Ты издеваешься, Малфой?

— Видок могильный. Я даже удивилась. Это первое замечание Блейза по поводу моего внешнего вида за все время. До этого, он предпочитал отмалчиваться. Но, видимо, сейчас все настолько плохо, что даже Забини трудно оставить мое состояние без внимания. — Готовлюсь к твоим похоронам. Грущу заранее. — натянуто, карикатурно улыбаюсь. Совсем невесело. И это видно. — Почему ты не на завтраке? — вопрошаю, стараясь как-то перевести тему. Поскольку встаю я теперь разительно позже, Забини, с моего позволения, перестал ждать каждое утро возле спальни. Меня это устраивало - гораздо легче было не появиться на завтраке, объясняя это рядовым «проспала», чем выдумывать объективную причину, почему я не ем. Сегодняшний день не должен был стать исключением, но, увы, этот мир настроен категорически против моих интересов. Так что, я натыкаюсь на друга, когда выхожу из женской опочивальни меньше чем за пятнадцать минут до начала первого урока. Тот сидит на ближайшем ко входу кресле, деловито закинув ногу на ногу. — Потому что он закончился. — друг сверяется с несуществующими часами на руке. — Десять минут назад. Да, я в курсе. — Ты хотя-бы ходил на него? — я уже знаю ответ. — Неа. — Забини поднимается, слегка отряхивает чёрные классически брюки. — Подумал, вдруг в отказе от пищи есть какое-то скрытое от общества удовольствие, а я его упускаю! Никакого. Совершенно. — Да - спать подольше. — мой голос звучит уверенно, когда я выкидываю очередную ложь, хотя за сегодняшнюю ночь я не проспала и четырёх часов. Но заснула, действительно, лишь под утро, так что, по сути, в самом деле «проспала». — И я не отказываюсь от пищи. Блейз хмурится, но не спорит. На обеды и ужины я хожу исправно, под ручку с другом. Правда, ем там, в основном, хлеб. — Мы идём или как? — неопределенно повожу рукой в сторону портретного проема. Травология первая, опоздать совсем не хочется. Блейз щурится, засовывает руки в карманы. — Слушай... — он не отрывается от моих глаз, направляясь ко мне медленной, поступательной походкой. — Что? — я звучу и, уверенна, выгляжу настороженно. — Может, к черту первый урок? Гляжу на парня недоверчиво, приподнимая бровь: — В каком смысле? Испанец будто слегка раздражён моей недогадливостью: — Прогуляем? Я поражена. Честно. Во-первых, я не знала, что в Хогвартсе вообще так можно. Ну, точнее, нельзя, но, вроде как, не настолько нельзя, чтобы действительно этого не делать. Во-вторых, я правда не ожидала услышать нечто подобное именно от Забини. Праведником он никогда не был, но и бунтарство не поощрял. Юношеский максимализм и переходный возраст его как-то учтиво обошли. Хотя, ещё не вечер. Думаю я недолго. Пару раз быстро моргнув, глупо уставившись на Блейза, я на выдохе выпаливаю: — Да. Мулат улыбается, но слегка неуверенно. Ему тоже в новинку такое хулиганство. Он кивает в сторону мужских спален: — Пойдём. До урока ещё минут десять, нас не должны увидеть живыми-здоровыми в коридорах. Переждем там. Я медлю. Прямо в спальне? Парней? Забини перехватывает мой слегка испуганный взгляд: — Не волнуйся, там нет ничего такого, чего не должны видеть девушки. Разве что, грязные носки по углам. Ладно, что уж там. Шагаю за другом, пытаясь подавить непонятно откуда взявшееся предвкушение. Отродясь не была на мужской территории, и, хоть умом я и понимаю, что спальня парней вряд ли разительно отличается от спальни девушек, мне все равно волнительно. Есть в этом разделении что-то загадочное. Винтовая лестница идентична нашей. Предсказуемо. Забини уверенно преодолевает небольшой коридор, будто и забыв, что идёт не один, и толкает ближайшую к нам дверь. На мое удивление, мальчики не такие неряхи, как мне представлялось. В магловской школе спален не было, но единожды, году на втором обучения, мне довелось, по случайному стечению обстоятельств, забрести в мужскую раздевалку. Честно, я не знаю, как выбралась оттуда живой. Такой концентрации кислого застоявшегося запаха пота я в жизни не встречала. И больше встречать не намерена. Тогда я определила для себя, что больше никогда в жизни не подойду к парням. Не получилось. В этой спальне пахло свежестью. Воздухом, в конце концов. Он чувствовался. Здесь было относительно прохладно, но тёплая мантия с символикой факультета устраняла этот вопрос. Я огляделась. Места примерно столько же, сколько и у нас. В целом, такие же широкие двуспальные кровати, те же изумрудные бархатные балдахины, шкафы и тумбы повторяли знакомое расположение. Разве что, ванная находилась по правую стену, а не по левую. Все вокруг было прибрано, постели до единой заправлены, ничего в этой змеиной обители не вызывало отвращения. Если не вспоминать, кто ее хозяин, конечно. В целом, не то, чтобы сверх поразительно. Они же слизеринцы. Аристократы. Чистоплюи. Идиоты. Я прошла в комнату, села на ближайшую постель. Меня тут же начало клонить в сон. Захотелось растянуться на манящем зелёном покрывале в полный рост, и просто забыться в долгожданной дреме, но это было бы как-то невежливо по отношению к владельцу. Поэтому, я просто подоткнула ладони под бёдра, и выжидательно уставилась на Блейза. — Уверена, что хочешь сидеть здесь? — Почему нет? Я не знаю, чьё это место, но разве имеет это значение, если оно такое мягкое? — Это кровать Малфоя. Понятно. Без лишних пререканий, поднимаюсь на ноги. Забини водит пальцем по комнате: — У стены моя, здесь сама поняла, там Гойла, справа Крэбба. — он развернулся на девяносто градусов, — Чуть подальше Монтегю и Нотта. Меня не сильно интересуют мои глубокоуважаемые однокурсники - я целенаправленно шагаю к койке Блейза. И, чего и следовало ожидать, как только я села, глаза начали неумолимо слипаться. Забини смотрит, чуть вздёрнув подбородок, как-бы ожидая объяснений моему поведению. Повожу плечами, сухо констатируя: — Спать хочется. Блейз понимающе кивает: — Я вижу. Если бы ты этого не сказала, я бы тебя заставил. Настораживает. — Что заставил? Не смея пошевелиться, наблюдаю за приближением друга. Тот, подойдя на расстояние вытянутой руки, несильно толкает меня в плечо, и я вынужденно валюсь назад. Хочется подняться, противиться, но мягкие белоснежные подушки категорически отказывались меня отпускать. Увы, я, кажется, в плену. — Поспать. Я не знаю, как ты там «просыпаешь», но вид у тебя такой, словно глаза ты смыкала последний раз позавчера. Это не совсем правда, но и не то, чтобы полный бред. Морщусь, когда до меня доходит, что Забини снова со мной нянчится. От его цепкого взгляда такая деталь не ускользает, и он строгим тоном выдаёт: — Лицо попроще сделай. И если ты не уснёшь, я собственноручно волью в тебя зелье. — Неправильно сваренный напиток живой смерти, я надеюсь? Летальный исход обеспечен. Я читала это в учебнике, которым абсолютно все до единого пренебрегают. — Пока только снотворное, дальше посмотрим на твое поведение. Смиренно, лишенная всяких сил, выдыхаю. Снотворное мне не понадобится. — Ладно, мам. Закрываю глаза, и если Блейз что-то и ответил, я уже не слышу. Впервые. Впервые за такое долгое время, я не ощутила знакомой и уже даже какой-то родной тревоги после пробуждения. Впервые мне не пришлось избавляться от навязчивого образа Густава Флоберга, какое-то время витающего перед глазами, стоит мне только их открыть. Я лежу на боку, поэтому утыкаюсь взглядом в кровать Малфоя. Мысленно сочувствую Блейзу. Тяжело, наверное, каждое утро любоваться заспанным - если оно вообще таковым бывает, - личиком слизеринского принца. Если бы я знала, что как только открою глаза, упрусь в холодный взгляд этих серых препротивных очей, прямо напротив своего лица, я бы предпочла умереть. Оглядываю комнату, но, не без удивления, не нахожу Забини. Интересная ситуация. Предположения о его местонахождении даже строить трудно - у него нет совершенно никаких дорог, кроме как «пойти на урок». А что, если преподаватели узнали о нашем прогуле, и забрали друга? Хотя, нет, вряд ли они бы со мной церемонились. Разбудили бы без обиняков, я уверена. В гостиную выходить опасно - можно наткнуться на живую душу, но не проверить я не могла, поэтому, выйдя в коридор и немного спустившись вниз по лестнице, я перегибаюсь через каменную огородку, чтобы быть чуть более незаметной. Пусто. Совершенно никого. Хмурюсь, окончательно сбитая с толку. Чувствую себя растеряно. Как ребёнок, которого потеряли на вокзале, например. В конечном итоге, решаю вернуться в спальню - наиболее безопасное на данный момент времени место. Я не знаю, сколько спала, но в душе теплится надежда, что ещё удастся урвать пару десятков минут. Как только моя голова коснулась подушки, меня утянуло в состояние не слишком глубокого, но все же сна. К сожалению, так беззаботно отдыхать я уже не смогла - перед глазами тут же выросла непроглядная тьма и, выходящий из неё, Густав. Снова кошмары. Когда Блейз рядом, такого нет. Ну и где моя чертова няня? Резко открываю глаза, борясь с желаниями заснуть и одновременно остаться адекватным, психически здоровым человеком. Хотя, для того, чтобы «остаться», нужно им хотя бы «быть», наверное. Что ж, видимо, спать мне противопоказано. За нечего делать, решаю пройтись по комнате. Не то, чтобы мне было приятно рыться в чужих вещах - особенно у этих прогнивших изнутри слизеринцев -, но я буквально не представляла, чем можно заняться, заключённая в четырёх стенах, до появления, в идеале, Блейза. Я не думаю, что Забини есть, что от меня скрывать, так что очень сомневаюсь, что найду в его комоде что-то особенно секретное. Как минимум, потому что никто из людей разумных не хранит свои секреты в комоде. Если это действительно секреты, конечно. Зато я знаю, кто у нас тут темная лошадка. Вернее, белая. Платиновая. Несколько секунд борюсь с всепоглощающим соблазном притронуться к вещам Малфоя. Нельзя же так - глядеть в чужое без спроса. А потом заталкиваю все свою оставшуюся внутреннюю мораль куда поглубже - оскорблять людей из-за их происхождение тоже нельзя, но Драко же это не останавливает. А чем я хуже? Да всем, по большому счёту. Особенно, если так глупо пытаюсь выгородить себя перед самой собой. В любом случае, если получится отрыть что-нибудь провокационное, я смогу использовать этот компромат как козырь. Встаю, твёрдым шагом направляясь к кровати Малфоя. Приблизившись, вдыхаю слабый, едва ощутимый, аромат яблок и бергамота. Смутно знакомый, но я бы никогда не определила, чей конкретно, не знай сейчас ответа. За все эти годы я ни разу не обращала внимания на запах слизеринца, хотя, неудивительно, что он для меня далеко не новый. Что ж, с почином, Эсмеральда. Теперь ты знаешь, как пахнут ублюдки. Неплохо, кстати. Все свои личные вещи я храню в чемодане под кроватью, хотя бы для того, чтобы всяким язвам вроде Паркинсон было посложнее его достать. Это же придётся нагибаться! Следовательно, тратить свои драгоценные силы, которые можно было потратить на унижение Эсмеральды Даниелевской словесно! Но, мои однокурсницы, например, без задней мысли расфасовывают секретные вещички по углам шкафов, что, на мой взгляд, не очень дальновидно, хотя, возможно, не так уж и безнадежно. Думаю, поистине личных вещей у аристократов столько же много, сколько и личной жизни. Полное отсутсвие, короче говоря. Стесняться им нечего, особенно таким розовоголовым девчонкам вроде Булстроуд, Паркинсон или той же Гринграсс. Но будь я проклята, если Малфой так же прост и скучен, как те пародии на светских львиц. Я опускаюсь на колени, отгибая свисающую белую простынь. Под кроватью темно, но, к счастью, чисто - пыль глотать не приходится. На секунду я замираю, лицом к лицом столкнувшись с кромешным мраком, навевающим не самые солнечные воспоминания, но, сделав пару глубоких вдохов-выдохов, отверженно запускаю туда руку. Какое-то время она бесцельно шарит то ли по полу, то ли по днищу кровати, но в конечном итоге упирается во что-то твёрдое. Чемодан. Бинго. Тяну руку на себя, высвобождая большую чёрную дорожную сумку на свет, тут же расстегивая молнию. Я знаю, что даже чемоданы волшебники обычно закрывают на заклинание, но, видимо, Малфой пока никуда не собирается, поэтому оставляет вещи незащищенными. Вряд ли он ожидает, что кто-то будет рыться в его вещах. Что ж, беда пришла, откуда не ждали. Одежды внутри нет - вся разложена, уверена, ровными стопками, по комодам. Но, собственно, не она мне нужна. Я нашла какую-то небольшую шкатулку, до упора набитую своеобразными перстнями: какие-то с разноцветными переливающимися драгоценными камнями, какие-то с именной гравировкой, какие-то резные, рельефные, фактурные. Исход один - Малфой их не носит. По крайней мере, не при мне. Забавно даже, сколько у него ненужного металла. Ещё я нашла новую пару перчаток для квиддича, которым я абсолютно не интересуюсь, набор для полировки палочек и... книгу. Мерлин, книга? Малфой читает? Нет, в смысле, что-то кроме нотаций о бессмысленности существования без денег? И какого же было мое удивление, когда я поняла, что это не просто книга, а вполне себе магловский «Портрет Дориана Грея». Просто невероятно. Кажется, весь остаток дня я проведу с приподнятыми от поражения бровями. Хотя, возможно, это я нафантазировала. Наличие книги не символизирует ее прочтение. Мало ли, в каких целях он ее привёз? Бережно отложив классический томик, я пробираюсь на дно чемодана, и обнаруживаю там стопку писем. Читать чужие переписки нехорошо, но если уж и начала нарушать человеческие права, так нарушай по-крупному. Быть может, Малфой по такому принципу и живет? Я выцепила самые интересные и самые новые. С отцом. Не сказать, чтобы я завидовала, но писем было много. Не только от папы, естественно. Если сравнить с количеством пришедших мне за это время вестей, Драко был до невозможного востребованной личностью. Я заметила, что многие из конвертов были подписаны девочками, и датированы совершенно разными периодами - в основном, от трёх лет до месяца. Наверное, всякие знакомые из разных стран и семей, безусловно имеющие на него виды. Я не знаю содержаний писем, но уже чувствую, просочившиеся аж на конверт, сантименты. Интересно, а Малфой отвечал им? Фу. Ладно, к черту. Я открыла три последних письма от, как гласит пергамент, Люциуса Малфоя. Почерк у главы этих кровоснобов был ровный, как осанка, жесткий, как голос. Я пробегалась по тексту быстро, пытаясь найти что-нибудь ключевое и действительно интересное. И нашла. Речь шла о Клювокрыле: «Гиппогрифа казнят неукоснительно. Все уже решено, но тебе советую не распространятся об этом даже в кругу близких знакомых, а тем более простых людей...» Увлекательно, как он осознанно избегает слово «друзья», словно заведомо уверен, что у его сына их быть не может. «... не нужно, чтобы среди нашего круга поползли догадки о наших возможностях. Пусть пока полелеют надежду, что дело на рассмотрении.» Возможно, они как-то не успевают за временем, но об их «возможностях» говорит, плюс-минус, вся школа. «Ещё кое-что. Та девчонка. Эсмеральда, верно?» А вот это уже интересно. Я поудобнее перехватила пергамент. «Дерзкая и невоспитанная. Она мне не нравится. Хотя я знаю, что ее отец - не последний человек среди маглов. Мы можем это исправить - только попроси. Я с удовольствием организую ему внеплановые трудности. И ей в том числе.» С одной стороны мне льстит, что такая важная персона оказала честь расписать своё отношение ко мне - простой грязнокровке, - аж на целый абзац, но с другой... Какого черта он себе позволяет? Дальше текста нет - только подпись и дата. Ну, спасибо, что сказать. Заинтригованно, и немного ошарашено, я достаю ответ именитого сына на письмо родителя. Не до конца понимаю, что оно здесь делает - насколько я осведомлена, если вы хотите, чтобы ваше письмо дошло до адресата, его неплохо было бы хотя бы отправить. Но, видимо, руки у слизеринца пока не дошли до такой вольности. Может быть, размышляет, стоит ли? Для меня это значит одно: Драко ещё вернётся и конверт заберёт, из чего следует, что нужно замести следы как можно тщательнее. Пропускаю все напыщенные вступления - почему Малфой обязан расписывать банальное приветствие с собственным отцом в такой манере, словно пишет не меньше чем заявление в само Министерство Магии?, - перехожу к сути. «Спасибо за предложение, отец, я верю, что ты в состоянии это исполнить. Но, честно, такого не требуется. Я разделяю твое мнение - мои отношения с Даниелевской непозволительно далеки от взаимопонимания и хотя бы намека на симпатию, между прочим, с обеих сторон, но я обязан ей жизнью. Гротескно, но правдиво. Неприятно это признавать, но, в какой-то мере, меня спасла девчонка.» О да, ещё какая. Особой любви к вышеназванному гиппогрифу я не прониклась, поэтому на его жизненную ситуацию мне, мягко говоря, плевать. Животное невиновно, но, так сложилось, что оно просто очередная жертва этого бренного мира, в котором вершинную позицию занимает чинопочитание, а статус - единственное, что имеет вес. Я не изменю систему, даже если захочу этого больше всего на свете, а если нет возможностей что-то исправить, то смысл волноваться, лишний раз травмируя нервные клетки? Они и так ни к черту. А вот за судьбу своего папы я, тем не менее, волнуюсь, поэтому если в следующем письме от Люциуса я не увижу, что он даёт заднюю, мне придётся вымещать гнев на его сыне. А гнева будет немало. Лицемерно? Возможно. Надо будет как-нибудь подглядеть Драко за плечо на завтраке, во время совиной почты. Конфиденциальность конфиденциальностью, а развязку-то узнать хочется. Надеюсь, Блейзу не покажется странным, что я не только начала ходить на завтраки, но и с каждым разом пытаюсь все ближе прильнуть к неприкосновенному слизеринскому принцу. Дальше я не читала, закинув все оголенные грязные секреты Малфоя в его же чемодан и вернув все на место. Размышляя о прочитанном, падаю к Блейзу на кровать. Что ж, видимо, Драко не шутил, когда говорил, что может меня подставить. Полномочия у них действительно имеются. Не то, чтобы я не верила, скорее, как-то не воспринимала всерьёз... Как расценивать этот псевдо благородный поступок? У него нет совершенно никаких причин не портить мне жизнь, если принимать в расчёт его моральные устои, но он все равно решает этого не делать. Да ещё и не перед абы кем, а перед собственным отцом! Совесть что ли проснулась? Наверное, стоит быть благодарной, но выказывать этого не нужно. Малфой мне, по крайней мере, пока что, не рассказывал о своём уму непостижимом подвиге, так что даже намекать на мою осведомлённость не стоит. Дверь отворяется, а я инстинктивно вздрагиваю, поднимая голову, параллельно продумывая все варианты объяснений, если это все-таки кто-то из преподавательского состава. Но, к счастью, оправдываться не приходится - на пороге вырастает лишь долгожданный Блейз. Я вскакиваю, в процессе натягивая на лицо осуждающее выражение. Оно, конечно, легко улетучится, стоит слизеринцу открыть рот, но показать свой настрой все-таки нужно. — Где ты был? Забини, вместо ответа, запускает руку в карман, и извлекает оттуда нечто размером с кулак, завёрнутое в миллион слоев салфетки. Он протягивает это мне, а я, не успев сообразить, принимаю. Опускаю взгляд, одним глазком заглядывая в кулёк. Это булочка. — Я был на кухне - нужно было взять тебе что-нибудь из еды, а то твоя неконтролируемая диета мне совсем не нравится. Смотрю на друга как-то слишком благодарно. До этого момента я не осознавала, как сильно хочу есть. — Пришлось потолковать с эльфами, мол они меня не видели. Поэтому так долго. Мерлин, любое время мира! Лишь бы по итогу была еда. Я откусываю кусок от сдобы, одновременно вдыхая сладкий аромат свежей выпечки. Внутри булка с вишней, и, сейчас кажется, это именно тот компонент, которого мне не хватало для счастливой жизни. Наклоняю кушанье к Блейзу, негласно предлагая ему попробовать. Тот отнекивается: — Я свою съел по дороге. Не верю. Смотрю на парня снисходительно: — Похоже, что мне есть до этого дело? Уловив мой непреклонный настрой, Забини нагибается и откусывает небольшой кусок. — Не хочу есть одна. — поясняю свою образовавшуюся довольную улыбку. Испанец прожёвывает, засовывает руки в карманы. Наблюдая за моим молчаливым наслаждением, сообщает: — До конца урока двадцать минут. — Мы будем сидеть здесь все это время? Ему не нравится эта идея. Мне тоже. — Нет. — Давай выйдем? Я понимаю замешательство Забини. — Куда? — Во двор. — пожимаю плечами. Мулат фыркает: — Да, прямо в тот самый эпицентр, куда сводятся окна всех классных комнат. — Ну так учителя же в них не смотрят. Я звучу гораздо увереннее в своем плане, чем есть на самом деле. По правде же, я просто хочу на улицу. — В целом, это может сработать. — рассуждает Забини, — Все на уроках. Тем более уже под конец - вряд ли будут проверять. По взгляду парня понятно, что все решено. Я встаю и направляюсь к выходу. Жарко. Все ещё. Несмотря на то, что сентябрь близится к своему логическому завершению, температура спадать не планирует. А если планирует, то пока об этом не сообщает. Я ненавижу жару - обливаюсь потом как только выхожу за пределы прохладных коридоров. Хотя само по себе солнце люблю. Дилемма. Забини воспринимает более стойко - он привык к довольно знойному климату, живя в самой, что ни на есть, курортной стране. И, тем не менее, я не жалею. В целом, во внутреннем дворе гораздо лучше, чем ожидалось - его окружают тени от многочисленных башень замка. Мы, не сговариваясь, проходим к толстому центральному дубу, у которого сидим чаще всего. Я успела захватить из женской комнаты свою книгу, поэтому сейчас мне предстояло провести счастливую четверть часа в компании с лучшим другом и «Заводным Апельсином» Энтони Берджесса. Пожалуй, это лучшая травология в моей жизни. Блейз сел, оперевшись на внушительный ствол дерева, а я, полулёжа, облокотилась на его плечо. Не уверена, что ему удобно, но вроде не жалуется. Тишину нарушал только мерный звук черкания грифелем под пергаменту. Забини что-то выводил карандашом в небольшом карманном блокноте. Лицо его было привычно сосредоточенным, густые брови слегка угрожающе сдвинуты. Если бы бумага была человеком, она бы испугалась. Я приподняла голову, выгнувшись, чтобы рассмотреть, над чем там слизеринец так усердно трудится. Эскизы. В целом, ожидаемо. — Что ты планируешь с этим со всем делать? — я киваю на вырисовывающуюся волшебную палочку. Забини хмыкает: — Выбросить. Удивлённо распахиваю глаза, приподнявшись и облокотившись на свою ладонь: — Зачем? Блейз, видимо, недовольный результатом, вырывает страницу, комкает ее и убирает получившийся шарик в карман, чтоб не мусорить на улице. Как благородно. Затем проводит рукой по чистому новому листу, но, перед тем, как приступить к рисованию, отвечает: — Это же все тренировка. Я только учусь. Мои нынешние макеты далеки от идеала. После того, как я окончательно набью руку, все это перестанет имеет вес. — Но это же твой путь! Испанец пожимает плечами: — А в чем его смысл? — В том, чтобы его сохранить. Ты шел к этому годами - и так легко расстаёшься? Я поражена и даже несколько задета. Это все равно, что я бы выбросила все свои книги, потому что я их уже читала, и сейчас мне интересна литература взрослее. — Да. — отрезает парень, но я не намерена сдаваться. Окончательно выпрямившись, я протянула раскрытую ладонь, смело заглянув в глаза другу: — Тогда отдай мне. Поясняю, словив снисходительно уточняющий взгляд Блейза: — Тебе же не нужно. Лучше у меня, чем на помойке. Несколько секунд Забини словно пытается разгадать какой-нибудь тайный замысел у меня в глазах, но быстро бросает эту затею. Со вздохом залезает в карман, вычленяя оттуда только что вырванный кусочек бумаги, бросая мне на ладонь. — Всегда пожалуйста. Довольно поджимаю губы, разворачивая листок, окидывая восхищенным взглядом набросок. То, что Забини называет «тренировка» сродни тому, чего я бы не нарисовала хоть за десять лет беспрерывных попыток. — Автограф оставить? — шутливо уточняет слизеринец, но я храбро вытягиваю пергамент. — А давай. Мулат прыскает, но листочек подписывает. Я бережно сворачиваю рисунок вдвое и вкладываю в книгу вместо закладки. Ещё какое-то время я завороженно наблюдаю за рукой Забини, которая будто жила своей жизнью, попадая на бумагу. С какой отточенной грацией он выводил каждую линию, каждый штрих, каждую букву. За этим действительно можно следить часам. Под его уверенными пальцами вырисовывались невероятные узоры, каждый лучше предыдущего. — Ты хочешь стать как Оливандер? Забини поднял голову и уставился куда-то вперёд: — Я хочу стать лучше Оливандера. Понимающе киваю и кладу голову ему на плечо. Молчим. Минуты текут медленно, что нам, в целом, только на руку. Блейз прекратил рисовать. Я не успеваю спросить, в чем дело, когда замечаю в лице друга какую-то неопределённость. Он мнется, слегка поводит плечами. Потом, словно набравшись смелости, снова запускает руку и в карман и достаёт оттуда небольшую картонную коробку. На всякий случай не задаю лишних вопросов, молча наблюдая. Парень откидывает мягкую крышку и достаёт белую тонкую трубочку, размером с палец. Сигарету. Мерлин, сигарету. — Я надеюсь, ты не против. — он косится на меня, но в глаза не смотрит. Неужели закурит? Забини зажимает миниатюрный тубус в губах, поднося к концу волшебную палочку. Через секунду кончик опаляется. Парень перехватывает сигарету двумя пальцами и затягивается. Наконец-то поворачивает голову в мою сторону, тут же натыкаясь на мое впечатленное лицо. — Забини? Мой тон звучит слегка хозяйственно, словно я не его лучшая подруга, а строгая мамаша, уличившая его во вредных привычках. Но, по большой части, я все-таки просто удивлена. — М? — Это что такое? Спесь у Блейза спадает, он, кажется, начинает жалеть о своей откровенности. — Сигарета. А, точно, спасибо. — Я как-бы вижу. Он не кашляет. Значит, не впервой. Занятно. Понимаю, что друг в этом вопросе идти на контакт не хочет, поэтому придётся вытаскивать информацию насильно. Нет смысла уточнять, действительно ли он курит. Потому что, очевидно, да. — И давно? Блейз жмёт плечами, морщится от неуютности положения: — Месяц, примерно. Мои брови сами ползут наверх, я их не контролирую. — И когда ты собирался мне об этом рассказать? — У меня не может быть секретов? — А должны быть? Забини внезапно холодеет: — Хочешь сказать, у тебя своих нет? Есть. С этим спорить нельзя. Я не собираюсь осуждать Забини. Это его решение. Вообще, в курении как в таковом ничего плохого не вижу. Мой папа раньше курил. Я редко его видела, но когда все-таки доводилось пересечься, он всегда пахнул сигаретным дымом. Потом бросил, но запах остался. Иногда до сих пор ощущается на его старой одежде. Белые клубы долетают до меня, но я не меняюсь в лице. Мне даже отчасти нравится это запах. Если его не слишком много. — Хорошо. Забини поднимает бровь: — Ты не против? — Нет. Почему должна? Я даже готова закрыть глаза, что ты только на третьем курсе. — Ты достаточно самостоятелен для принятия собственных решений. Не мне тобой потакать. Блейз устало улыбается: — Спасибо. Хмыкаю: — Благодаришь за то, что я не стремлюсь испортить тебе жизнь за твои же предпочтения? Забавно. — Ну не знаю, — Забини выдыхает, выпуская вереницу красиво струящихся дымных узоров. — Гринграсс мне всю душу с этим вынула. Гринграсс? — А она-то тут причём? Друг прикусывает губу, словно и впрямь сболтал лишнего: — Она увидела как-то. Потом Мерлин знает сколько читала мне лекции про вред курения. Да, это она может. И меня даже почти не задевает тот факт, что Дафна знала что-то такое о Забини, чего не знала я. Едва заметно отодвигаюсь на пару сантиметров: — Только на меня не дыши - если волосы пропитаются, я потом не отмоюсь. Мамина голова дымом почти не пахла, что символизировало лишь то, что с мужем она почти не виделась. Но одноклассники в моей магловской школе знали толк во всяких запрещённых вещах и разных видах их употребления. Отсюда и мои познания. — Ладно. Друг отворачивает голову, снова уставившись вдаль, периодически производя механические движения сигаретой до рта. Я, угомонив некую ошалелость от полученной информации, продолжила читать. Урок кончался через две минуты. *** Дни, в которых травология не значится в расписании - лучшие дни. Сегодня значилась, но, как видите, я тут диктую свои правила. Лично у меня ее не было. По воле Забини, конечно. Ну и случая. Настроение заведомо не было испорчено, поэтому на зельеварении я сидела едва не припеваючи, хоть урок сегодня был посвящён теоретической части. Я такое не люблю. Больше мне нравится зелья варить, но что поделать? Меня даже не расстроило, что большую часть урока заняло написание какого-то сверх важного контрольного эссе. Но тему эту я знала хорошо, поэтому, когда моя работа была закончена, в запасе оставалось ещё немного времени. Впервые за день вернулась к мыслям о сегодняшнем утре. Об увиденном в мужской спальне. Письма. Теперь придётся ходить на завтрак. Что означает, есть - Забини не позволит мне просто болтаться в воздухе. Но я готова пойти на такие жертвы - желание узнать, какой же вердикт касательно моего отца вынесет Люциус Малфой пересиливало. Я думала над тем, чтобы поделиться переживаниями с Забини, но потом сочла правильным тактично промолчать. Во-первых, сегодня явно его день. День откровений, по крайней мере. Во-вторых, дело моего отца - мое дело, а из избы сор не выносят. Ну и в-третьих, чем меньше людей знает, что я рылась в вещах Малфоя, тем лучше. Блейзу понравится моя отважность, но он вряд ли поймёт мотивов. Параллельно буравлю взглядом ровную спину Драко, сидящего, как назло, прямо передо мной. Если я вытяну руку, я коснусь его чёрной слизеринской мантии. Решится ли он отправить письмо отцу? Может, это черновой вариант? Может, он до сих пор размышляет, как лучше поступить? А может, это вообще подставная переписка? Хотя вряд ли. Для кого она тогда? Не думаю, что Малфой предугадал мое присутствие в его спальне. Разве что, он внезапно преуспел в прорицании. Профессор Снегг объявил об окончании работы и напомнил подписать каждый свой пергамент. За неопознанную писанину он всем ставит «тролля», а слизеринцам «неудовлетворительно». Не я придумываю правила. Когда ученики уже начали постепенно собираться, вскакивая с мест, я присоединяюсь. Не глядя черкаю подпись на кромке сочинения, наспех закидывая его на стол к преподавателю. Не удивлюсь, если написала своё имя с ошибкой. Плевать - сейчас у нас обед, и я впервые за продолжительное время горю желанием на нем оказаться.