Ты издеваешься, Малфой?

Потираю глаза, пытаясь привыкнуть к бьющему по глазам свету, хоть он и не то, чтобы особенно интенсивный. В слизеринских спальнях всегда царит полумрак, неважно, какое сейчас время суток. Из-за этого, в первые мгновения после пробуждения бывает трудно понять, кто ты такой и зачем вообще существуешь. Состояние паршивое. Я совсем отвыкла от недосыпа, так что все, что мне сейчас хочется - это упасть в объятья белоснежных шелковых простыней и, желательно, больше никогда из них не вылезать. Необходимо было лечь раньше, но я просто была не в состоянии уснуть. Снова. Паническая атака вчерашним вечером застала меня врасплох. Будь этот чертов матч проклят. С парнями я, естественно, не встретилась - так спешила к себе в, хоть и не особо гостеприимную, но все-таки, более менее родную комнату. Единственное место, в котором у меня во всем этом злосчастном замке есть право хотя бы на существование. Плюс, теперь ещё и Забини на меня в обиде - наверное, грубить ему не стоило. Обстановочка неплохая. В голове, из угла в угол, бешено метаются остатки не до конца забытого сна, который я увидела только что, но информации слишком мало, чтобы собрать ее воедино. Общая картинка, как ни крути, не складывается. Чувствую только, что в нем было что-то про толпу. Куча людей, много звуков. И там не было Густава. Это радует. Потряхиваю головой, отгоняя от себя лишние мысли. Пора собираться. Кое-как приняв утренний душ критично осматриваю себя в зеркало. Уже привычные синяки под глазами, пушащиеся, не уложенные волосы, сам по себе вид у меня усталый и до предела замотанный. Небезосновательно, конечно, но это все равно меня не устраивает. Я снова выгляжу, что называется, «не очень». Так не пойдёт. У меня же все ещё есть какое-то самоуважение - почему я должна пускать все на самотёк? Встряхнув головой, принимаюсь расчесывать спутанные пряди в густых волосах, старательно игнорируя, ощущаемую при этом, боль. Затем, нахожу самую чистую и самую не нуждающуюся в глажке чёрную водолазку и школьную юбку. Долго и презрительно рассматриваю своё отражение, словно проверяя, выдаёт ли мой внешний облик хотя бы что-то, отдалённо напоминающее то, что я сейчас чувствую на самом деле. Всю жизнь всецело ненавидела натягивать маски, играть, притворяться кем-то другим. И терпеть не могла людей, этим промышляющих. Разве сложно быть настоящим? Быть собой? Думала я всю жизнь. Но, кажется, времена меняются, также, как и люди. Больше я не позволю читать себя, как открытую книгу. Больше я не дам с легкостью определять мое состояние по внешнему виду. Не дам манипулировать своим обликом и превращать его в слабое место. Всю жизнь всецело ненавидела натягивать маски. Но, кажется, время пришло. Сделав глубокий вдох, а затем, напоминая себе сделать выдох - отложу самоуничтожение до лучших времён, - я спускаюсь в Большой Зал. В своеобразной школьной столовой людно, но не шумно. Удивительно. Я, по привычке, нахожу взглядом Забини, и отмечаю, что на всех местах вокруг него по-хозяйски восседают слизеринцы. С ними он не переговаривается - даже головы не поднимает, но, почему-то, от самого вида занятых скамеек вокруг испанца, у меня невыносимо засосало под ложечкой. Забини не занял место, так, как он делает это обычно. Много ли это значит? Полагаю. Когда я приближаюсь, он смотрит на меня исподлобья, и взгляд у него такой холодный, как бывал, в лучшие времена, у Малфоя, во время наших ссор. По спине пробегает дрожь, и я срочно отворачиваюсь. В отсутствии других выходов, сажусь с краю стола, рядом с компанией первокурсников. К счастью, с ума они не сходят - слизеринские первогодки остальным рознь. Вместо возбужденных обсуждений всяких очевидных будничных вещей на повышенных тонах, как это делают, без исключений, все дети, проучившиеся в Хогвартсе всего пару месяцев, эти ведут себя, словно выше и главнее их тут нет совершенно никого. Чопорно задрали головы, голоса спокойные, бархатные, самолюбивые - такие маленькие, а уже моральные уроды. Вся эта компания - просто горстка будущих Драко Малфоев. Когда я присаживаюсь, они одновременно поворачивают головы, окидывая меня столь осуждающим и надменным взглядом, словно я сейчас под корень срезала все, существовавшее у них до этого, личное пространство. Ну конечно - как это грязнокровка посмела заявиться на расстоянии меньше километра от аристократов! Мне просто необходимо помириться с Блейзом - долго я не вытяну. Окончив трапезу, поднимаюсь в комнату, свериться с расписанием. Мои глаза с ужасом натыкаются на травологию, как на зло значащуюся первым уроком. Черт. И с кем мне теперь прогуливать? Неужели придётся пойти? От одной мысли о нахождении в теплице становилось дурно. Нет, одна или с Забини, но на урок я не пойду. Что уже, прогулять что ли самостоятельно не сумею? Заодно, будет лишний час на то, чтобы поспать. Этим и займусь. *** На этот раз пробуждение вышло удачнее. Сны не снились - днём они никогда не приходят, - тревожности я не ощущаю. Вряд ли эти несколько десятков минут дополнительного сна заставили меня выглядеть лучше, но в вот чувствовать - вполне. Полагаю, урок уже закончен, так что спускаюсь вниз по лестнице, минуя гостиную и выходя в коридор. Из кабинета в кабинет снуют разных возрастов ученики, пытаясь успеть на нужный урок или, наоборот, по какой-то нелепой случайности опоздать. Я из последних сил пробираюсь сквозь людей, потому что было бы неплохо попасть сегодня на магловедение. Выходит паршиво - несколько раз перво и второкурсники с чувством наступают мне на ногу, а старшекурсники в сердцах отталкивают к стене. Не то, чтобы они это делали конкретно из-за меня - пострадали многие, но, увы, выживает сильнейший. И это, безусловно, не я. Сдавшись, прибиваюсь в конец коридора, к окну. Переждем. Как обычно, собственно говоря. Ничего не подозревая, стою, уткнувшись глазами в корешок учебника, с внезапно нахлынувшим интересом изучаю структуру переплёта ветхих книжных страниц, когда чья-то массивная рука опускается мне на макушку. Я, по инерции, резко вздергиваю голову, натыкаясь глазами на знакомое лицо. Увидев эти угловатые, но все равно, до жути умилительные черты, я теряюсь, с минуту испытывая желание то ли стоять вот так вот всю жизнь, то ли, в эту же секунду, мигрировать куда-нибудь в другую страну. Голова Седрика Диггори возвышается, кажется, в метре надо мной - какой вообще у этого парня рост? - а само его туловище находится в какой-то непозволительной близости. Точнее сказать, расстояние-то между нами весьма позволительное, но не для него. Не знаю почему. Пока не решила. Разом вспоминаются всякие Блейзовские догадки и разговоры, от чего становится неприятно, и как-то истомно тягостно на душе. Самое страшное, что я и сама не могу сказать, хочу ли я, чтобы Забини оказался прав, или нет. — Привет, — здоровается пуффендуец, кротко, неуверенно улыбаясь. — Как ты? Я повожу плечами, намереваясь ответить нечто вроде «бывало и лучше» или «паршиво», но потом вспоминаю, что пора бы прекращаться жаловаться каждому встречному на своё состояние. Неважно, внешним видом или словами. — Отлично. А есть сомнения? Диггори молчит пару секунд: — Ты очень быстро ушла после матча, хотя Тамсин мне сказал, что ты была непротив увидеться. Да и когда... — он прочистил горло и отвёл взгляд. — Когда появились эти дементоры, ты выглядела как-то иначе. Что-то случилось? Я отвечаю мгновенно, не моргнув и глазом: — Все в порядке. Я просто слегка напугалась. Думаю, мне было не до встреч. Диггори кивает: — Хорошо. Вернее, ничего хорошего в том, что ты напугалась. — он, по своему обыкновению, взъерошивает темные волосы. — Да и в том, что мы не встретились. Просто Дамблдор сказал, что Дементорам будет запрещено подлетать так близко к школе. Где-то я это уже слышала. В прошлый раз не сработало, кажется. Я коротко киваю, краем глаза замечая, как Диггори делает маленький, незаметный шажок вперёд. Почему-то, от этого незначительного действия у меня припирает дыхание. Зачем он это сделал? — Где твой друг? — как-бы невзначай интересуется пятикурсник. Надеюсь, что незаметно, стискиваю челюсти. Хотела бы я знать. — Отошёл. Скоро вернётся. Наверное. Шатен кивает, с намеком на понимание. В коридоре шумно, я говорю на очевидно пониженных тонах, но Диггори все равно меня слышит, а я слышу его. Внезапно, он протягивает руку и аккуратно касается моего локтя. Пальцы его кажутся какими-то слишком горячими, я чувствую обжигающее тепло даже сквозь плотную водолазку - у него температура или мне просто холодно? Тем не менее, скидывать его пальцы я не хочу. У меня есть парочка вопросов к самой себе. — Эсми, — мягко начинает Седрик. И вправду. Уже тринадцать лет как Эсми. — Я тут подумал, может... — голос парня тихий, по-наивному вкрадчивый. Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что ощущаю от столь интригующего начала. — Мисс Даниелевская! — мое имя эхом разносится по коридору, внушительно отталкиваясь от мрачных прямых стен, и, очевидно, не в исполнении пуффендуйца. Я оглядываюсь, отмечая, что вокруг почти никого не осталось - как это я упустила данную деталь? - а ещё замечаю весомую фигуру, облаченную в темный готичный плащ, в нескольких метрах от нас. Снегг. Слизеринский декан мгновенно подлетает к нам, придирчиво осматривает пуффендуйца с ног до головы, а затем окидывает пальцы парня, все ещё цепляющиеся за мой локоть, многозначительным взглядом. Седрик тут же убирает руку. Кажется, ему некомфортно в обществе нашего многоуважаемого зельевара. Ещё бы - он же не слизеринец. Лично я не чувствую даже малейшего напряжения. — Мистер Диггори, — Северус вглядывается в лицо пуффендуйца, как если бы пытался найти в нем ответы на все вопросы человечества. — Настоятельно рекомендую вам пройти в класс. Я удивленно приподнимаю брови, что не укрывается от цепкого взора мужчины, так что тут же следуют разъяснения: — Урок начался три минуты назад. Диггори шумно выдыхает, явно не ожидав, что время, оказывается, летит настолько быстро - да я и сама, мягко скажем, в замешательстве, - потом коротко кивает: — Увидимся. — бросает он мне уже на пол пути, чтобы развернуться. — Я бы, на вашем месте, не зарекался. — сдавленно произносит профессор, уверена, только больше запугивая пятикурсника. Наверное, лишь слизеринцы разглядели бы на лице учителя неподдельную ухмылку. Ну или просто интеллектуально развитые и внимательные люди, вроде меня - к этому змеиному стаду я себя не причисляю. Когда Седрик скрывается, Снегг едва заметно кивает мне в конец коридора, из которого пришёл: — Пройдемте, мисс Даниелевская. Я замешкалась. Мне совершенно в другую сторону. — Но, сэр, у меня сейчас магловедение. Зельевар несколько секунд смотрит на меня сквозь суженные веки, потом выдаёт: — О, поверьте, Эсмеральда, я знаю ваше расписание. Иногда, даже лучше, чем вы. Если у меня и есть какой-то повод свято ненавидеть профессора, так это то, что он обожает говорить загадками. А я такое не люблю. Делать нечего, придётся идти за ним. Во всеобщей тишине стук наших каблуков сливается воедино, звуча как-то слишком громко, слишком торжественно. Ощущение, будто иду на казнь какую-нибудь. Или похороны. Чёрная мантия профессора деловито развивается, приподнимаясь с каждым шагом, придавая мужчине вид загадочный и пронизывающе строгий. Мы плутаем между стен, спускаемся ниже - к подземельям, наконец, спустя, наверное, десяток минут, оказываемся перед тёмной деревянной дверью, ведущей в кабинет слизеринского декана. Северус со скрипом открывает ее, пропуская меня вперёд. Здесь я уже была, поэтому не нахожу ничего интересного - привычный стол у дальней стены, полки с многочисленными пробирками, травами, законсервированными частями растений и не только растений, которые могли бы пригодиться в варке зелий. Все такое темное, мрачное, пробирающее до мурашек. Запах тут стоит сырой и тяжелый, но я привыкла. За три года на слизерине и не такого нанюхаешься. В общем, все, как в кабинете зельеварения. Кроме одного экспоната. На старом диване у стены, накрытым темно-зелёной шалью, с по привычке спокойным выражением лица, сидит Блейз Забини, закинув ногу на ногу, уставившись в потолок. Я с силой кусаю нижнюю губу и отвожу взгляд. Компания интересная. Испанец находит меня взглядом и слегка хмурится. Недоволен? Удивлён? Разочарован? Может быть, он в смятении? Или до сих пор не понимает, что происходит? По нему невозможно определить. — Поднимитесь пожалуйста, мистер Забини. — проговаривает Северус, садясь за свой законный стол. Я подхожу ближе к профессору, стараясь не смотреть, как слизеринец за моей спиной непринужденно выпрямляется, и неспешно делает эти злополучные шаги, которые нас разделяют. — Вы что-то хотели, профессор Снегг? — интересуется Блейз. Зельевар молчит. Я исподтишка оборачиваюсь на, стоящего в паре дюймов, друга, и тут же отвожу взгляд, когда натыкаюсь на его темные сверлящие глаза. Тоже подсматривает, гад. Все это перерастает в крайне неловкую паузу, и я пару раз кашляю, напоминая о себе. Наконец, профессор произносит: — Я получил интересную информацию, — Снегг по привычке растягивает слова, делая речь более жуткой и томной. Мне, впервые за все нахождение здесь, стало действительно неуютно. — От одного из ваших преподавателей. Так. Так-так. — Смелюсь предположить, что, последнее время, вы не получаете школьную программу в полном объеме. А вот это уже страшно. Действительно, страшно. Я не настолько тупая, чтобы не понять, о чем он говорит, но пока очень не хочется этого признавать. Вдруг мне только кажется? Знаете, как во всяких детективных романчиках: человек запугивает кого-то, дабы выудить информацию, делая вид, что все уже знает и просто предоставляет шанс жертве признаться самому. Жертва же, в свою очередь, так себя накручивает, что воистину выкладывает все карты подчистую. Ход очень клишированный, но, несомненно, гениальный. Я на него не поведусь. Поэтому просто, подключив все свои актёрские навыки, с пустым лицом смотрю на говорящего. — Что вы имеете в виду? — решается спросить Забини. Снегг приподнимает уголок рта. Яростью от него не веет. — Профессор Стебль пожаловалась, что давно не наблюдала лично вас двоих на своих уроках. Умоляю, пусть вашим объяснением будет нечто вроде: «Мы освоили зелье невидимости и, на самом деле, присутствовали на каждом занятии». В таком случае, я с удовольствием, прямо сейчас, поставлю вам «превосходно» по своему предмету. Что-то падает внутри. Быстро, решительно, наверняка, с криками «помогите». Вероятно, какой-нибудь внутренний орган решил отцепиться от своих законных сосудиков, и опробовать на себе весь вкус свободного падения. Ощущения неприятные - надо будет попросить свой организм больше так не делать. Хоть я и сама догадывалась, о чем будет разговор, к произношению этого вслух я явно была неготова. Вроде понимаешь, что бояться особо нечего - подумаешь, узнал о прогулах, - а все равно, скотина, страшно. Прознали. Заметили. Как стыдно-то. Даже прогуливать разумно не получается. Кажется, профессора все это лишь забавляет. И вправду - он же плевать хотел на то, сколько человек посещает какую-то там травологию. Его долг - донести до нашего сведения то, что с такой беспечностью прогуливать больше не получиться. Мы снова молчим. Это превращается в традицию, нет? — Я не дождусь вменяемых причин и объяснений? Забини прочищает горло, и я с удивлением, уже не стесняясь, смотрю на него - неужели что-то скажет? И вправду, испанец открывает рот, звуча до предельного спокойно и независимо: — А не будет объяснений, профессор. Травология - предмет неважный, и абсолютно не нужный, ни мне, ни Эсмеральде. — он пальцем указывает в мою сторону. — Не думаю, что вы можете говорить за мисс Даниелевскую. — Могу. — резко обрывает слизеринец, видимо, забыв, где находится. По глазам его заметно, что сказал он это совершенно непреднамеренно - Забини не собирался звучать так грубо. Снегг приподнимает такие же чёрные, как и волосы, брови, в ожидании продолжения. — Мы не ходили на него, потому что он нам не понадобится. Это элементарно. — Вы не можете заявлять, что вам понадобится в будущем, а что нет, Блейз. Вы этого не знаете. Будущее размыто и неопределённо. Забини хмыкает: — Скажите это детишкам английской аристократии, у которых вся жизнь расписана посекундно. Сами ведь знаете. Лицо зельевара окрашивается тенью заинтересованности: — Травология - часть школьной программы, мой дорогой друг. Это база, которую необходимо осилить всем. — А кто сказал? — я чувствую, что парень раскаляется. Знаю, что спорить с собственным деканом небезопасно, и, было бы неплохо друга остановить, пока не поздно, но мне слишком интересна развязка всей этой дискуссии. — Мы учимся по какой-то доисторической системе, сотни лет - никаких корректив. С чего мы все решили, что это так уж необходимо? — Это решаем не мы, а люди постарше и поумнее, возможно, даже меня. — У людей «постарше» прогрессирует маразм, а все, кто «поумнее» сходят с ума. Хотите идти по стопам шизофреников и маразматиков? Пожалуйста. Но, если быть честным, это не совсем мое. Ни один ученик Хогвартса, осмелься он так разговаривать с самим Северусом Снеггом, не остался бы в живых. Даже слизеринцы, у которых есть явные привилегии, такого не допускают. Но тут, кажется, Забини диктует правила. — Вы утрируете. Если вам не даётся предмет, это не значит, что необходимо вешать всех собак на тех, кто поставил его вам в расписание. — У меня нет проблем с травологией, кроме одной - она мне не нужна. Ага. Это мне она не даётся, но я молчу. Парадокс. — Ну так, если нет проблем, почему же нельзя просто на нем поприсутствовать? От вас не убудет. — Не хочу тратить лишний час своей жизни на бесполезные вещи. — И что же вы делаете вместо? Блейз стушёвывается. Действительно, что же мы делаем? Чаще всего, спим. Вернее, я сплю. А ещё читаю. А Блейз рисует и курит. И вот попробуй объясни это собственному профессору. — На саморазвитие. И другие предметы. Более важные. Смешно. Северус едва заметно ухмыляется: — Во первых, спасибо за честность. Во-вторых, вы очень умный молодой человек, Блейз Забини. — он пару раз постукивает пальцами по практически черной столешнице. — Умный, но пока глупый. Забини поводит плечами, на этот раз ничего не оспаривая. — Тем не менее, правила есть правила. Вы обязаны присутствовать на уроке - нужен он вам или нет. Тут, не успевает профессор договорить, за моей спиной раздаётся настойчивый трёхкратный стук. После этого, не дожидаясь ответа, дверь открывается. Я не оборачиваюсь, мой взгляд прикован лишь к часто дышащему Блейзу. — Добрый день, — кивает профессор вошедшему. — Мистер Малфой. Здесь уж я резко выворачиваю голову настолько, насколько это возможно, едва не повредив шею. И вправду - в дверях, как по волшебству, материализовался всем известный блондин. Непонятно, правда, какими судьбами. Ничего, сейчас выясним. Вряд ли же он пришёл просто постоять, да ещё и во время урока, правильно? — Вижу, вы заняты, профессор. Могу подождать за дверью. — произносит Малфой, отлично отыгрывая учтивость. — Нет-нет, постойте. — неожиданно останавливает парня зельевар. — Вы как раз кстати. К какой это, прошу прощения? Может быть, я чего-то не понимаю, или не вижу полной картины, но, насколько мне известно, Малфой в данную ситуацию отнюдь не вписывается. Не вижу объективных причин для его нахождения в рамках этого помещения. Драко, не утруждая себя выпрашиванием приглашения, подходит к столу, но встаёт, почему-то, на стороне профессора - лицом к нам. Снегг на это никак не реагирует. Занятно. — Скажите, мистер Малфой, — Северус поворачивается в сторону слизеринца, обнажая нам свой вытянутый профиль, с длинным, увенчанным заметной горбинкой, носом и серой, словно с возрастом потухшей, кожей. Хотя, если так рассудить, профессор ведь не то, чтобы особенно стар. — Вы же, наверняка, заметили, что двое этих учеников, с определённой - я бы даже сказал, слишком частой, - периодичностью, отсутствуют на уроках? Преподаватель указывает на нас изогнутым пальцем. Малфой, наконец-то, переводит взгляд со своего горячо любимого профессора, на нас - простую челядь. Он едва пробегается глазами по, до сих пор слегка распаленному, Блейзу. Затем щурится и, весьма открыто, останавливает взор на мне. Рассматривает мой облик несколько секунд, словно пытаясь определиться, помнит ли он меня вообще, или нет. Потом говорит: — Да. Заметил. Снегг удовлетворенно кивает. Ещё бы. — И что вы думаете? — По поводу чего? — блондин снова неотрывно смотрит на учителя, как если бы нас с Блейзом даже не существовало. — По поводу прогулов: допустимо это или нет? Мнения разделились. Рассудите же нас. Я едва не прыскаю вслух. Вот кому-кому, а этому упырю судить свои дела житейские я бы точно не доверила. Драко, кажется, энтузиазма не разделяет. Он деловито поправляет рукава, и без того безупречно сидящей, мантии, потом делает вид, что пребывает в раздумьях, и, в конце концов, декларирует: — Что касается меня - я считаю прогулы непростительным упущением. И это оскорбительно. Как по отношению ко мне самому, как к самодостаточной личности, так и по отношению к учителю. — я бесчисленное количество раз закатываю глаза, как только он открывает рот. — Индивидуально я не стал бы пропускать уроки. Уверен, знания, которые нам дают, мне пригодятся. Надо же. Как с листа. Я смотрю на Блейза и понимаю, что он думает о том же. Эх, послушала бы Трелони, что, на самом деле, на ее уроках он не балду пинает и над сокурсниками издевается, а, оказывается, знания получает - вдруг пригодятся. — Но что касается этих двоих, — блондин, как-бы презрительно, но без должного отвращения - все-таки, при взрослом человеке разговор ведём, - поводит пальцем куда-то в нашу сторону. — Мне, если честно, без разницы, сколько времени они уделяют учебе. Экзамены сдавать всем одинаковые. Это будут исключительно их проблемы. — И наша ответственность. — добавляет Забини, без стеснений, соглашаясь. — Не волнуйся за нас, об экзаменах мы позаботимся. Сами. Драко пожимает плечами: — Я и не волнуюсь. Мне совершенно нет до этого дела. Ну конечно, нет ему дела. Небось, спит и видит, как я заваливаю травологию и вылетаю из школы к чертовой матери. — Ну, а что касается предмета профессора Стебль, — многозначительно продолжает блондин, после небольшой паузы. — То, если уж на то пошло, мы не прошли ничего принципиально нового. Никогда не думала, что скажу это, но меня порадовали слова Малфоя. Если они правдивы, конечно. Ничего нового не прошли - значит, нагонять будет проще. Хотя, не то, чтобы я собиралась, на самом-то деле. — Благодарю за высказанное мнение, мистер Малфой. — подытоживает Снегг. — А теперь, позвольте поинтересоваться, зачем вы пришли? Драко спокойно отвечает: — Вы нужны в кабинете древних рун. У них там что-то случилось, что именно, ручаться не берусь - не знаю. — Это срочно? — как-бы на всякий случай, уточняет зельевар. Малфой пожимает плечами: — Понятия не имею. Декан выпрямляет спину, устало упираясь локтями в стол: — Значит, подождут. Вы можете быть свободны, Драко. Слизеринец, не тратя силы на прощание, выходит из кабинета. Дверь громко и однозначно оповещает об его уходе. Слава Мерлину. Северус потирает переносицу: — Вы же, наверняка, сами понимаете, что мне нет никакого резона вас наказывать. Мы переглядываемся. Это, конечно, очевидно, но, почему-то, концепция «проступок-наказание» казалась какой-то привычной и, в какой-то степени, виделась в роли правильного и справедливого окончания всей ситуации. Но, видимо, не сегодня. — Но я должен. А, нет, ложная тревога. Сегодня. Забини шумно выдыхает: — Сколько очков снимите? Северус ухмыляется: — Пожалуй, штук пять. Потрясающе. Наказание, которого мы явно не заслуживаем. Пять очков за практически половину учебного года прогулов - ничто. — А ещё? — спрашиваю я, наверное, впервые за сегодня открыв рот. Декан делано удивляется: — Ни разу не слышал, чтобы ученики сами требовали себе увеличить наказание. — Должен же быть какой-то подвох. — отвечаю. — И он есть. — не скрывает Снегг. — У вас два варианта. Мы с Забини внимательно слушаем, не перебивая. — Первый: вы будете помогать мадам Помфри в Больничном крыле. Чистить утки, перебирать лекарства, убираться за больными. — профессор произносит это с такой интонацией, словно заведомо знает, что никто в здравом уме этот вариант не выберет. — Второй: факультатив по травологии. Дополнительные занятия. Индивидуальные. С миссис Стебль лично. Я буквально физически почувствовала, как ноги приросли к полу. Все. Я отсюда больше не выйду. Наверное, это даже неплохо - не придётся идти на эти занятия. Может, мыть утки - не так уж и плохо? — Сколько? — интересуется Блейз. Снегг на мгновение задумывается: — Скажем так. Одна прогулянная неделя - одно занятие. Вычисления никогда не были моей сильной стороной, поэтому мне вот это все ни о чем не говорит, но, подозреваю, что три прогулянных месяца влетают нам в кругленький срок. Забини округляет глаза: — Мы не ходили на урок почти три месяца. Три месяца - это примерно тринадцать недель. То есть тринадцать занятий? — То есть тринадцать занятий. По три в неделю. — подтверждает профессор. Это уже точнее, и это мне не нравится. Торчать три рабочих дня из пяти - выходные я на это тратить не собираюсь, - в душной теплице просто не в моих силах. — А можно по два? — надеясь на чудо, спрашиваю. Северусу, по большому счету, все равно: — Можно и по два. — Хорошо. — Забини рядом со мной усердно загибает пальцы. — По два занятия в неделю, с учетом того, что их тринадцать - это шесть с половиной недель. То есть, примерно полтора месяца. Забавно, как никто даже не вспоминает про первый предложенный вариант. Может, ещё не поздно? — Нам работать до Рождества? — спрашиваю, зная, что не хочу слышать ответ. — Именно. И даже больше. Еле удерживаюсь, чтобы не ударить кого-нибудь прямо сейчас. Себя, например. Ибо нечего. — Итак, вы согласны? — наконец интересуется зельевар. — А у нас есть выбор? — спрашивает Блейз. Есть, конечно, но разнообразие оставляет делать лучшего. — Нет, если быть честным. — прямолинейно отмечает Снегг, поджав губы. — Значит согласны. — машет рукой Забини. — Прекрасно. Передам записочку профессору Стебль. — декан подтягивает к себе перо и пергамент. — Один нюанс. Занятия у вас будут в разные дни. Ещё лучше. — Почему? — спрашиваю я, пытаясь не выказывать весь испытываемый дискомфорт. Давайте ещё с лучшим другом нас разделите. Мы же и так в шоколаде. Северус пожимает плечами: — Профессор говорит, она вам не доверяет. Вместе вы не будете работать в той мере, в которой должны. Не будем. В этом, вроде как, и смысл. Мы туда наказание пришли отбывать, а не учиться всяким травологиям. Это, как-бы, акт не добровольный. Забини прикрывает глаза, потом, открыв их, долго смотрит на меня. Он понимает, о чем я думаю. А думаю я том, что в одиночестве, один на один с тепличными растениями, я просто не выдержу. Завяну в первый же день, вместо цветочков. Тем не менее, я вынуждено киваю: — Ладно. Дополнительные, так дополнительные. Северус хмыкает. Испанец смотрит на меня слегка удивленно, несмотря на то, что понимает, что это не более, чем вынужденная мера. Делать, в общем-то, нечего. Наверное, это очередное, подброшенное судьбой, испытание. И будет странно если я, пережив вагон и маленькую тележку всяких смертельных поворотов судьбы, сломаюсь на обычных дополнительных по нелюбимому предмету. Мы выходим из кабинета декана одновременно, оказываясь в вечно тёмных слизеринских подземельях. Урок, наверняка, в самом разгаре, поэтому коридоры безоговорочно пусты. Интересно, а это непосещение нам засчитают за прогул? Нога в ногу проходим пару шагов, затем Забини замедляется. Удивительно, но секунду назад я хотела сделать то же самое, хотя, все-таки, я замираю, недоумевающе смотрю на испанца: — Почему остановился? Забини не двигается с места, неотрывно глядя мне в глаза. Лицо его стало каким-то понурым, грустным и излишне задумчивым. — Нашёл время для размышлений. Пойдём уже - урок идёт. — наставническим тоном говорю я. На слизеринца это не действует. Он продолжает молча стоять и вглядываться куда-то мне в душу. Бессмысленное занятие - вглядываться некуда. Когда я уже хочу развернуться и пойти без него, Блейз срывается с места, быстрым шагом преодолевает расстояние между нами и хватает меня за запястье, резко потянув на себя. Через мгновение, я уже приникают головой к груди друга - сегодня на мне обувь на плоской подошве, так что, оказалось, Забини на пару дюймов выше меня, - обтянутой серой жилеткой, а его руки плотно скреплены на моей спине. Я чувствую физическое тепло его ладоней, и от этого ровно такое же тепло, только косвенное, неощутимое, разливается по телу. Словно ледник, который начал таять, после бесконечных лет пребывания в одном агрегатном состоянии. — Долго у меня не получилось тебя игнорировать. — со смехом выговаривает мулат. — Выдержка никакая. Огромное спасибо генам, воспитанию и характеру Блейза Забини за его никчемную выдержку. Помогло безмерно. — А ты пытался? — спрашиваю, сильнее прижимаясь щекой к другу. — А ты не заметила? — вопросом на вопрос отвечает слизеринец. Хочется сказать что-нибудь едкое, но я воздерживаюсь. Кольцо рук на спине ослабевает, и я отстраняюсь. Забини делает шаг вперёд, и прикладывается своим лбом к моему: — Прости. Не следовало мне поднимать тему, которая тебе неприятна. Я выдыхаю. Действительно не следовало. — Брось. Это я слишком остро воспринимаю обыденные вещи. — Ну, или так. — соглашается Забини, ловит мой укорительный взгляд и громко смеётся. — Ладно, пойдём. Профессор Снегг сказал мне, когда забирал, что с этого урока нас отпросили. Можно не торопиться. Я киваю. Мы с Блейзом, по традиции, торжественно покидаем слизеринские коридоры. *** — Как тебе идея лечь спать осенью? — как-бы невзначай интересуется друг, когда время начало близиться к полуночи. В гостиной остались только либо слизеринцы с повышенной самоотверженностью, в силу юношеского максимализма, стойко игнорирующие всякий режим сна, либо старшекурсники, в силу огромной нагрузки по учебе, доделывающие бесконечные домашние задания. А ещё я и Блейз, просто сидящие на центральном опустевшем диване, напротив камина. У нас особой причины нет. Морщусь, будто ничего абсурднее испанец никогда не говорил: — Звучит, как худшая сделка на свете. — Зато, утром это окажется лучшей из, совершенных тобой, авантюр. Время почти полночь. Почти начался новый день. Почти зима. Через пару десятков минут наступит декабрь. Я не совсем понимаю, куда, а главное - зачем, летит время. Казалось бы, примерно неделю назад я рассказывала Малфою об истории Хэллоуина - это воспоминание заставляет поёжиться, так близко к этому кровоснобу я давно не стояла, - а сейчас на дворе уже самый основательный конец ноября. — Завтра, между прочим, не выходной. — учтиво, но не бессмысленно напоминает Забини. Я понуро выдыхаю. Не выходной. У нас вообще они когда-нибудь бывают? Последнее время начала замечать, что живу от конца одной недели, до конца следующей. Существование состоит из периодических походов в Хогсмид по субботам, и воскресений, которые я, в большинстве своём, не помню, потому что весь день сплю. Плюс эти дополнительные, которые, как передал профессор, должны начаться со следующей недели. А ещё, я только что вспомнила, что не доделала эссе по астрономии. Блеск. — Когда у тебя первая травология? — интересуюсь я, подминая под себя ноги. Блейз выводит пальцем узоры на, обшитых изумрудным бархатом, подлокотниках дивана: — Во вторник. А у тебя? — В среду. Мы одновременно выдыхаем. Хуже индивидуальных занятий по травологии могут быть только индивидуальные занятия по травологии без Забини. — Странная осень. — тихо произносит слизеринец, переведя взгляд на дрова в камине, мирно потрескивающими в такт ритмичному танцу огня. — Какой мир, такая и осень. — меланхолично протягиваю, на секунду оборачиваясь к любимому окну. На удивление, столик под ним занят какой-то шестикурсницей, стремящейся, во что бы то ни стало, доделать какую-то там свою работу. Поразительно - она же, наверняка, видела, кто обычно сидит на этом месте. И не противно? Хмыкнув, кладу голову на плечо парня. Спать не хочется.