотно, кстати. Энергии во мне все ещё недостаточно, для всяких там резких выпадов. — Что произошло? — голос хрипит, как во время ангины, или как если бы я не пользовалась им с десяток лет. Я, безусловно, не помню, как я здесь оказалась. Что случилось после моей потери сознания? Хотя, конечно, я бы предпочла забыть кое-что другое. Забини не очень хочет отвечать. Он сидит в ногах кровати, глядя на меня с несвойственной в обычной жизни заботой. — Ты боишься темноты? Это сказал не Блейз. Напротив, друг тоже обернулся на звук, не до конца понимая, что говорящий имеет в виду. Хотя удивлённым парень не выглядел, из чего делаем вывод, что нахождение в палате ещё одного постороннего человека, стало сюрпризом только для меня. Малфой стоит у изножья, глядя на меня с такой серьезностью, словно от ответа зависит вся его жизнь. Длинные тонкие пальцы сжимают металлические прутья кроватного бортика с такой силой, что и без того белые костяшки бледнеют ещё на пару оттенков. — Нет. — с трудом выговариваю, откровенно забыв, как пользоваться голосовыми связками. Я сорвала голос. Точно. Нечего было кричать, что есть мочи. — Тогда почему тьма - твой боггарт? — не унимался слизеринец. Он слегка наклоняет голову, взгляд становится ещё задумчивее. Как? Как они могли ничего не увидеть? Хотя, если так подумать, я понимаю «как» - я тоже ничего в округе не видела, - но ощущение все равно странное. — Боггарт - не тьма. Боггарт - то, что в ней. — Забини щурится, высказывая вполне верную теорию. — Там было что-то? Сдавленно киваю. — Кто-то. В голосе парня проскальзывает холодный, уверенный настрой, напоминающий треск ломающегося от натуги льда. Такой, словно он прямо сейчас пойдёт и пересчитает все косточки моему обидчику. Боггарту, если быть точным. Это приятно, но вряд ли уместно: — Кто? Не уверена, что хочу говорить об этом в такой компании. Против Блейза ничего не имею, но Драко, хоть и зарекался не окликать меня больше грязнокровкой, доверия пока не вызывает. Малфой и сам это понимает: — Она не скажет, пока я здесь. Забини бросает на однокурсника недвусмысленный взгляд: — Так выйди. Я смотрю на них заинтересованно. Мне редко доводилось заставать этих двоих за прямым разговором. Чаще всего Блейз просто добавлял какие-то колкости к уже сказанными мной, а Малфой умело парировал. Сейчас их речь, конечно, не лишена яда, но цель они оба преследуют немного другую. Фыркаю, когда блондин, без лишних разговоров, вылетает из лазарета, гордо взмахнув на прощание мантией. Забини шумно, устало выдыхает, как только закрывается дверь. — У меня была паническая атака. — кидаюсь в объяснения до того, как друг успевает что-то сказать. Не хочу, но все равно замечаю, как Блейз сглатывает. — Значит, вот, как она выглядит? Неприятно. Смотрю на него укоризненно: — Да. Это не только выглядит неприятно, но ещё и чувствуется. Слизеринец ухмыляется, словно все козыри сейчас у него в рукаве: — Понимаю. — с этими словами он наклоняется, засучивает правую штанину, демонстрируя мне большой, только наливающийся, ушиб на голени. Отёк хорошо заметен, а синева проступает даже на тёмной коже. Жутковато. — Это я сделала? Испанец кивает. Едва сдерживаюсь, чтобы в ужасе не зажать рот рукой. Калечить лучшего друга не хотелось совершенно, но, увы, сделанного не воротишь. — Одно радует - Малфой тоже получил. — Забини улыбается. Удивлённо приподнимаю брови: — А он-то тут причём? Я прекрасно понимаю, почему Забини, на ряду с профессором, полез меня выручать. Это, как никак, в их интересах. У Люпина - безопасность ученика, у Блейза - конкретно моя безопасность. Мотивов Малфоя я не понимаю совершенно. Мулат пожимает плечами: — Понятия не имею. Поскольку, благородство - явно не его конёк, очевидно, он просто стоял ближе всех. Он не стоял ближе всех. Я видела. Он стоял у дальней стены, вместе с остальными однокурсниками. Никто из слизеринцев не полез бы помогать справиться с взбесившейся Эсмеральдой Даниелевской - дерзкой маглорожденной, как-то слишком подозрительно преуспевающей в зельеварении. Умалчиваю об этом, чтобы не порождать новых загадок, хотя, уверена, мне ещё предстоит об этом задуматься. Вместо этого выпаливаю: — Прости. — стыдливо опускаю глаза, как провинившийся перед хозяевами щенок. Может быть, Малфой не был столь груб, обзывая меня собакой. Я, видно, тоже охотно провожу такие аналогии сама над собой. — За что? — Блейз понимает, о чем я, но озвучивать это как-то неприлично. — За неудобства. Мерлин, как же глупо звучит. Неудобства. Ну да. Маленькие жизненные трудности. Приносим свои извинения за незначительные проблемки, предоставление услуг будет возобновлено в самом скором времени, а пока, понянчитесь, пожалуйста, с самой невезучей грязнокровкой на свете. А ещё глупее то, что никто тут не пытается меня переубедить, сказать, что на самом деле никакого дискомфорта я не приношу, и это все просто накрученное. Испанец лишь понимающе, сочувствуя как-бы самому себе, кивает. Страх что ли потерял? — Прощаю. Не могу не простить. Закусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать какую-то не до конца сформировавшуюся обиду: — Если я причиняю твоей жизни слишком много вреда - ты можешь идти. — я звучу резко и решительно, как и планировала. Гораздо решительнее, чем есть на самом деле. Заявление громкое, и Забини прекрасно понимает, что имею в виду я далеко не «идти из Больничного крыла». — Шутишь? — я пыталась придать себе серьёзный вид, но Блейз без труда меня раскалывает, саркастически улыбнувшись, — Ты же без меня и дня не продержишься. И добавляет, уже гораздо тише, то ли смущенно, то ли задумчиво отведя взгляд: — А я без тебя. Даже не знаю, стоит ли обижаться. Наверное, грех дуться на человека, который о тебе заботится больше, чем ты сам. Да и, если честно, обижаться я не умею. — Так что за боггарт? — вопрошает Забини, снова развернувшись ко мне лицом. Темные глаза, цвета горького шоколада, вперились в мои, посветлее, цвета молочного. С присвистом вываливаю, все, что видела. Блейз слушает внимательно, его выражение лица не сменяется ни на секунду. Реакцию предугадать невозможно. — Густав убийца. И он замешан в том, что случилось с тобой во Франции. — подытожив, складываю руки на груди. Впервые не нахожу в лице друга поддержки. Странно, я была уверена, что он всеми руками за то, чтобы обвинить Флоберга. Забини качает головой, уставившись на гладкий, до блеска вымытый, кафель лазарета, поглаживая свой подбородок. — Нет. Это ещё ничего не доказывает. — Почему? Он же сам сказал! — Это был боггарт, Эсми. Привидение. Не настоящий Густав. — я осекаюсь, мысленно начинаю корить себя за то, что сама не додумалась до такой примитивной истины. — Он отображает твои страхи. Ты просто боишься, что этот француз - убийца. Хочу возразить, но из горла вырывается только возмущённое кряхтение: — Я не боюсь. Просто не хочу этого. Забини снисходительно склоняет голову. Мне не нравится, когда он так делает. Чувствую себя ребенком с отклонениям в развитии, которому обязательно нужен свой индивидуальный преподаватель, что будет обучать его азам человеческого существования. — Настолько «не боишься», что у тебя случается истерика каждый раз, когда об этом заходит речь? Невнятно бурчу: — Всего два раза... — Два из двух, Эсмеральда Адам Даниелевская. Морщусь, когда Забини, слишком строгим для друга тоном, называет мое полное имя. И в правду, как будто отчитывает за какие-нибудь шалости. Меня не слишком устраивает русло, в которое норовит завернуть наш диалог, поэтому я быстро меняю направление: — А зачем Малфой сюда притащился? Не могу сказать, что эта тема как-то приятнее, но тем не менее. Блейз смотрит в сторону двери, с оглушительным грохотом захлопнувшейся пару минут назад, и пожимает плечами: — Я не знаю. Наверное, удостовериться, что ты умерла. Ожидаемо, конечно, но я, все-таки, очень сомневаюсь. — Я, честно, пытался его не впускать, но мадам Помфри сказала, что он поможет тебя занести. Меня нёс сам Малфой? Экая честь. Наверное, теперь никогда не буду мыться - вдруг ненароком смою с себя отпечатки слизеринского принца! Не каждый день же такое! — Извини. Наверное, стоило настоять на том, чтобы он тебя такую не видел. Боюсь, у него теперь появятся новые поводы для насмешек. Забини не знает о нашем задушевном разговоре в библиотеке. Я напоминаю себе об этом, чтобы не взболтнуть лишнего. — Не появятся. Я быстро их отобью. — широко улыбаюсь, вызывая такую же улыбку в друге. — Право, я удивлён, что Малфой не начал свой парад оскорблений прямо сейчас. Видимо, оставил все для публики. Согласно киваю. В целом, почему нет? Драко обещал не называть меня «грязнокровкой», но я не могу быть уверена, что он перестанет вести со мной эту негласную войну. Хотя, если быть честным, войска в последнее время заметно проседают. Что его, что мои. — Но, я заметил, что он вроде и не собирался над тобой шутить. В смысле, обычно по нему все видно. А тут этот кровосноб был вполне серьёзен. Вот об этом я и говорю. Незаинтересованно пожимаю плечами: — Наверное, ничего не придумал ещё. Или не осознал, какой золотой момент упускает. Надеюсь, не осознаёт. Вообще, вся эта ситуация меня порядком забавляет. Чувствую себя на первом курсе, после того случая в лесу, в результате которого пострадали мои пальцы, спина и психика. Одно из первых смертоносных приключений в стенах этого замка, и в моей жизни в целом. Оглядываясь назад, вспоминая все события прошедших лет, невольно задаешься вопросом: почему вселенная пытается целенаправленно меня убить? Впрочем, не слишком охотно она это делает. Не на ту напала, красавица. Тем не менее, в тот день Малфой тоже был рядом со мной в лазарете. Насильно, конечно, но сути дела не меняет. И он также эффектно, несколько оскорбленно его покинул. А ещё Блейз был рядом. Мы не были так близки, как близки сейчас, хотя тогда я тоже считала его лучшим другом. Лучшим из доступных, полагаю. Сейчас я по праву, положа руку на сердце, могу заявить, что он - лучший из возможных. *** Только после выписки из Больничного крыла, я осознала всю пагубность сложившейся ситуации. Я не справилась с заданием по Защите. С самым банальным, лёгким, данным на первом вводном уроке. Хотя, я прекрасно знаю, что я не одна - многие студенты пугались до полусмерти, встретившись лицом к лицу со своим страхом. Тогда на помощь приходил профессор Люпин, без лишних слов превращая боггарт во что-то безобидное, давая ходу следующему ученику. Некоторые даже покидали класс, чтобы справиться с пережитым стрессом. Все это происходило молча, по большей части. Некоторые вскрикивали, но и к такому проявлению эмоций люди относились с пониманием. Но никто не уходил с урока так динамично, как это сделала я. Учитывая мою, скажем прямо, поганую репутацию, это не слишком большая привилегия. В классе, больше напоминавшем чердак, до невозможного душно. От всепоглощающего запаха трав хочется зажать нос, но тогда есть риск задохнуться с концами. Не то, чтобы я против, если честно. С прорицанием любви у нас не случилось. Ни с первого взгляда, ни со второго, ни с пятого. Неделя за неделей, урок за уроком, а я все также упорно продолжаю ничего не понимать, но делать умный, задумчивый, немного сонный вид. С последним, кстати, проблем не было. Я перестала высыпаться. Это случилось резко и крайне неожиданно: у меня всегда были прекрасные отношения со сном - в детстве я спала столько, сколько некоторые, наверное, в течение дня не бодрствуют. Потом юношеский максимализм, любовь к книгам и недостаток времени на их чтение днём дали о себе знать, и я стала отказывать маме, когда та просила лечь пораньше. Вернее, прямо отказывать не получалось, поэтому я достигала цели через протесты и споры, в ходе которых, мама опускала руки и, побеждено фыркнув, покидала комнату. Досиживая до победного, пока от затемнённого света прикроватной лампы не начинало плыть в глазах, а сознание не отказывалось составлять прочитанные на желтоватых шершавых страницах слова в грамотные предложения, я отключалась, как только голова касалась подушки. И все равно спала по девять часов и чувствовала себя прекрасно. Совиный образ жизни никогда не был мне присущ, и я помню, как искренне удивлялась режиму Блейза на каникулах и тому, как он вообще умудряется не просыпать уроки в Хогвартсе. К слову, когда мы жили вместе, он вставал примерно в то время, когда в школе у нас заканчивалось последнее занятие. Сейчас все совершенно наоборот. Вставать по утрам безмерно тяжело, а засыпать по ночам - того хуже. Я по несколько часов ворочаюсь в постели, дотягивая едва не до рассвета. Таким образом, я узнала, что Миллисента Булстроуд весьма внушительно храпит. Не слишком очаровывающее открытие. Девять часов сна в сутки постепенно превратились в шесть, что для меня - смертельные муки. Кроме того, у меня уже давно не было спокойного сна. Это одна из причин моего бодрствования, кстати. Кошмары. Я никогда их не боялась, потому что у меня никогда их и не было, наверное. Редкие не самые приятные сны быстро забывались. И я совершенно не могла представить, что для кого-то всякие противные картинки в сновидениях - действительно проблема. Теперь могу. И я понятия не имею, что с этим делать. Закрывая глаза, я вижу преимущественно Густава. Его небесного цвета глаза, сильные крепкие руки, романтичный французский акцент. Низкий, ужасающий, пробирающий до костей голос. Который не выходит у меня из головы. А ещё вещи, которые этим голосом были произнесены. От воспоминания кровь леденеет, изнутри, в процессах организма запускается какая-то чрезмерная дрожь, заставляя чаще биться сердце и переворачиваться желудок. Я убеждаю себя, что это всего лишь боггарт. Фальшивка. Твержу собственному подсознанию, что настоящий Густав Флоберг - совершенно невиновный, зато невероятного милый и добрый парень, сидит себе сейчас в своей Франции и в ус не дует, что у нас здесь происходит. Но, все-таки, есть во всем этом какие-то несостыковки... Мелкие, не видные невооруженным глазом детали, которые прямо-таки висят, сгущаются надо мной в воздухе, требуя, чтобы их обнаружили. Но у меня не хватает сил даже думать об этом, не то, что анализировать. Я действительно боюсь и боялась причастности своего друга к преступлению. Я приняла этот факт, приняла свою фобию. Но почему-то кажется, что когда я признала свой страх, он только усилился. Закон подлости, или, может, просто эта жизнь меня ненавидит? Пару раз мне снилась смерть горничной из того треклятого отеля. Я не видела ни проишествия, ни даже трупа, но мое воображение любезно подкидывает самые красочные картины места убийства, заставляя каждое чертово утро просыпаться в ужасном настроении. Один раз мне приснилась смерть Блейза. Я тогда вскочила в холодном поту, пустив все силы на то, чтобы не вскрикнуть и не укрепить свой образ местной сумасшедшей в глазах делящих со мной комнату слизеринок. После этого пришлось двадцать минут сидеть, уперевшись взглядом в изумрудный шелковый балдахин Дафны, и ждать, пока успокоится разбушевавшееся сердце. По сути, у меня даже нет предположений, что могло случиться, и точного убийства Забини я не видела даже во снах. Меня пугал сам факт его гибели. А кого бы не пугал? Я не вижу изменений в себе, но замечаю, насколько жалостливее становится взгляд Дафны, каждый раз, когда мы пересекаемся, и как все больше хмурится Блейз, когда я прихожу в Большой зал заспанная, едва не опоздав. Я ничего не рассказывала ему о своем новоприобретенном недуге, но, готова поспорить, он понимает больше, чем говорит. Потому что говорит он ровное ничего. Только поджимает губы. Я закрываю глаза, меланхолично откидываясь назад. Спина упирается в каменную стену, ее холод ощущается даже сквозь мантию и белую рубашку - жилетку я с того дня не надевала. В обычное время, я бы поежилась, может быть, пересела бы, но сейчас прохлада - то, что мне нужно. А ещё, желательно, тщательно отфильтрованный воздух, но его я не получу ещё как минимум полчаса. Выбрать самый дальний стол на уроке прорицания было лучшим нашим решением за последнее время. Закрываю глаза. Трелони плевать на меня. После нашего первого не самого радушного знакомства, когда она наобещала мне всяких адских мук, та не обращает на нас никакого внимания. Уроки - единственное место, где я могу спать, не терзаемая кошмарами. Тихий, монотонный гундёж учителя и учеников на фоне не даёт провалиться в глубокую спячку, хотя очень бы хотелось, оставляя в моем распоряжении только легкую дрему. Тем самым, отгоняя все возможные и невозможные сны. Забини сегодня, в качестве исключения, не спит, а читает что-то по урокам. В конкретику я не вдавалась. С самого пробуждения подташнивает. Я не смогла позавтракать сегодня утром, потому что от одной мысли о еде кружилась голова. А потом я вспомнила, что ничего не ела, наверное, больше суток. Тошнит, потому что не ем - не ем, потому что тошнит. Замкнутый круг. — Доброе утро, красавица! — шепчет мне кто-то на ухо. Я вздрагиваю, резко распахиваю глаза. Забини смеется, довольный произведённым эффектом. Раздраженно цокаю. — Когда ты спал на уроке, я тебе не мешала. — Я спал один раз. А ты четвёртый. Подтягиваю к себе ноги, одаряя друга неодобрительным взглядом: — Чего тебе? Блейз смотрит на свой пергамент, предназначенный для записи всяких важных вещей по прорицанию. Лежащий на краю стола, абсолютно пустой. Оно и понятно. — Трелони приказывает предсказать будущее своему партнеру. Так что давай, партнерша, сегодня ты вправе сама определить свою судьбу! Устало прикрываю глаза, так и оставшись в таком положении, в тайне расстраиваясь, что я действительно не могу так легко управлять событиями своей жизни. Испанец машет перед моим лицом своей широкой ладонью. Я не вижу этого, но ощущаю дуновение, которое он производит: — Если ты сейчас заснёшь, мне придётся сдавать профессору пустой лист. Как-то невежливо получается. Забавно. — А готовиться к астрономии на уроке у этого профессора - вежливо? — Это мелочи. С секунду я медлю, пытаясь осмыслить, откуда я знаю, что он читает именно астрономию. Я назвала предмет наобум, даже не надеясь, что друг не возразит. Видимо, моя интуиция действительно может слишком многое. Иначе как можно было так угадать? — Так что пишем-то? Я вновь открываю глаза, осуждающе смотрю на Блейза, не скрывая раздражения в голосе: — Плевать. Придумай что-нибудь своё. Забини, кажется, только этого и ждал. Он удовлетворенно кивает, тут же нависая над пергаментом, и начинает старательно что-то выводить, с видом получившего своё первое задание первокурсника. Я снова прислоняюсь к стене, тут же унесённая течением в обитель Морфея. Через минуту испанец довольно цокает. — Что там? — смотрю на него искоса, не потрудившись даже приблизиться. Но парню это и не нужно - он подписывает лист своим крупным, округлым почерком, и по-детски растягивает губы в улыбке. На щеках у него появляются ямочки. — Я написал, что тебя съела собака. Гляжу на него расслабленно, как-бы безучастно: — Спасибо. Хорошо бы. — Действительно хочешь стать чьим-то ужином? — Безмерно. Забини подмигивает: — Я могу тебя съесть, ты только попроси! Испанец заливисто рассмеялся бы, если бы не урок, поэтому он ограничивается коротким смешком. Я несильно толкаю его кулаком в плечо. — Мне обязательно придумывать тебе какую-нибудь смерть мучительную? Блейз с секунду размышляет, а потом кидает на меня лукавый, уверенный взгляд: — Предоставь это мне. Я с удовольствием. Проходит какое-то время, по истечению которого друг распрямляет широкие, укрытые чёрной мантией, плечи, и торжественно декларирует: — Сегодня меня изобьет лучшая подруга. Саркастически поднимаю брови: — Надо же, судьба не врет! Я вскидываю руку, имитируя подзатыльник, а Забини шутливо уворачивается. Не выдержав, улыбаюсь, пытаясь смахнуть остатки сна. *** В коридоре на удивление тихо и темно. Конечно, поражаться не стоило - это подземелье, гораздо удивительнее было бы увидеть здесь солнце. И тем не менее, я поеживаюсь и инстинктивно приближаюсь поближе к стенам, на которых закреплены факелы. Последние, кстати, расположены слишком далеко друг от друга, поэтому свет до неприятного тусклый, заставляющий щуриться, чтобы рассмотреть следующий поворот. Огонь в жерлах слегка колышется, отбрасывая на холодные каменные стены замысловатые тени. Каждый мой шаг отдаётся эхом и продолжительным, пугающим гулом. Хочется просто побыстрее дойти до гостиной. Но, к сожалению, всяких заворотов-поворотов в слизеринских подземельях скоплено больше, чем во всем оставшемся Хогвартсе, поэтому идти оставалось ещё долго. С удивлением натыкаюсь на гладкую, каменную стену перед собой. Не помню здесь тупиков. И вообще, я, вроде бы, иду по привычному маршруту. Тут вполне можно было бы потеряться, но не мне. Не слизеринке. Нахмурившись, возвращаюсь назад, к развилке. Все верно. Если повернуть вправо, то наткнёшься прямо на кабинет профессора Снегга, а если не повезёт, то и на самого профессора. Соответсвенно, мне налево. Но там каким-то образом выросла довольно недвусмысленная стена. Сомневаюсь, что смогу ее преодолеть. Может, мне показалось? Издав громкий вздох, возвращаюсь. Нет, все на месте. Это тупик. Почему? — Потому что не надо от меня бегать. — голос, к сожалению, знакомый. Я оборачиваюсь, чувствуя, как начинают подрагивать пальцы. Флоберг. Какого черта он здесь делает? Густав облокотился на одну из многочисленных одинаковых стен. Он был в той же одежде, что и на уроке Защиты от Темных Искусств. Что и в последний мой день во Франции. Что и во всех моих снах. — Кто-то выпустил боггарта? — выдавливаю, стараясь казаться максимально равнодушной. Я не должна показывать, насколько тяжело мне сейчас даже дышать. Да и в принципе, насколько тяжело здесь находиться. Хотя, казалось бы, зачем? Для чего мне рисоваться перед призраком? — Боггарт? Я недостаточно реален для тебя, Эсми? Едва заметно сглатываю, поджимая губы: — Более чем. Да, он выглядит как настоящий. Да, он заставляет меня с горечью вспоминать того доброго, чувственного и понимающего француза, который заступался за меня в спорах с Малфоем, выслушивал мои жалобы на мою школьную рутину и проводил экскурс по традиционной кухне Франции специально для меня. Но вопрос остаётся открытым. Какого черта вообще? — Ты закрываешь глаза на проблему, вместо того, чтобы решить ее. Подумай, Эсми. Сложи все факты воедино. Я не хочу. Я и так думаю обо всем этом буквально каждую секунду каждого дня, зависимая от собственного страха, собственных истерик и кошмаров, изматывая себя отсутствием сна и голодом. И знаете что? Я просто до смерти устала. Густав улыбается. Не так, как раньше. Не так, как во всех моих снах. По-доброму. — Хорошо. Помогу тебе. Почему ты не думаешь о том, что я читаю мысли? Что-то в моей голове щёлкает. Вот она. Та самая деталь, которая не хотела вписаться в общую картину. Я действительно боялась, что мой друг окажется убийцей. Боялась, что он навредит Блейзу, если все-таки причастен к преступлению. Это совпадает. Но зачем тогда мой боггарт заявил, что он, видите ли, телепат? Я никогда об этом даже не думала, не то, что боялась. — И я продолжаю это делать. Считывать, высматривать каждую твою клеточку. Постоянно. Это не боггарт. Наверное. Ощущение реальности безвозвратно ускользает. Я не совсем понимаю, где я. Густав отрывается от стены, расслабленно направляясь ко мне. Я знаю эту походку. Это походка Малфоя. Забавно. Замечаю, что как бы далеко от стены он не отошёл, та все равно остаётся на одинаковом расстоянии. Осознание приходит резко и болезненно. Стены сжимаются. Коридоры окружают нас, заточая в маленькую каменную коробку. Не быстро, соизмеримо скорости шага француза. Но я все равно не хочу оставаться с ним один на один. Не имею никаких путей отступления, но все равно отступаю. Назад, к тупику. Просто чтобы оттянуть этот миг встречи глазами. Я понимаю, что такое невозможно. Ни нахождение этого парня в Хогвартсе, ни неожиданное появление стены там, где ее не было, ни угрожающее сжатие коридоров. Я понимаю это, но не знаю, что делать с этим пониманием. Просто помогите мне. Сейчас. Кричать не хочется - хочется спасаться. Стоило бы, наверное, по-человечески испугаться, но у меня просто не остаётся на это сил. Прислоняюсь спиной к той самой зловредной стене, что одним своим присутствием отрезала мне все возможности выжить. Холодная, как глаза Густава сейчас. Или как взгляд Малфоя примерно всегда. Грустно ухмыляюсь. Любопытно, что последний, о ком я думаю перед смертью - это именно тот высокомерный препротивный слизеринец. Ну и черт с ним. Флоберг подошёл достаточно близко, я чувствую его запах. Отныне и навсегда меня воротит от миндаля и всего, что с ним связано. Прохладные пальцы сжимаются на моем горле. Задыхаюсь, но не как при панической атаке. Вполне физически. Глаза держу закрытыми, чтобы не встречаться с Густавом взглядами. Отчаяние. Смирение. Давай уже, сдави сильнее и разойдёмся. Рывок. И я просыпаюсь. Мокрая от пота, трясущаяся от остатков едва проявившегося страха и, как обычно, с абсолютным отсутствием желания жить. Очередной кошмар. Чудно. Внешний мир ощутимо обволакивает, как-бы давая понять, что все закончилось, и я в безопасности. Только вот я понимаю, что нигде я не буду в безопасности. Ни во внешнем мире, ни в своём внутреннем. Нигде. Я могу спрятаться от боггарта, освоить ридикулус, никогда в жизни больше не видеться с Густавом. Это не поможет. Это не избавит меня от собственного сознания. Сознания, которое постепенно, кирпичик за кирпичиком, сводит меня с ума. Хочется пить, но графин на тумбочке как на зло пуст. Поздравляю, Эсми, ты больше не уснёшь. Точно не сегодня, по крайней мере. Мерлин, я просто хочу, чтобы все это закончилось.